Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

И, кажется, она знала, о чем говорила – пехотинцы вдруг расступились, подчиняясь приказу, и освободили дорогу для рыцаря в ярко-голубом плаще и войлочном подшлемнике, украшенном золотой сеткой. Все тело рыцаря с головы до ног, словно чешуя, покрывала серебристая кольчуга, судя по виду, очень хорошего качества и вовсе не из дешевых, на поясе его висел длинный меч с широким перекрестьем и пылавшей золотом рукоятью, таким же золотом отливали и шпоры. Рыцарь был без щита, – но плащ его и лазоревую попону коня украшали изображения все той же чаши. Понятно – герб, все равно что номер на авто – запросто можно установить владельца.

Смуглое, с острой черной бородкой и породистым, с небольшой горбинкой, носом, лицо незнакомца излучало уверенность и какую-то злую силу, во всем его облике, в манере держаться и говорить сквозило презренье к простолюдинам, за которых он явно принимал и паломников… впрочем – далеко не всех.

– Наконец-то я вас нашел, любезные мои племянники, – ухмыляясь, громко произнес рыцарь. – Не устали еще от меня бегать? Я так, разрази вас дьявол, устал!

– Кто вы такой, уважаемый синьор? – выступил вперед Марко. – И чего хотите от нас?

– Я не с тобой разговариваю, детеныш… – с недовольным прищуром всадник выпятил нижнюю губу и, обернувшись, махнул рукой воинам. – Перебейте всю эту чернь!

– Стойте!

Бросив поводья ослика, Аньез проскользнула меж Ремезовым и Убоем, и, встав перед рыцарем, молитвенно сложила руки:

– Молю вас всеми святыми, дядюшка, не причиняйте этим добрым людям зла! Мы с братом пойдем за вами туда, куда вы укажете… – девчонка повернула голову. – Скажи им, Марцелин!

– Ну, еще бы! – скривившись, незнакомец неожиданно захохотал, отчего лицо его стало напоминать мерзкую физиономию проматывающего добычу пирата. – Еще бы вы со мной не пойдете, племяннички… Я не пойму, что мы тогда стоим?

– Дядюшка, – подбежав к всаднику ближе, Аньез схватилась за стремя. – Обещай мне не трогать этих людей.

– Да нужны они мне, – поворачивая коня, лениво отмахнулся рыцарь. – Эй, дайте девчонке лошадь, да и парню тоже. Надеюсь, ты больше не собираешься делать глупостей, Марцелин?

– Если ты обещаешь…

– Да не буду я их трогать, сказал уже! Мы и так уже потеряли здесь много времени, чтоб еще тратить его на каких-то бродяг! Труби в рог, Гвидо, едем.

Резкий звук охотничьего рожка разорвал небо, звякнули кольчуги, заржали лошади – и вся кавалькада, всадники и пешие, быстро подалась вниз, в долину, прихватив с собой брата и сестру – Аньез и Марцелина.

– Сдается мне, мы многого не знали об этой парочке, – глядя вслед воинам, тихо протянул Кондратий Жердь.

– Думаю, господин, нам не стоит сразу же идти за ними следом, – осторожно предупредил Осип.

Павел вскинул глаза:

– А почему бы и нет? Чего тут ждать-то? К тому же я вовсе не уверен, что нам по пути.

– А хорошая девчонка эта Аньез, – поудобнее перехватив посох, неожиданно улыбнулся Кондратий. – Добрая. Ишь, как за нас вступилась. Не зря ты, Марко, с ней…

– Что – я с ней? – юноша обидчиво вскинулся. – Мы просто говорили…

– А еще – пели песни!

– Нет, все же она добрая, ишь, как за нас вступилась. Другая бы…

– Главное, что дядюшка ее послушал, по виду сказать – тот еще черт!

В подробностях обсуждая случившееся, путники не торопясь зашагали вниз по тропе, пробираясь сквозь заросли акаций и олеандров. Впереди лежала узкая, с оливковыми рощами и дубравой, долина, а дальше, за сиреневым перевалом, покрытым туманным небом – Рим. С каждым шагом настроение пилигримов становилось все веселее, еще бы, ведь никого из них уже могло б и не быть. Легко отделались, что уж, да и конец пути близок. Кондратий Жердь уже затянул какую-то веселую и чрезвычайно похабную песню, что так любят петь деревенские парни, вгоняя в краску на самом-то деле ничуть не смущающихся дев, Осип подпоясался самым красивым и дорогим кушаком из тех запасов, что всегда носил с собою, даже недалекий Архипов Вол да Убой – и те улыбались чему-то. Один лишь толмач Марко – грустил, вспоминая голубые глаза юной девы. Свидятся ли они еще раз с Аньез хоть когда-нибудь? Один Господь Бог знает.

Глава 8

Павел и рогатый муж

Осень 1243 г. Рим. Трастевере

В Риме путникам повезло: вспомнив советы Аньез и Марцелина, они сняли недорогой пансион в районе Трастевере, за Тибром, на самой окраине близ ворот Святого Панкратия и заросшего густым кустарником и соснами склона холма Джаниколо. Кривая и тенистая улочка, типично средневековая, узенькая, словно коридор в пассажирских вагонах польской постройки – двум тучным людям разойтись проблематично – крошечный (три метра на пять) живописный дворик, огражденный от улицы довольно высокой, сложенной из дикого камня стеной с крепкими двустворчатыми воротами, сам дом – трехэтажный, из золотистого травертина, тоже, как и улочка, узкий, в два вечно закрытых ставнями оконца и стенами, по самую крышу увитыми густым пыльно-зеленым плющом. Во дворе располагалась маленькая кухонка, а на первом этаже дома, с выходом на улицу – скобяная лавка, в которой обычно ночевали двое хозяйских слуг – старый седой дед и шустрый – лет двенадцати – мальчик. Старик Люченцо охотнее откликался на кличку Матрос и не упускал удобного случая рассказать о том, как служил в молодости на небольшом каботажном судне, «изведав все воды от Марселя до Палермо». Мальчик – Кьезо – типичный «гаврош», или, как их называли в Риме – «джаниколезе»: черноволосый, темноглазый, тощий, скудной одежонкой своей – рваные, до колен, штаны и куцая безрукавка – больше напоминавший бродягу, нежели слугу из вполне достойного дома, каковым, несомненно, считалась «Читта Франдолини», пусть даже только в соседских глазах. Франдолини – так звали хозяев: Амедео – низенького кривоного синьора лет сорока с лысой, обрамленной легкомысленными кудряшками, головой и потными руками, его дражайшую супругу Франческу – молодую даму в полном соку, кстати, что не так уж типично для Рима – натуральную (впрочем, очень может быть, что и крашеную) блондинку с карими чувственными глазами и небольшой – предмет постоянного уничижения – грудью. На взгляд Павла, Франческа была очень даже ничего, правда, так вовсе не считал хозяин, постоянно заглядывавшийся на соседку-булочницу – вот уж у той-то была гру-удь! Арбузы! Сия мощная, что уж там говорить, женщина с пышными бедрами и крепким телом, как сразу почувствовал Ремезов, представляла собой предмет тайного вожделения кривоногого Амедео Франдолини, окромя владения скобяной лавкой, еще и сдававшего в наем третий этаж дома.

Шестеро «пилигримов», правда, там разместились с трудом, зато вышло недорого, к тому же и до Ватикана – всего-то с полчаса вдоль реки неспешным шагом. Ну, пусть – минут сорок. Столовались постояльцы здесь же, во дворике, у кухни, куда, по приказанью хозяина слуги вытащили узкий, сколоченный из толстых досок стол, судя по его виду, помнивший еще времена консульства Цезаря. На столовании настоял сам синьор Франдолини, отбивая клиентов у близлежащих таверн, кои, сморщившись, характеризовал как сущие вертепы, сразу же вызвав нездоровый интерес Осипа и Кондратия.

Да, у занимавших второй этаж хозяев еще имелись дети: мальчик и девочка, маленькие – лет пяти-шести. Спали малыши плохо, часто плакали, и синьора Франческа частенько отправляла их гулять под присмотром Матроса и Кьезо. Гуляли обычно на площади у церкви Святой Марии ин Трастевере, к удивлению Павла, имевшую примерно такой же вид, как и много веков спустя. Фонтан, правда, был другой, да и площадь вовсе не имела привычного, притягивающего туристов, вида, впрочем – она и так смотрелась довольно миленько, особенно разросшиеся, оккупированные многочисленными пьяницами, кусты.

Переночевав, путники сразу же в первый денно отправились в город, и вовсе не только потому, что Ремезову не хотелось тратить время даром, просто другое их поведение неминуемо вызвало бы подозрение хозяев – к чему явившимся из далекого далека пилигримам сиднем дома сидеть? Надо успеть всем святым местам поклониться, замолить грехи, испросить милости и удачи.

Вот и бродили, искали подходы-выходы, ждали – насколько удалось узнать, папы сейчас в Риме не было – отъехал на север, возрождать пресловутую Ломбардскую Лигу – союз североитальянских коммун и понтифика против императора Фридриха, кстати, не так давно в очередной раз проклятого и отлученного от церкви, что вовсе не мешало ему здравствовать, заниматься искусствами, наукой и вести весьма успешные войны. Утешало пока одно – папа очень скоро должен был явиться, его ждали к дню святого Франциска – четвертого октября, до чего оставалось чуть меньше недели. И за это время нужно было найти подходы в папскую канцелярию, для чего нужна была бы важная причина, лучше – выдуманная, не говорить же каждому встречному о тайном поручении великого монгольского хана!

Рим середины тринадцатого века, конечно же, вовсе не напоминал тот прекрасный город, где Павел некогда провел с Полиной такие чудесные дни, наверное, самые лучшие в его непростой жизни. От античности уже остались лишь только развалины да нелепо торчащие останки зданий, части которых раскрадывались и использовались в качестве стройматериала каждым, кто только мог себе это позволить. По сути, какого-то сильного самоуправления, коммуны, в Риме сейчас не было, город делили соперничающие между собой банды баронов, понатыкавших тут и сям нелепые, но неприступные дома-башни. Еще не начался Ренессанс, хотя первые ростки его уже начинали проклевываться в богатой Флоренции, где – как и по всему северу – набирали финансовое могущество первые буржуа, в Вечном городе все еще было не так, еще не появились чудом Господним гении Микеланджело, Рафаэля, Бернини, еще не были созданы прекрасные площади, палаццо, фонтаны, римские форумы заросли травой, у колонны Трояна торговали рыбой, Колизей превратился просто в крепость, а мавзолей Адриана – нынче замок Сант-Анджело – не только в крепость, но еще и в тюрьму. На месте прекрасной барочной площади Навона (бывший стадион Домициана) простиралось заросшая колючим кустарником, кое-где занятая огородиками и убогими постройками, пустошь; площади Пополо, как и фонтана Треви, и прекрасной виа Венето, еще не было и в наметках, на вилле Боргезе, за городскою стеной, шумел густой лес, полный разбойниками и волками, да много чего не было… лишь Пантеон, языческий Храм всех богов, а с начала седьмого века – церковь Санта-Мармия ад Мартирес – оставался таким же основательным и чудным. Классический фасад его все так же радовал взор и вызвал у проходившего мимо Ремезова череду ностальгических воспоминаний, впрочем, тут же прерванных громким хохотом Кондратия, удивленно вытаращившегося на проходившего мимо негра в ослепительно-белом тюрбане.

– Господи, Господи, – испуганно закрестился Осип. – Уж не сам ли это диавол, а, господине боярин?

– Не, не дьявол – лишь дьяволов слуга, – Павел шутливо прищурился, прикидывая, куда направить стопы – ибо времени еще было много, а ошиваться лишний раз у базилики Святого Петра почему-то не очень хотелось. Зачем раньше времени мелькать, вызывая ненужные подозрения у охраны?

Нужно было бы как-то занять оставшиеся дни, а особенно пристроить откровенно изнывавших от безделья дружинников, в отличие от того же Марко, вовсе не выказывавших особого желания посещать католические храмы. Вот и сейчас, справившись у прохожего, толмач потянул всех на окраину, в церковь Святого Иоанна, более известную Ремезову как Сан-Джованни ин Латерано. Тащиться в такую даль не хотелось, как не хотелось и отпускать парня одного, Рим – городок неспокойный, даже средь бела дня всякое может случиться.

– Может, лучше на Капитолий заглянем? – подумав, предложил Павел. – Ну, Компидольо – по-местному. Там храм Марии Аракельской, насколько помнится – весьма неплохой.

– Да-да, – хлопнув ресницами, Марко оживленно поддержал боярина. – Храм Святой Марии Аракельской – весьма достойное место.

Туда и зашли, оказавшись в изысканно-золотистой зале, столь великолепной, что даже язычник и волхв Убой восхищенно разинул рот, глядя на фрески и статуи святых, освещенных ярким светом многочисленных восковых свечей. Всем своим еще в княжестве было строго-настрого приказано – елико возможно, изображать из себя латынян, тут главное было не перепутать, не перекреститься по-православному, либо лучше вообще никаких крестных знамений не творить, а для надежности обходиться поклонами и невнятным бормотанием. Что и принялись делать самые умные – сам Ремезов да Кондратий с Осипом; Убой же лишь молча таращился, правда, уже прикрыв рот, а уж о Воле и говорить было нечего. Что же касаемо толмача, то Павел давно уже догадался, что Марко – истовый католик, хуже позднейшего инквизитора Торквемады. Юноша молился истово, беспрестанно кланялся, о чем-то просил, благоговейно сложив руки, из глаз его катились по щекам слезы. Что и сказать – повезло парню, вот уж получил заряд благодати!

Отстояв службу, вышли наконец-то на улицу, на Капитолийский холм, откуда открывался потрясающий вид на весь город. Если повернуть голову налево – сразу за аркой Септимия Севера виден был Палатин и римские формы, справа, за болотно-зелеными Тибром, в синей туманной дымке маячил Ватикан с базиликой Святого Петра (конечно, еще романской, а не той, знаменитой), прямо же глаз упирался в древний театр Марцелла, построенный еще Августом для своего племянника и ныне приватизированный ушлым бароном Савелли. Рядом с театром виднелась таверна – видно было, как люди сидели даже на улице, в тенечке, среди магнолий и олеандров, как слуги таскали кувшины, разливали, разносили, ставили на выставленные на улицу столы тарелки с едой.

Кондратий потянул ноздрями воздух, вслух выразив общее мнение:

– Теперь бы, батюшка-боярин, поесть.

– А и то! – спохватился Павел. – Одним духом святым жив не будешь. Сейчас вот в ту корчму и зайдем, а вечерять уж, как и обещали, у хозяина будем.

Все были, конечно, согласны… все, кроме Марко, тот даже возмутился – как так? Столько здесь всяких святых мест, и малой толике не поклонишься, так еще и тратить время на еду?

– Поели б и вечером, пища б вкуснее казалась.

Вот уж против этого резко возразили все, и Ремезов, выражая общее желание, резко осадил пыл оказавшегося фанатиком толмача:

– Цыц, мальчик! Делать будешь то, что я скажу, ладно? Или забыл, зачем ты здесь?

– Да я…

Получив заслуженную выволочку, Марко поник головою, длинные черные волосы его упали на лицо, спина сгорбилась, да и вообще, юноша, кажется, будто бы стал куда ниже ростом, нежели был. Засопел – вот-вот заплачет, к тому и шло – на эмоции средневековый люд был весьма падким.

– Хватит сопеть! – снова цыкнул Павел. – Сейчас все вместе идем в корчму, обедаем, а затем…

И тут Ремезов не выдержал, пошутил:

– Тут рядом, говорят, синагога еврейская есть – ты б, Марко, туда сходил, что ли…

– Куда?! – в ужасе дернулся юноша, глядя на Павла такими глазами, будто тот только что признался в доброй дружбе с самим Сатаной.

– Шучу, шучу, – поспешно успокоил боярин. – Плечо-то как, не болит?

– Легче уже… Так ведь тут благодати столько, как же оно может болеть? Я ж молился!

Наверное, парнишка был прав, чего уж – молился истово, вот и поимел свою благодать.

– Да я и ведь и сам врач… ну, почти – в университете славного города Болонья очень хорошо преподавали две вещи – юриспруденцию и медицину. Я последний год как раз на медицине учился, в алой мантии щеголял… эх… – Марко мечтательно прикрыл глаза. – Были же времена!

– Что ж ты учебу-то бросил? – не особо тактично попенял Ремезов. – Али выгнали?

– Да не выгнали, сам ушел… вынужден был уехать.

Видно было невооруженным взглядом, что тема эта юноше неприятна, неприятна настолько, что он тут же перевел разговор на другое – прищурил левый глаз и, склонив голову набок, как бы между прочим спросил:

– А правда при княжьем дворе говорят, будто в чьей-то вотчине летун завелся? Крылья себе смастерил да сиганул с холма… Врут поди? Или… было, да убился смельчак?

– Было, было, не врут, – громко расхохотался Павел. – И смельчак тот не убился, живехонек. Демьянко Умник зовут – у меня в вотчине почти что тиуном нынче. Кстати, мы с ним как-то по весне пытались дельтапла… подобные крылья сделать – и сладили ведь, не много и работы!

– И что, полетели?

– Полетели! Лично сиганул с холма к речке!

– Ого!

– Главное, понимаешь, что приземлился… пусть не очень удачно, в воду, но… Дёмка счастлив был, а уж боярыня-то моя как смеялась! Правда, поначалу боялась, переживала… ну, когда узнала случайно – мы-то с Умником ничего ей, конечно, не говорили.

– Ого! Так это ваш человек, синьор барон?!

– Мой, мой… Да мы с тобой, Марко, по-моему, на «ты» давно уже… Так ты, оказывается, на врача учился? Что же молчал?

– Так не доучился же, – логично возразил парень. – Хотя нынче многие такие, как я, практикуют. Еще в Салерно лет двести назад даже составили специальную инструкцию как раз для подобных медиков.

– Да ну? – удивился Ремезов. – И что же там сказано?

– Да многое. К примеру, если человек гордо именует себя врачом, но никак не может поставить диагноз, он должен вести себя соответственно – без суеты, с достоинством, мягко. Сразу с самым деловым видом посчитать пульс, заставить больного сдать мочу, употребить какие-нибудь мудреные латинские термины – все это всегда вызывает у окружающих самое искреннее уважение и трепет. Еще очень хорошо, если врач умеет рассказывать разные смешные истории – больной сразу начинает улыбаться, и это тоже очень хорошо действует. В общем, врачевать – ничего сложного, – шмыгнув носом, заключил Марко. – Главное, чтобы больной раньше времени не умер.

– Да-да, – Павел пораженно покивал. – Это самое главное.

Спустившись с холма по неширокой улочке, дружинники во главе со своим боярином уселись за длинный стол прямо среди магнолий, рядом с живой изгородью из каких-то колючих кустов. Тут же подбежавший служка с поклоном принял заказ, вмиг притащив кувшинчик доброго вина и кружки, и, получив на чай мелкую монетку, подобострастно выгнулся:

– Ваша рыба скоро будет готова, синьоры… Пока могу предложить букатини, нести?

– Чего он говорит-то? – повернулся к Марко Кондратий Жердь.

– Букатини предлагает.

– А что это?

– Жаркое из бычьих хвостов.

– Тьфу ты, господи! Пущай сам свои хвосты ест!

За соседним столом тоже располагалась компания, уже изрядно подвыпившая, судя по громким голосам и совершенно идиотскому смеху. В основном там была молодежь, сопливцы лет по двадцати, судя по прикиду (парчовые кафтаны, узкие разноцветные штаны-чулки, украшенные перьями береты) и гаджетам (кольца, браслеты, пояса, цепочки) – явно люди не бедные, быть может, сыновья – а, скорее, вассалы – местных баронов или приказчики не слишком богатых купцов, впрочем, по их меркам – вполне успешные, этакие «креативные менеджеры среднего звена», средневековый «офисный планктон», шумно отмечавший какой-то корпоративный (цеховой) праздник и, похоже, желавший веселья покруче. Ох, как они задирали идущих мимо таверны прохожих, невольно прибавлявших шаг!

– Эй, эй, смотрите-ка, братцы – вот так деревенщина! Смотрите, какой кургузый у него плащик!

– Таким плащиком хорошо подтирать нос, если вдруг, не дай бог, простудился!

– Да, уж на большее он негоден.

– Почему же негоден, друзья? Как раз очень даже… для одного… ха-ха… дела!

– Эй, девушка! Матрона! Прошу к нам… да иди ж ты, не пожалеешь! Брось свою корзину… Хозяйка убьет? Так тащи сюда и свою хозяйку, повеселимся вместе! Эй, Бахус, Бахус, радуйся! Эй, Бахус… радуйся!

Не на шутку разошедшийся молодняк громко затянул какую-то песню, не такую, правда, похабную, какие поют на деревенских праздниках, но тоже – ту еще! Кстати, у Марко даже покраснели щеки, а, может, и уши – их-то за волосами не было видно.

– Может, пойдем отсюда? – юноша покривил губы.

– Сиди! – коротко бросил Павел. – Скорей – их прогоним, когда надоедят.

Надо сказать, сопленосые буяны, хотя и были хорошо навеселе, однако же к соседям не приставали, не лезли, вполне справедливо опасаясь шестерых мужиков. И правда – если вдруг да возникнет драка, так исход ее заранее предрешен.

– Пойду, опростаюсь! – громко рыгнув, бросил один из юнцов, прыщавый, с пушком над выпяченной верхней губенкою. – Помочусь, говорю, пойду.

– О! И мы, и мы с тобою, Лоренцо! А то скоро от выпивки животы разорвет. Эх, Бахус, Бахус, веселись!

Половина гоп-компании – человек этак с полдюжины – шумно зашла за угол… откуда тотчас же послышались крики, видать, пристали-таки к кому-то, засранцы!

Ага… вот, похоже, кто-то упал… А вот что-то звякнуло.

– Пойду, погляжу, – поднялся Ремезов. – Нехорошо так.

– И правда – нехорошо.

Переглянувшись, все тут же последовали за боярином, в том числе и Марко, откровенно радовавшийся – вот уж поистине благородный поступок!

А за углом уже вовсю разворачивалась хорошая драка, верней – избиение, да разве может быть по-иному, когда шестеро – на одного, пусть даже этот один – хваткий и мускулистый мужчина лет тридцати пяти, чуть лысоватый, с длинными каштановыми локонами и приятным, слегка вытянутым книзу, лицом с легкой небритостью и романтическими глазами художника или поэта.