Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– Ну, уж это вряд ли. Хотя… Кондратий, Осип – сбегайте-ка, присмотрите, как там? Ежели что – доложите.

– Господин, – умоляюще сложил руки Марко. – А можно и мне с ними? Святой Девой, Христом-Богом прошу.

И столько было в его просьбе желания, столько надежды, что Павел махнул рукой:

– Ладно, давай и ты. Только, смотрите, быстро!

– Зараз, господине, все сладим, – вытаскивая из-под хламиды пращу, уверил Кондратий Жердь. – А девка и впрямь – сладка. Такую бы…

Толмач заскрипел зубами, бросив на парня убийственный взгляд, которого Жердь вовсе и не заметил. А вот Убой – хмыкнул.

– Ишь ты, паря-то наш. Сверкает глазищами!

– Ничего, дело молодое, – улыбнувшись, Ремезов подогнал осла.

Оставшиеся пилигримы прошагали-проехали, наверное, уже с полпути до приметной кривой сосенки, когда позади, у повертки, вдруг послышались крики. Размахивая на бегу руками, кричал Кондратий Жердь. Переглянувшись с Волом и Убоем, Павел повернул осла… а потом и спешился – бегом-то куда быстрее.

– Разбойники! – отдышавшись, доложил Жердь. – Лиходеи. И с ним – наш проводничок. Напали, девку имают, толмач наш младой на выручку поспешил – никого не послушав. Теперь и его там прибьют.

– Та-ак… – нахмурился Ремезов. – Что ж – толмача выручать надо. Эх, зря я его пустил! Много там лиходеев?

– Да с полдюжины будет.

– Как и нас. Что ж мужики, выручим парня! Заодно и добрым людям поможем.

– Знамо, поможем, – с неожиданной радостью махнул своей дубиной Убой. – У лиходеев-то и серебришка с лихвою быть может! А что полдюжины их… так и другие рядом могут.

– И что? – бросил на бегу Ремезов.

– Я к тому, господине, что надо побыстрей все сладить. И, главное – тихо.

Марцелин лежал на краю тропинки, как мог, отбиваясь посохом от наседавших врагов – трех молодцов самого разбойного вида. По левой щеке юноши текла кровь, однако он все же попытался вскочить – но тут же был сбит с ног хорошим ударом дубины.

Трое других лиходеев окружили Аньез, но девушка явно не собиралась сдаваться, с узким кинжалом в руке отбивая все попытки врагов, в чем ей активно помогал и Марко, почему-то вооруженный суковатой палкой… ах, ну да – кинжал-то он отдал девчонке. Разбойники холодного оружия почти не имели – Ремезов заметил короткие мечи лишь у двух, да и некогда было особо разглядывать – так вовремя явившиеся на помощь воины с ходу вступили в бой.

Ввухх!!! Ухнув, Убой покрутил над головою дубиной, и, примерившись, нанес страшный удар, опрокинув сразу двоих лиходеев. Повезло: пропасть виднелась чуть дальше, в полсотне шагов, схватка же проходила на неширокой полянке в расщелине меж пологими отрогами гор, густо поросшими магнолиями и олеандром.

Завидев нападавших, лиходеи быстро опомнились, один из них – с широкой, на длинной ручке, секирою, едва не снес голову подбежавшему Осипу – хорошо, тот вовремя успел подставить посох… тут же перерубленный пополам. Рядом что-то звякнуло, заскрежетало – короткий разбойничий меч встретился с широким кинжалом Кондратия Жерди, на помощь парню поспешил как раз подоспевший Вол, с ходу ударив лиходея острым концом посоха. Ударил и, размахнувшись, завращал посох над головою, примериваясь – куда бить.

Смуглое лицо разбойника исказила гримаса боли страха, еще более усилившаяся при взгляде на увесистую дубину Убоя, которой бывший волхв едва не проломил незадачливому татю голову. Помогли другие, те двое, что все же опомнились после ударов кудесника. Вскочив на ноги, взялись за ножи – длинные и кривые. Да что там нож против дубины и посоха, коим парни Ремезова управлялись умело, действовали словно копьями. Вот уже один лиходей, выпустив выбитый нож, подался в бега, за ним последовал и второй…

Павел же взял на себя тех, кто окружил Аньез и Марко. Ударил с ходу, особенно не примериваясь и уповая лишь на свое искусство – отточенное, надо сказать, уже до такой степени, что и думать было не надобно – да и некогда думать в бою – только бить. Один из злодеев успел ранить толмача в плечо, юноша стиснул зубы, перекинув палку в левую руку, и Ремезов, отразив удар, ринулся на помощь парню.

Кинжал против меча – пусть и короткого – не очень-то катит, но тем не менее яростный натиск сделал свое дело, тем более и Марко подмогнул своей палкой – едва разбойник занес клинок для удара, юноша изо всех сил треснул ему по руке, да так, что злодей выронил меч… тут же подобранный Павлом.

– Держи! – Ремезов кинул толмачу кинжал и, вращая над головою мечом, зловеще прищурился.

Лишившийся своего орудия тать осклабился и стал медленно пятиться назад, не сводя взгляда от пылающих недюжинным гневом глаз молодого боярина, в коих, верно, видел уже свою смерть. Пятился… пятился… и вдруг, совершив невероятный кульбит, прыгнул с переворотом в кусты, словно акробат в цирке, и тут же исчез в зарослях. Туда же, придерживая раненую руку, побежал и другой…

И проводник Элиа – он тоже был здесь, только не принимал участия в схватке, предпочитая следить за ней из кустов. Но вот теперь, когда пришло время ретироваться, сей коварный парень оказался явно в своей тарелке – побежал так, что засверкали пятки, за ним со всей возможной поспешностью бросились и остальные разбойники, вмиг скрывшись из глаз.

Бегущих никто не преследовал – не знали местность, да и Ремезов вовсе не собирался зря никого убивать. Пока так и вышло – на редкость удачно, из своих, кроме раненного в правое плечо Марко, никто особо не пострадал, лиходеи тоже, можно сказать, отделались легким испугом и, хотя тут и там на листьях кустарников виднелись свежие капли крови, тем не менее на земле никто не валялся, все обошлось на редкость удачно. Удачно, если только…

– Как бы они не явились с подмогой.

Убой совсем по-волчьи втянул широкими, поросшими густым черным волосом ноздрями воздух и настороженно прислушался. Пожалуй, кругом все было тихо, если не считать возмущенного щебетанья растревоженных птиц.

– Благодарю вас, любезнейшие господа, – утерев рукавом кровь, Марцелин церемонно поклонился Павлу, в коем давно уже угадал главного. – Не знаю, что мы с сестрою и делали бы без вас!

– Да, да, – повернувшись, благодарно улыбнулась Аньез.

Ловкие руки девушки уже бинтовали раненое плечо Марко, голый по пояс, тот терпел боль с такой блаженной улыбкой, что Ремезов даже расхохотался:

– Гляжу, тебе так нравится быть раненым, парень!

– Еще бы – с таким-то ухаживаньем! – тут же поддержал шутку лохматый ловелас Кондратий Жердь. – Ой, у меня тоже что-то ребро болит… Не посмотришь ли и мою рану, о, прелестная дева?

Говорили по-русски, и Аньез с Марцелином, конечно, ничего не понимали, но все же кое о чем догадывались.

– Нам надо бы поспешить, – усевшись на корточки рядом с раненым, Ремезов перешел на латынь. – Убой прав – кто знает, быть может, разбойники явятся в еще большем количестве? Марко, ты как? Сможешь идти?

– Я? О, конечно же, – юноша широко раскрыл глаза. – Вот, как только милая Аньез закончит…

– Я уже закончила, – искоса взглянув на Павла, девушка легонько провела пальцем по щуплой груди толмача. – Какой ты беленький, Марко! И такой… юный…

– Ты тоже не старая, милая Аньез. Спасибо тебе за все, если б не ты, клянусь Святой Девой, я бы…

– Ну, ладно, ладно, хватит любезничать, – деловито прервал Ремезов. – Пора, мои дорогие, в путь. Аньез, Марцелин, надеюсь, вы теперь с нами, по главной дороге?

– Да, пожалуй, что так, – старший брат девушки согласно кивнул, подбирая с тропинки брошенную кем-то из лиходеев дубину. – Вот, поистине, добрая вещь, думаю, она нам еще пригодится.

– Лучше б не пригодилась, – хмыкнув, Павел оглянулся по сторонам и махнул рукою. – Ну, все, парни – идем.

– На полпути к Риму есть одна деревушка – Резия – там мы и свернем в Монте-Кассино, – негромко сказала Аньез непонятно кому – то ли Ремезову, то ли идущему рядом с нею Марко. Скорее – последнему, ибо парнишка ей явно нравился, тут нечего было и гадать.

Вернувшись на главную дорогу, толмач и Аньез вновь уселись на осликов (Павел вновь галантно уступил девушке своего) и – теперь уже поспешая – направились к перевалу, смутно синеющему километрах в трех впереди. Шли с осторожкою – Ремезов выставил позади караул в лице Убоя и Осипа, сам же, как, в общем-то, и все, пристально посматривал по сторонам.

– Не думаю, чтоб они вновь напали, – тихо заметила Аньез, когда, почти в полной тишине путники прошли уже большую часть пути. – Это мелкая шайка – тут таких много. Наверняка из той же деревни, что и наш бывший проводник. Ищут легкую добычу, а, встретив серьезное сопротивление, убегают, как вот сейчас.

– Да! – обернувшись, согласно тряхнул головой Марцелин. – Таких шаек тут много, они почти не нападают на серьезных людей, тем более на паломников, с которых взять особенно нечего, а вот яростный отпор можно получить вполне.

Ремезов в беседу не вступал, молча слушал да думал. И в самом деле, сбежавшие разбойники показались ему странными – едва запахло опасностью, тут же ретировались. Значит, не так уж и нужна им была добыча – брат и сестра? Грубо говоря – не проканало на халяву, так и ну его к дьяволу! Странно – скажем, в смоленских лесах обычно все лиходеи действовали как-то более целеустремленно и от задуманного отступались редко. Наверное, все же права Аньез насчет мелких шаек, не по зубам оказалась добыча – вот и ушли, убежали. А парни-то, дружинники – молодцы! Ишь, как ринулись в битву, уделали всех – любо-дорого посмотреть!

Павел довольно усмехнулся и тут же прикинул, кто из своих – соглядатай? Хотя, наверное, вопрос надо было ставить по-другому – кто из них обычный порядочный человек, воин? С двоим – Убоем и Марко – пожалуй, все ясно – люди старого князя, а вот что касаемо остальных… Мог Всеволод Мстиславич подослать еще одного… или даже парочку своих человечков, не афишируя их перед Ремезовым? Очень даже мог, даже наверняка так и сделал – умен князь смоленский, хитер, коварен, куда там монголам! Дружка-приятеля Ирчембе-оглана тоже не следует сбрасывать со счетов – должность у него при хане такая, ко всяким пакостям обязывает. Вполне мог и сотник своих людишек отправить, вполне. Иное дело, что кто-то вынужден был в Дубровнике остаться – ждать, другие же… Другие же должны были сами в опасный путь напроситься! По логике – так. Да, но ведь никто особенно-то и не напрашивался, вроде как он, Павел, сам себе спутников выбрал для последнего, так сказать, рывка. Ну, Марко, Убой – понятно – их он не мог не взять, все же князем рекомендованы, а остальные? Если хорошенько припомнить кое-что о каждом. Начать, скажем, с Кондратия Жерди. Парень выносливый, ловкий – да, оружьем владеет, к тому ж – в общении приятен. Может, специально приятен? Чтоб именно его-то боярин и выбрал, да с собой в последний поход взял! Очень может быть, что так… а, быть может, и не так вовсе. Подозрения Кондратий покуда никакого не вызывал… так никто и не мог вызвать подозрений – с чего бы? Главная их задача сейчас – смотреть в оба да мотать на ус, чего еще-то? Вот и смотрят, мотают.

Осип Красный Кушак… А вот этот, похоже, сам напросился! Как-то, в Дубровнике или даже раньше, завел разговор про кушаки, пояса… мол, прикупить бы в Риме, покрасовался бы. Так себе разговор был, пустой, ни о чем вроде… Вроде бы ни о чем, однако вот связка – «Осип – Рим» у Ремезова в мозгу засела накрепко. Потому Осипа и взял… будто и сам выбрал, а будто бы – и не сам.

Тьфу ты! Задумавшись, Павел едва не споткнулся и раздраженно сплюнул. Вот уж впрямь додумался – технологии психического программирования в Средние века… да еще и таких полуграмотных парней, как… Кстати, вдруг они не такие уж и полуграмотные, эти «верные» воины? Если с другой стороны посмотреть – по какому принципу их – своих соглядатаев – князь или тот же Ирчембе-оглан – выбирали? Как бы сам-то, он, боярин Павел, Петров сын, Ремезов, выбрал? Ну да, надежны должны быть, сильны, выносливы, и чтоб воины добрые, и не дурни. Все так. Однако умелых воинов да не дураков – полно. Какие-то еще должны бы качества быть. Скажем, язык – латынь хотя бы! Ну да, ведь без этого-то весьма затруднительно в Риме шпионить. Ну, Марко Грач – понятно, не о нем сейчас речь. Остальные – Кондратий, Осип и уж тем более Вол – никакими языками, окромя русского и, может быть, половецкого да еще польского, не владеют. Не владеют ли? А вдруг кто-то что-то все-таки понимает? Как проверить? Гм… да вот прямо сейчас – по-простому, время-то есть. Как раз вот на перевале, или сразу после, устроить привал – ведь пора бы уже… Там и…

Перевал миновали к полудню – здесь, в горах, зной вовсе не чувствовался, а вот в низине-то даже сейчас, в конце сентября, было еще жарко. Жарко – на русский манер, градусов двадцать семь – двадцать восемь, для италийцев же – очень даже комфортно, самая жара стоит у них с мая по сентябрь, вот тогда уж действительно жарко – плюс тридцать пять – сорок.

Спустившись еще ниже, путешественники узрели слева от дороги довольно живописную полянку, зеленую, покрытую бьющим в глаза разноцветьем в обрамлении каштанов и пиний. Рядом журчал родник, бежала по каменному желобку водица, вкусная и на удивленье прохладная, так, что ломило зубы.

Ах, как ворковали Марко и Аньез! Они даже уединились, почти, этак расположились на травке в отдалении ото всех, правда, наглый Кондратий Жердь, собака, нарушил идиллию. Да еще Марцелин подошел, сказал что-то. И Осип, а за ним – и Вол – туда же! Ишь как манила молодых мужиков красивая юная девушка, словно магнитом притягивала. Марко, кстати, морщился… и явно не от боли.

– Вы можете остановиться на каком-нибудь постоялом дворе в Трастевере, – сразу сменила тему Аньез. – Там их много, и недорогих, я расскажу, как добраться.

Трастевере… Павел мечтательно улыбнулся, вспомнив их римский – с Полиной – вояж. Трастевере – «За Тибром», – а по-русски говоря – Заречье. Уютный средневековый квартальчик с узкими улочками и рынком, церковь Святой Марии, напротив – через Тибр и остров Тиберина – театр Марцелла и один славный такой кабачок…

– Ладно, – все же решившись на эксперимент, Ремезов подошел к парочке ближе.

Момент выпал удобный – все подозреваемые собрались кружком, что-то говорили, смеялись, шутили, лишь один Убой службу нес – в отдалении от всех бдительно за округой присматривал. Страж надежный, чего уж там, правда, выглядит страхолюдно, ну, да с лица воду не пить. Да и не нужен он здесь, в эксперименте, и так ясно, чей человек. Что же касается остальных троих воинов…

– Хороший у тебя голосок, милая Аньез, как ручеек, звонкий, – Павел начал издалека, но вполне настойчиво. – А веселых песен ты, случайно, не знаешь?

– Знаю, отчего же нет?

– Так и спела бы, краса! Народ бы порадовала.

– Спеть… – девчонка задумчиво опустила ресницы, пушистые, черные.

Затем решительно тряхнула головой, дернула себя за выбившийся из-под легкой шапки локон, улыбнулась задорно:

– А и спою! Только… что вам спеть-то? О любви?

– О, нет, нет, – замахал руками заболотский боярин. – Нам бы что-нибудь такое… веселое.

– Как скажете… – Аньез прищурилась, щелкнула пальцами, набивая мотив. – Только вы в ладоши хлопайте… вот так…

Повеселевшие парни обрадованно захлопали в ладоши, даже Марко думать забыл о своей ревности.

– Это древняя песня, но веселая… слушайте:

Несет от Мирталы вином, Несет от Мирталы вином, Вечно несет от Мирталы вином… —

принялась весело напивать Аньез.

Похоже, песня и впрямь оказалась древней, но девушка исполняла ее вовсе не на чистой латыни, а на том языке, что был в ходу в Риме в нынешние смутные времена.

Но, нас обманув, листья жует она лавра, Вместо воды добавляя в вино…

Марко не выдержал, расхохотался первым, за ним упал от смеха в траву Марцелин. А больше вроде бы и некому было смеяться – кто б понимал? Кто? В чьих глазах мерцал тайно сдерживаемый хохот, чьи губы кривила улыбка? Павел внимательно посматривал на своих воинов. Вол? Гм… нет, вряд ли. Осип? А этот явно весел – с чего бы? А уж Кондратий Жердь – так тот вообще повалился в траву рядом с хохочущим братцем исполнительницы. Значит, двое – Кондратий и Осип… Эй, эй – и Вол туда же! Тоже захохотал!

А вот и спросить! Прямо сейчас, без всяких уверток!

– Вы что смеетесь-то? Слова понимаете?

– Нет, господине, не понимаем. Да ведь видно, что песня дюже веселая!

Видно им, надо же. Ремезов хмыкнул в кулак и разочарованно отошел прочь, к Убою, уже подававшему какие-то знаки.

– Люди, господин! Вон там, внизу. Нам навстречу идут.

– Эй! – выхватив кинжал, громко скомандовал Павел. – Живо всем укрыться, приготовиться.

Снизу, из зарослей густых олеандров, показались путники – молодые мужчины, числом около дюжины, одетые, как паломники, с посохами, многие – в накинутых, несмотря на жару, капюшонах. Паломники… Павел присмотрелся внимательней: показалось, будто у одного – да нет, не у одного, у многих – спрятаны под плащами короткие мечи и дубинки. Так и есть, да – вовсе не показалось, однако ж нельзя было б сказать, что паломники (или кто там они были) вели себя подозрительно – отнюдь! Шли себе, как шли, даже напевали какой-то гнусавый псалом, по сторонам не особо таращились, так, в меру. Лишь один свернул к роднику, наполнил баклажку, не заметив скрывавшихся рядом, в магнолиях, людей. Да и не присматривался, честно сказать, лишь, склоняясь, сполоснул лицо – приятное и довольно юное – да бросился бежать, догонять своих сотоварищей, уже скрывавшихся за красной отвесной скалою.

– Отбой! – выждав еще немного, скомандовал Ремезов.

Таившийся рядом Убой согласно тряхнул головою:

– Мыслю, боярин, – эти не по нашу душу явилися.

– Да, пронесло, похоже. Ну что же – в путь!

Тропинка, дотоле широкая, через пару десятков шагов вдруг резко сузилась, зажатая скалами так, что едва протиснуться одному. Марко и Аньез спешились, взяли осликов под уздцы.

– Там, за скалами, уже и долина, – обернувшись, широко улыбнулся Марцелин.

Озабоченное лицо Павла тоже озарилось улыбкой – судя по всему, их долгое путешествие уже подходило к концу. Скоро Рим, а уж там… там начнутся совершенно иные заботы, наверняка куда более трудные. А сейчас, сейчас уже можно было расслабиться, ведь впереди, за во-он теми скалами – долина, уже и до Вечного города – рукой подать.

Идущий впереди Осип Красный Кушак скрылся за скалами… откуда тотчас же послышался его крик.

– Что?! – выхватив из ножен трофейный меч, Ремезов прибавил шагу, чувствуя, как бросились за ним следом Убой, Вол, Кондратий…

Марцелин тоже уже был за скалою, лишь Марко с Аньез чуть замешкались позади… впереди же…

Впереди же дорогу перекрывал отряд воинов!

Павел уперся в них, как только выбежал на расширившуюся тропу, едва ль не сбив с ног застывших в замешательстве парней. Их можно было понять – воинов оказалось слишком много, никак не менее трех десятков: всадники в разноцветных накидках поверх матово отливавших кольчуг и выстроившиеся поперек тропы пехотинцы с копьями и длинными голубыми щитами, на каждом из которых сияла нарисованная золотом чаша.

– Сзади! – обернувшись, выкрикнул подошедший толмач. – Смотрите-ка!

А сзади, из-за скалы показались давешние паломники, только уже с откинутыми капюшонами… с мечами и дубинами в руках.

– Вот это засада, – тихо вымолвил Ремезов. – Полагаю, биться нам не имеет смысла… и думаю – весь этот почет вовсе не для нас.

– Как это – не для нас? А тогда для кого же? – поудобнее перехватив увесистую дубину, Убой нехорошо скривился и сплюнул. – Уж ежели нападут, то…

– Не нападут, – усмехнулся боярин. – Хотя, впрочем, поглядим. А ну-ка, рассредоточьтесь, парни! Осип, Кондратий – сзади, мы с Волом и Убоем – здесь, остальные – посередине.

Не обращая внимания на раненую руку, Марко выхватил кинжал, заслоняя Аньез своим телом, и, дотронувшись до висевшей на его груди ладанки, прошептал:

– Клянусь Святой Девой, мы дорого продадим свои жизни!

– Боюсь, в этом нет необходимости, мой славный рыцарь, – тихо и как будто обреченно отозвалась девушка.