Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

Выхватив длинный кинжал, мужчина умело отбивался от наседавших на него пьяных юнцов, некоторых даже успел ранить – уныло скуля, они сидели, привалившись спинами к дому, и громко звали на помощь. И помощь – в лице остальных питухов – тут же последовала… правда, уже поздно – люди Ремезова уже вступили в драку. Убой с ходу ударил первого попавшегося в ухо – бедолага с такой силой улетел в кусты, что больше уже не показывался. Осип с Кондратием и примкнувший к ним Марко, обратив на себя внимание буянов, оттянули их от жертвы, впрочем, оказавшейся весьма опасной – вот еще кто-то из пьяниц заорал, схватившись рукой за плечо.

– Шли бы вы, парни, подобру-поздорову, – брезгливо перешагнув упавшего, Павел, проворно уклонившись от кинжала, тут же зарядил нападавшему ногой в пах и, двинув локтем другого, пожалел, что не прихватил с собой меч. Вроде бы неудобно, паломнику-то… Зато как бы сейчас пригодился добрый клинок… даже такой убогий, как тот, трофейный, разбойничий…

Бух! Кто-то снова кого-то ударил… кто-то снова шмякнулся, заголосил противным ломающимся дискантом… звякнул выпавший на мостовую кинжал.

– Ну, что? – самого юного нахала, совсем еще по виду дитя, Ремезов даже и бить не стал, просто крепко ухватил за ухо и, нахмурив брови, осведомился на том языке, которому научил его Марко. – Тебе какое ухо отрезать – левое или правое?

– Никакое, благочестивый синьор, – испуганно заплакал бедняга. – Отпустите меня, ради Девы Святой Марии Аракельской, пожалуйста.

– Ага, ты, оказывается, и вежливые слова знаешь. Никогда б не подумал.

– Не бейте меня, достопочтенный синьор.

– Не бейте! – скривившись, передразнил Павел. – А что делать-то? Всыпать бы тебе, брат, плетей.

– Пожа-а-алуйста, не на-а-адо…

– Лучше отправить их к подесте, – к Ремезову неожиданно подошел тот самый мужик, из-за которого и заварилась вся каша. – Здесь как раз скоро будут стражники.

– Ой, не надо к подесте! – нестройным хором завопили несколько протрезвевшие питухи. – Ради всего святого, простите нас…

– А вы кто такие-то? – наконец, поинтересовался боярин.

– Купцы из Апулии.

– Купцы?!!

– Ну, приказчики…

– Так и знал – менеджеры среднего звена, волчья сыть! Да бить вас, не перебить, за все ваше глупое зазнайство да хамство! Ла-адно… – Павел презрительно усмехнулся, глядя на дрожащих от страха приказчиков. – Пошли вон, и чтоб я вас здесь больше не видел, иначе, клянусь святой Марией Аракельской… Да быстрей убирайтесь, слыхали – скоро здесь будут стражники!

– Благодарствуйте, достопочтенный синьор!

Вся гоп-компания, прихватив раненых, спешно ретировалась, а избавленный от возможных больших проблем мужичок вежливо поклонился своим заступникам:

– Считаю своим долгом, синьоры, угостить вас за свой счет. И прошу – не отказывайтесь.

На следующий день Павел проснулся поздно, но все-таки раньше, чем подавляющее большинство его людей. Те – все, кроме Марко – еще спали, похрапывая в разных углах – кто на полу, кто на лавке, а кто – на широком угловом сундуке.

Встав, Ремезов распахнул ставни, щурясь от яркого дневного света, хорошо хоть еще солнце не било прямо в окна. По узенькой улочке уже шастал туда-сюда народец: тащили какие-то тюки носильщики, две разбитные девчонки – судя по одежде, служанки – с доверху набитыми самой разнообразной снедью корзинами, громко смеясь, возвращались с рынка – похоже, было примерно часов десять утра или даже больше. Кстати, голова у Павла не болела, просто жутко хотелось пить.

Спустившись по лестнице в лавку, молодой человек приветливо кивнул старику Матросу и вышел во дворик, где, в компании юного слуги Кьезо, обнаружился и Марко Грач. Вооружившись осколком кирпича и серым речным песком, Кьезо яростно надраивал большой медный таз… или то была сковорода… одновременно болтая с такой быстротой, что Ремезов плохо улавливал смысл. Что-то про церкви да про святых мучеников.

Толмач слушал внимательно, кивал да улыбался, время от времени притрагиваясь к висевшему на шее медальону с волосом Святой Девы.

– И вот отданная на поруганье язычникам святая Аньезе принялась молиться, и волосы ее принялись расти, расти, расти. Совсем скрыв наготу от похотливых взглядов варваров, с той поры и поставлен храм.

А вот эту фразу заболотский боярин понял – то ли сам подошел ближе, то ли мальчишка стал говорить медленнее.

– Неужто с той самой поры? – удивился Марко. – Тогда ведь все были – язычники.

Ушлый слуга тут же согласился не моргнув глазом:

– Ну, не с той… но храм старый, в древние времена построенный, а всякий знает – в древние-то времена куда больше благочестия было!

– Это верно, – теперь уж согласился толмач. – А далеко этот храм? Ну, Святой Аньез?

– Санта-Аньезе ин Агоне – так правильно называется, – парнишка махнул рукой. – Не, недалече. Спустишься к реке, перейдешь по мосту Честио, через Тиберину, на тот берег…

– Где театр Марцелла?

– Да, туда. Дальше налево, спросишь, где рынок цветов, а уж там совсем рядом.

Так еще и не замеченный собеседниками Павел еле слышно хмыкнул: в принципе, вполне доходчивое объяснение. Церковь Санта-Аньезе ин Агоне – на площади Навона, а площадь Навона – пожалуй, одна из красивейших в Риме… в Риме эпохи барокко, которая наступит… гм… еще через целых четыреста лет! Три фонтана – Нептун, Варвар (или – Мавр) и – знаменитейший – Фонтан Четырех Рек – мраморные скамеечки, рестораны… ничего этого, конечно, сейчас нет. А что есть? Романская, довольно мрачного снаружи вида, церковь? И что к ней так рвется Марко? Потому что… потому что святая Аньез… Аньез… Похоже, никак не выйдет из головы толмача та миленькая девчонка!

– Ой! – Марко, наконец, заметил боярина. – Доброго дня, досточтимый синьор Паоло.

– Да-да, – бросив таз (или сковороду), слуга поспешно вскочил на ноги и вежливо поклонился. – Доброго дня. Ну и спали же вы сегодня! Весь дом от храпа дрожал.

– Ты еще скажи, что слышал! – хлопнул глазами толмач.

– А что я слышал?

– То, как мы храпим.

– Ха!

Махнув рукой, юный слуга уронил в таз (или в сковороду) кусок кирпича – тот упал со звоном, и тотчас же на втором этаже с треском распахнулись ставни. Высунувшаяся наружу матрона, синьора Франческа, поправив на голове нелепый чепец, всплеснула руками:

– Кьезо! Вот ты где, бездельник! Еще до сих пор не почистил сковороду?

Ага, все ж таки сковородка!

– Я чищу, синьора, я так стараюсь, что у меня даже дым из ладоней идет, клянусь всеми святыми!

– Не клянись, богохульник. Собирайтесь со стариком, возьмете малышей, сходите к площади, погуляете. Да! Заодно купите там, в церкви, свечей… Впрочем, это я старику скажу, не тебе. Ну, пошел уже, что стоишь? Ой…

Тут только взгляд молодой женщины упал на стоявшего в тени Павла. Матрона тут же вспыхнула, как-то неловко дернув рукою ставень:

– Доброе утро, синьор Паоло.

– И вам того же, достопочтенная синьора Франческа. Ваш дражайший супруг, поди, на рынке?

– Да нет, не на рынке, – с едва заметным вздохом отозвалась женщина. – Уехал в Остию по скобяным делам. Завтра к вечеру только явится. Я так думаю… может быть.

Ремезов не обратил внимания на конец фразы, но, случайно поймав на себе взгляд Франчески, потупился… обычно так вот на него смотрела Полина… а в молодости – и иные девушки.

Иль все же показалось?

Совсем забыв про брошенную сковородку, Кьезо умчался в лавку, откуда тотчас же послышался его громкий крик и глухой голос старика Матроса.

– Господин, можно, я с ними пойду? – негромко спросил Марко. – Прогуляюсь, в церковь зайду, поговорю с клириками…

– Сходи, сходи, – Павел согласно отмахнулся. – Спроси там, как записаться на аудиенцию к святейшему папе. Или, это, скорей, в Ватикане надо спросить…

– Дойду и туда, – щурясь от солнца, предложил толмач. – Думаю – пора уже. А всей толпой внимание привлекать явно не стоит.

– Верно мыслишь, – Ремезов похлопал юношу по плечу, и тот скривился, закусив губу.

– Ой, извини, – спохватился боярин, – совсем забыл про твою рану.

– Да пустяки, – Марко натужно улыбнулся. – Уже и не болит почти, спасибо Аньез – хорошо перевязала.

– Да, весьма достойная девушка… и, видно сразу, из хорошей семьи. Правда, есть у них с братом какая-то тайна.

– Я тоже так думаю.

Вздохнув, юноша опустил глаза, но тут же вскинул голову, увидев выбежавших на улицу малышей и двух слуг – старого и юного.

– Эй, Кьезо, – я с вами!

– Славно! Вместе всегда веселей, молодой синьор.

– Свечки не забудьте купить, – следом за слугами и детьми вышла во двор и хозяйка. – А вы, малыши, ведите себя прилично…

– Мы бу-у-удем!

Славные оказались детишки – смешные.

– К бродячим собакам, как в прошлый раз, не приставайте!

– Не-е-е!

– И, ежели встретится по пути кошка, так не хватайте за хвост, и воду из фонтана не пейте… ну, разве что если уж очень захотите пить.

– Мы захотим.

– Ну, все – идите уже.

Отодвинув засов, Кьезо проворно распахнул ворота. Франческа поцеловала детей, вышла их проводить на улицу, помахала вослед рукою, потом взялась за створку… оглянулась, щурясь от ударившего в глаза лучика:

– Вы мне не поможете ворота закрыть, синьор Паоло?

Ой, до чего ж она была хороша! Такая хорошенькая, белокурая, с карими блестящими глазками и небольшой, но аппетитно выделяющейся под белой полотняной рубашкой, грудью. Стройненькая, изящная и – видно сразу – от рождения хохотушка. А одета как! Как прекрасно, как… пожалуй, что и сексуально, чего греха таить! Длинная черная юбка, белая, с вышивкой, рубашечка, черная же, в цвет юбки, жилетка, расшитая мелким цветным бисером… Славная, славная юная дама. Сколько же ей лет, интересно? На вид вряд ли больше тридцати, даже меньше, ну, конечно же, меньше, в тридцать-то лет в эти времена многие женщины выглядели уже старухами.

– Так как с воротами-то, синьор Паоло?

– Ах да…

– Если куда-то надумаете уходить – скажите, я закрою ворота.

– Хорошо, скажу.

Павлу вдруг показалось, что синьора Франческа вдруг сделалась какой-то грустной… даже не сделалась, и не вдруг – она и была печальной, и карие глаза ее блестели – от слез. Ремезов только сейчас заметил скрытую под внешним задором грусть, безысходность какую-то… И голос юной матроны показался сейчас слабым, тусклым, он звенел, лишь когда женщина говорила со слугами и с детьми, видать, не хотела показывать охватившую ее тоску. Но сейчас-то, сейчас-то взгляд синьоры Франдолини не скрывал ничего.

Мало того, немного посидев во дворе под сенью старого платана, Ремезов вдруг услышал раздавшийся из лавки плач.

Показалось?

Да нет – вот опять всхлипы… Случилось что? Кто ж такую славную хозяюшку обидел?

Немного подумав, молодой человек решительно прихватил брошенную сковородку и вошел в длинную и узкую комнату, показавшуюся невообразимо темной после яркого света дня. На покатом каменном прилавке, на полках и стенах лежали, висели, валялись какие-то кожаные ремни, хомуты, скобы с кольцами и прочие сбруи.

Ставни глядевшего во двор окна были наполовину распахнуты, те же, что выходили наружу – закрыты, отчего в лавке царил приятный полумрак, наверное, более приличествующий любовному алькову, нежели столь прозаическому помещению.

Синьора Франческа лежала ничком на широкой, обитой темно-голубым бархатом лавке и плакала. Плечи ее дрожали, и доносившиеся рыдания казались столь жалобными, что Павел, не выдержав, присел рядом, осторожно взяв женщину за руку:

– Что-то случилось, досточтимая госпожа? Не надо так горько плакать, поверьте, все наладится… Да перестаньте же!

– Ах, это вы, синьор, – несколько успокоившись, матрона приподнялась и села, привалившись спиною к стене. – Благодарю вас за сочувствие, но… Ничего не наладится! Я знаю – ничего! Он… он считает меня дурнушкою, никому не нужной уродиной… и взял меня замуж из милости, из-за денег моего отца!

– Это ваш муж так… считает? – удивился Ремезов. – Вот ведь каналья! А ведь по всему – должно быть совершенно наоборот.

Естественно, эти слова молодой человек произнес шепотом, про себя, да и то, потому что были искренне возмущен.

– Он, он! Неверный супруг мой! О, горе мне, горе!

Женщина снова сорвалась в рыдания, не реагируя же ни на что… разве что на сковородку, изо всех сил брошенную Павлом на пол.

Вот тут-то матрону проняло:

– Ой! Что это?

– Извиняюсь… сковородочку вашу уронил. Так, случайно.

– Господи… сковородка!

– Вы только не плачьте больше, пожалуйста, хорошо?

– Да как же мне не плакать, коли родной муж меня не любит? – всхлипнув, пожаловалась Франческа.

Этой славной – действительно, славной – женщине нужно было сейчас просто выговориться, все равно перед кем, и Павел в этом смысле был как раз весьма подходящий вариант – чужой человек с края света, который не сегодня-завтра съедет, пропадет, сгинет без следа, чтоб больше никогда не вернуться.

Такому, как священнику – многое можно доверить… Хоть есть – кому! Несчастной Франческе, похоже, было некому…

– Я даже на исповеди не могу все рассказать, – вытирая слезы, призналась матрона. – Стесняюсь… Стесняюсь, что муж – изменник, что я сама – некрасивая, уродина такая…