Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– Эй, выходи! – сплюнув, громко предложил Ремезов. – Выходи, говорю, хуже будет!

Ага… где-то слева чуть шевельнулись кусты, и Павел тут же подскочил туда, выхватив для устрашения саблю…

– Здрав будь, Павел Петрович.

Вот это номер! Молодой человек чуть саблю из руки не выпустил, увидев вышедшего из-за кустов дородного княжьего воеводу.

– И тебе здоровьица крепкого, Емельян Ипатыч. Ты хоть как…

– Идем, – оглянувшись по сторонам, тихо промолвил воевода. – Князь старшой видеть тебя желает.

– Так ведь видались уже…

– В тайности! За мной шагай, Павел… Да, вот мошна твоя – возьми.

Протянув краденый кошель, воевода повернулся и грузно затрещал кустами. Убрав саблю, Ремезов тотчас же последовал за ним, на ходу привешивая кошель к поясу. Росшие вокруг кусты стали еще гуще, темнее, а вот уже свет совсем померк… лишь где-то впереди тусклой оранжевой звездочкой вспыхнул факел.

Подземный ход! – ахнул про себя Павел. Так вот оно в чем дело-то! Значит, тот юный воренок…

Шли не очень долго, но и не так, чтобы мало, по прикидкам Ремезова – минут двадцать, покуда не поднялись по шаткой лесенке в какой-то амбар, из которого и вышли, оказавшись на заднем княжьем дворе, где, впрочем, тоже долго не задержались – пробравшись сенями в длинную горницу с низеньким потолком и топившейся по-белому печью.

– Жди, – коротко бросил Емельян Ипатыч, скрываясь за неприметной дверкою.

Перекрестясь на висевшую в углу икону Николая Угодника, Павел послушно уселся на лавку… и тут же вскочил, кланяясь, увидев вошедшего в горницу князя.

Милостиво кивнув, Всеволод Мстиславич уселся на принесенный воеводою стул с подлокотниками и невысокой спинкой. Посидел, посмотрел на молодого боярина пытливым взглядом следователя НКВД и неожиданно улыбнулся:

– Ведомо мне, что ты в Кракове-граде делал.

Ремезов дернулся было:

– Так, батюшко…

– Только не скажи, что ты там татарам помогал, – отмахнулся князь. – Не так то. Боярышню вот себе сыскал, да многих упас… то мне потом гости польские рассказали. И то – славно!

Уже приготовившийся к худшему Павел недоуменно вскинул глаза.

– Что смотришь? – поправив на голове скуфеечку, хохотнул Всеволод Мстиславич. – Думаешь, мне легко было татарам рать дать? Понимал ведь, куда и зачем посылаю. Одначе не дал бы – и что? Что б с княжеством было, с людьми? Молчишь?

– Ничего хорошего б не было, – скромно отозвался боярин.

Князь довольно кивнул:

– То-то! И твою б вотчину сожгли, а тебя б самого – убили. Но, ты не думай, что все позади уже – татары в любой час с набегом вернуться могут, и тогда…

– Да понимаю я все, – не выдержал молодой человек, – И про мунгалов-татар, и про рать нашу, и про то, что подчиняться им должны… пока… пока силу не соберем!

– Верно ты говоришь, – прищурился старый правитель. – Очень верно. Чую, мы с Емельян Ипатычем в тебе не ошиблись. И вот какое дело у нас…

Ремезов навострил уши, готовый уже, кажется, ко всему… но только не к тому, что услышал.

– Все так, как и при Ирчембе сговаривались, – все так же, по-ленински щурясь, негромко продолжал Всеволод Мстиславич. – Ты во фрязинскую сторону едешь, в Рим-город, ищешь Иннокентия-папу, встречаешься… только встреча та для тебя – не главная. Главная – другая… С императором Фридрихом!

– С Фридрихом? – Ремезов уже начинал о чем-то догадываться, все ж не тупой был – кандидат наук, как-никак.

Фридрих Второй, Штауфен – по-немецки – фон Гогенштауфен. Король Сицилии, римский король, король Германии… точнее – император Священной Римской империи… и лютый враг римского папы. Всегда ввязывался в итальянские дела, воевал, намереваясь объединить Италию под своей властью. Сторонники Фридриха в итальянских городах – гибеллины. Сторонники папы – гвельфы… так, кажется. Германские же дела пущены на самотек – привилегии князьям и все такое прочее. Отношения с папой – понятно, какие, с тевтонцами-ливонцами – сложные. Тевтонцы – вассалы, именно им Фридрих не так давно передал земли пруссов – взвалив на рыцарские плечи большую проблему. Фридрих Штауфен, последний император Европы, если так можно сказать о Священной Римской империи (позднее, с добавкой – «германской нации»), образованной в десятом веке германским королем Оттоном Первым, захватившим Рим. Ах, если бы крестоносцы были верны своей вассальной присяге, если бы император Фридрих не погряз в италийских делах, а больше бы занимался собственно германскими землями… Фридрих – яростный враг папы, православные – тоже. Так, может сплотиться против папы… и тех же монголов по принципу «враг моего врага – мой друг»? На то, верно, и рассчитывал хитрый смоленский князь, а заодно и… Ярослав, великий князь Владимирский без монгольской поддержки – никто, земля его в – руинах… отсюда вытекала возможность весьма любопытных коллизий, скажем, еще и с привлечением князя Даниила Галицкого…

– Если б Фридрих смог нам помочь против монголов… – князь продолжал говорить, но Ремезову уже давно все стало ясно.

– Вот знак, – подозвав Павла ближе, Всеволод Мстиславич снял со среднего пальца массивным золотой перстень с печатью – «Вс. Мстсвч кнз. Смлнск» – «Всеволод Мстиславич, князь Смоленский». – Как встретишься – покажешь Фридриху. На словах же передашь – кроме смоленского князя, еще и великий владимирский князь Ярослав о том же просит. Пусть шлет гонцов император, шлет тайно, и, ежели тебе волю свою благую выкажет – пусть тоже знак даст… перстень или еще что, не важно.

– Понимаю, – Ремезов благоговейно спрятал перстень за пазуху. – Исполню все в точности, не сомневайся, княже!

– А я и не сомневаюсь, – неожиданно расхохотался правитель. – Ведаю – боярышню ты свою любишь вельми. А она ведь здесь, в вотчине, остается…

Что ж, понятно – спасибо за откровенность!

Подумав так, Павел, естественно, вслух ничего не сказал, лишь поклонился. Однако ж князь еще не закончил:

– О спутниках твоих предупрежу особо! Их Ирчембе знает, мунгалы… Доверяться можешь только Марко, толмачу, и еще одному человеку, младшим воеводой Еремеем присланным, Убоем звать. За этих если не я, так воеводы ручаются, за остальных же не скажу. Приглядывайся, пасись! Будь осторожен.

В дальний путь отправились уже через пару дней, за время которых Ремезов успел попрощаться с Полиной и лично убедиться в отъезде главных подозреваемых в организации творившихся в вотчине несчастий: боярина «Битого Зада» Телятникова и братцев – Анкудина с Питиримом. Дюжий Телятников и аскетично-сутулый Анкудин, судя по их угрюмому виду, поездку в Сарай восприняли как-то не очень, а вот другой братец, щекастый кудряш Питирим, выглядел вполне довольным и даже радостным. Все трое, в окружении взятых с собой слуг – кого уж дозволили, – подгоняя коней, заняли место сразу за Ирчембе-огланом, по здешнему – почетное, впрочем, и там промеж собой препирались. Так, ругаясь, и отъехали – и черт с ними! На какое-то время проблемы вотчины, похоже, что решены… если только… если только за всеми случившимися в последнее время невзгодами стояли вовсе не братья, и не боярин Телятников, а совсем иные люди. Хотя, честно сказать, больше-то было и некому.

И все же Ремезов отправлялся в путь с тяжелым сердцем, и хмурое настроенье его еще более омрачал резко усилившийся дождь, с утра еще просто накрапывавший, а ближе к обеду превратившийся в самый настоящий ливень. Впереди, не так уж и далеко, рвали низкое, затянутое фиолетово-черными тучами небо синие молнии, дорога прямо на глазах раскисала, превращаясь в непролазную грязь… Хмуро на душе было, и не только у Павла, а, пожалуй, у всех, кроме, как ни странно, юного толмача Марко. Тот откровенно радовался, гарцуя на смирном кауром коньке, улыбался, а, нагнав молодого боярина, даже выкрикнул:

– Говорят, уезжать в дождь – это к счастью!

Ремезов скривился: к счастью ли? Ну, раз говорят – может быть, оно и верно. Да и нечего особо грустить – вроде бы все неплохо сложилось: главное, вражин за три девять земель отправил… И туда же, за тридевять земель, отправился сам – правда, в другую сторону. И что там, впереди, ждало? Тяжкий путь, неверные – глаз да глаз – спутники и, очень может быть – гибель. Но, делать было нечего – не откажешься, нужно было ехать, к тому же… к тому же вдруг появился шанс сделать что-то важное не только для себя и своей любимой, не только для своей вотчины, а для всей русских земель! Осознание этого как-то окрыляло Павла, ибо настоящий мужик, человек, не может без великой цели, чахнет без нее, постепенно превращаясь в самого гнусного, обросшего шмотками, обывателя и паразита, живущего лишь ради себя, ради своей ненасытной утробы. Жить… нет – существовать, обманывая – не себя, других – воплями про то, что «нужно кормить свои семьи», а на самом-то деле… Себя-то ведь не обманешь, хоть и каждый обманываться рад, ибо без достойной – для всех людей, не для себя – цели – и жизнь не в жизнь. И все эрзацы – красивые машины, дайвинги, кабаки, бабло, бабы – цели-то не заменят. Если, конечно, человек – человек, а не гнусный червь-обыватель, живущий по сатанинскому принципу – «ты этого достоин» и «бери от жизни все»… А Ремезов-то как раз червем не был.

Хмурилось небо, все ближе сверкали молнии, гремел в небесах гром, а дождь грянул с такой силой, что уже и ехать невмочь, так что каравану пришлось свернуть в лес, под густые кроны деревьев. Под ударами молний испуганно прядали ушами кони, барабанили по листьям тяжелые капли, под копытами лошадей, под телегами образовались глубокие лужи…

– Ты прав, Марко, – повернувшись в седле, неожиданно улыбнулся Павел. – Отъезжать в дождь – это к счастью. Только ехать то мы в этакий ливень не будем, переждем чуть-чуть.

– Думаю, долго придется ждать, господин.

– Долго?

Ремезов хитровато прищурился, ибо только что заметил то, на что еще не обратили внимания его озабоченные и промокшие насквозь спутники. Улыбнулся, кивнул на большую, у самой телеги, лужу:

– А глянь-ка, Марко – что там?

Юноша опустил взгляд… и удивленно хлопнул ресницами. Щурясь от внезапно ударившего в глаза острого золотого лучика, бьющего прямо из лужи… ибо так, в этой грязной глубокой коричневой луже уже отражалось солнце! А в небе, на глазах прояснявшимся яростной чистой лазурью, вставала яркая разноцветная радуга.

Глава 7

Пилигримы

Осень 1243 г. Италия. Папская область

Мимо ристалищ, капищ, Мимо храмов и баров, Мимо шикарных кладбищ, Мимо больших базаров…

Черт… а дальше-то как? Мимо… мимо… Ага, вот:

– Мира и горя – мимо, мимо Мекки и Рима… Да-да, и Рима… Скорее б уже добраться!

Подогнав ослика, Павел невольно улыбнулся, весьма к месту вспоминая Бродского. Пилигримы, да… Именно в обличье паломников пробирались в Вечный город Ремезов и его люди, те, что еще оставались. Не так уж и много – большую часть оставили за морем, в Дубровнике, так сказать, прикрывать тылы, дожидаться; кто-то подхватил в Пеште какую-то нехорошую болезнь, кто-то погиб от разбойничьих стрел в Боснийских горах, а кое-кто – просто сбежал, не вынеся тягот дороги, хоть спутники Павла в его тайном деле вроде бы должны были быть вполне устойчивыми ко всему, что только могло встретиться на их многотрудном пути. Стойким должны были быть и верными. Верными… Да, конечно же – верными, вот только большой вопрос – кому?

Толмач Марко Грач, так расхваленный князем, в общем-то, вызывал у Ремезова какое-то – не вполне определенное – доверие, правда, в самую суть операции юношу вряд ли стоило посвящать, ведь Всеволод Мстиславич представил его Павлу при Ирчембе-оглане. Значит, Марко был в курсе лишь одной, вовсе не самой важной, части операции, грубо говоря – папа – да! – а вот Фридрих… По поводу встречи с императором, наверное, можно опираться лишь на кряжистого Убоя, хоть тот и не очень-то симпатичен – вечно раздражительный, хмурый, к тому же еще и молчун, да и вообще, обликом сей достойный, также рекомендованный старым князем, муж почему-то напоминал Ремезову старый замшелый пень.

Снова подогнав ослика, Павел оглянулся. Позади него, по узенькой горной тропке, поросшей акациями и магнолией, молча шагал Архипов Вол. Молодой, сильный, осанистый, с глуповатым квадратным лицом, обрамленным небольшой кучерявой бородкой, и таким же квадратными плечами, ныне затянутыми в скромную хламиду паломника, Вол производил впечатление парня, может, и недалекого, но зато надежного, как скала. Без лишних слов, основательно и не торопясь, сей молодой человек исполнял любое порученное ему, дело, без разницы – работать ли веслами, таскать на спине тяжести или махать копьем. Наверное, потому его так и прозвали – Вол. Копьем, впрочем, он управлялся на удивление ловко, ныне же копье заменял тяжелый, загнутый сверху клюкою, посох, такой же, как и у шагавшего рядом напарника – такого же молодого парня по имени Осип Красный Кушак. Кушаки Осип, как давно уже подметил Ремезов, действительно, любил, их у него было много: и обычные, но с кистями, и наборные, и даже один – очень дорогой – небесно-голубой, шелковый. И со всем этим богатством пришлось расстаться – ну, не ходить же паломнику с шелковым кушаком! Веревочкой простой подпоясался – вот и хорошо, вот и ладно, и, самое главное, Господу так гораздо угоднее, нежели вызывающе дорогой кушак!

Чернявый, с плоским скуластым лицом и узкими, болотного цвета, глазами, Осип сильно напоминал половца, хотя клялся, что по крови был чистокровный, из-под Ростиславля, русак. Среднего роста, жилистый, крепкий, однако ж не такой сильный, как Вол, Осип и характер имел куда веселее: любил и попеть и, ежели перепадал случай, не отказывался и выпить. Впрочем, и Вол тоже мимо горла не лил.

Третий слуга – так же пеший, с посохом – лохматый, высоченный и тощий, тащился последним, звали его также вполне к облику подходяще – Кондратий Жердь. Лицо лошадиное, вытянутое, руки большие, красные, такие же красные оттопыренные уши, небольшие, непонятного цвета, глаза, перебитый, чуть приплюснутый нос… и самая обаятельная улыбка! Видать, за улыбку-то и любили этого парня девки, да и Кондратий ни одну деву не пропускал, считаясь самым завзятым бабником.

Вол, Осип, Кондратий Жердь – кто же из них кем приставлен? А ведь приставлен, это яснее ясно, в этой честной компании ни один не мог сам по себе быть. Кто-то на Всеволода Мстиславича работает, а кто-то – еще и на Ирчембе. А тот, хоть и друг, а дело свое дюже знает, случись что не так, не помилует, съест. Да-а, раскуси их, попробуй… впрочем, а надо ли? Ведь в том, что касалось первой половины дела – встречи с папой римским Иннокентием – Павел мог спокойно положиться на любого. А вот дальше, когда дело дойдет до Фридриха Штауфена… уж тогда-то придется рассчитывать только лишь на себя. Что ж, первый раз, что ли?

Боярин посмотрел вперед, на Марко с Убоем. Кряжистый «пень» шагал, положив на плечо увесистую дубину, вовсе не лишнюю в этих, известных лихими людишками, местах. Толмач же трусил себе на ослике и, казалось, спал. Перед ним, что-то фальшиво насвистывая, неспешно шел проводник, разбитного вида малый, с выбитым передним зубом, невысокого росточка, кудрявый и подвижный, как ртуть. Элио – так его звали – рекомендовали паломникам в приморской деревушке близ города Анкона, именно там они и сошли с корабля, естественно – венецианского, ведь и Дубровник давно уже подчинялся Венеции, как и все адриатическое побережье.

Идею с паломниками, кстати, подсказал опытный в местных делах Марко – и это было как раз то, что надо, ибо представляться и дальше торговцами из далекой Польши перестало иметь хоть какой-то смысл, наоборот, становилось опасным из-за конкуренции тех же венецианских купцов. Да и все же хотелось бы избежать лишних любопытных взглядов. Купцы? Из Польши? А где это? Польша… это ж на краю света, где татары, кажется…. Очень, очень далеко! А, правда, говорят, будто в Польше живут великаны и волосатые люди? А какие вы товары привезли?

К чему все это? Куда уж лучше – пилигримы – пусть даже из Польши, все ж понятнее – куда они и зачем. Паломники, начиная века с четвертого, сновали по всей Европе туда-сюда. Поклониться Святым местам, исполнить данный обет, излечиться от болезни, послушать профессоров в каком-нибудь университете – какие только причины ни гнали людей в дорогу! Имущества у многих практически не имелось: собраться – только подпоясаться, все были бедными, нищими, а дорога давала шанс. Исполнить обет, покаяться, испросить помощи… а то и просто весело провести время, выклянчивая по пути подаяние. Иногда выклянчивая, а иногда – и забирая грубой силой. В те времена, в тот переходный период, когда заканчивалась эпоха крестовых походов, пилигримов, по старинке, еще привечали, но уже все чаще и чаще называли просто бродягами, опасались и начинали презирать.

В Дубровнике они довольно быстро отыскали попутный корабль – двухмачтовый неф, крепкий и пузатый – принадлежащий фра Анжелико Коммоди, уважаемому венецианскому негоцианту, заодно бывшему и капитаном своего судна. Благодаря Марко сторговались быстро – парнишка хорошо знал, что к чему и что чего стоит. Еще не поднявшись на палубу, заранее купили себе спальные места, матрасы с подушками, простыни и покрывала – потратили на то по четыре дуката, а затем продали тому же синьору Коммоди за три – вещи-то уже считались поношенными, так сказать – секонд-хэнд.

Покинув судно близ Анконы, новоявленные паломники удачно наняли проводника и вот уже полдня неспешно продвигались в отрогах Апеннинских гор, потрясающе красивых в сверкающих лучах ласкового южного солнца. Продвигались неспешно, в те патриархальные времена вообще не было принято спешить, да и понятия времени было весьма условным. Крестьяне и путники считали часы по солнышку, горожане же – по колокольному звону кафедральных соборов и церквей. Как и в более древние времена, летний час еще считался длиннее зимнего, впрочем, столь мелкие отрезки времени были мало кому нужны, в большинстве своем тогда говорили проще: утро, полдень, вечер, ночь. Хватало и этого.

В полдень, или – по прикидкам все же любившего точность Павла – часа в два – два тридцать, – путники сделали привал, остановившись на берегу бурного ручья, под тенистыми кронами пиний. Расположившись, пустили осликов попастись на небольшой лужок, напились, перекусив взятым в дорогу сыром и овощами.

– Так, значит, в Рим? – терзаемый любопытством проводник все же принялся расспрашивать Марко на языке, несколько схожим с латынью в такой степени, что даже Ремезов кое-что понимал.

– Да, в Рим, – сполоснув прохладной водою лицо, коротко отозвался юноша, которому Павел, надо сказать, симпатизировал куда больше, нежели прочим своим спутникам.

Марко был скромен, умен, учтив, кроме того, именно от него сейчас во многом зависел успех всего предприятия, и молодой человек, вполне осознавая это, тем не менее отнюдь не выпячивал и не подчеркивал свою значимость. Да! И еще он учил Павла разговорному языку, той самой речи, на которой говорили в Риме.

– Да-а, – прикрыв от солнца глаза, покивал Элиа. – В Риме есть чему поклониться.

Марко благоговейно перекрестился:

– Почти двести часовен и почти тысяча церквей! Плат святой Вероники, останки десяти тысяч мучеников, часовня, где святой Петр служил свою первую мессу, плащаница святого Фомы, частица креста Господня… Разве все перечислить?

– Да уж, – сонно согласился проводник. – Рим – есть Рим. Там всего много. Я смотрю, у вас не так уж и много денег – на всем экономите. Могли бы взять ослов на всех, но не стали…

Элиа произнес эти слова как бы так, между прочим, но Ремезов успел заметить, как блеснули хитрые глаза проводника. Не-ет! Не зря этот прощелыга выспрашивает! Да уж не связан ли он с разбойниками? Очень может быть.

Между тем юный толмач отвечал вполне разумно и правильно: мол, денег у них и вправду мало (хотя это было далеко не так, но зачем о том знать проводнику?), и хотелось бы найти в Вечном городе недорогой постоялый двор… не знает ли уважаемый Элиа, где там можно остановиться?

– На Тибуртине, у старых ворот, есть одна подходящая таверна, – наморщив нос, посоветовал проводник. – И еще несколько – у бывших Диоклетиановых терм.

Тибуртинская улица, Термы Диоклетиана… Ремезов мечтательно прикрыл глаза, вспоминая. Именно в том районе они когда-то жили в Риме с Полиной, сняв недорогой пансион на виа дей Миль. Все рядом – Термы Диоклетиана, Тибуртина Антика, железнодорожный вокзал Термини… Ах, вот ведь, было же время! Конец сентября, солнце, лазурное до боли небо, Колизей, площадь Навона, Испанская лестница… И смеющаяся Полина в синих коротких шортиках и белой невесомой блузке, бросающая монетку в знаменитый фонтан Треви. Ах, Полина… Как она вдруг побежала по камням в фонтан, набрала в пластиковую бутылку воды, которая, если верить путеводителям – «отличается полезностью и необыкновенным вкусом». Как засвистели неизвестно откуда взявшиеся полицейские, заставив вылить воду обратно: мол, ты, что – дура? Нельзя эту воду пить ни в коем разе – отравишься! Мало ли, что там в путеводителе…

– Серебро? – придвинувшись ближе к Марко, Элиа ткнул пальцем в висевший на груди юноши медальон.

– Так, – толмач согласно кивнул и благоговейно перекрестился. – Здесь – волос святой Девы Марии! Совсем небольшая его часть, но все-таки.

– Понимаю, – согласно кивнул проводник. – То великое дело! Если хотите, я скажу вам, у кого в Риме можно купить частицы креста Господня, немаленькие, в общем, щепки… Правда, – тут глаза Элиа потускнели. – У вас вряд ли хватит на это денег. Это твое серебро… так себе, дешевое, явно с большой примесью меди.

– Ты разбираешься в серебре, Элиа?

– Я? Да нет… я так… просто. Тут же видно все!

Павел сразу же насторожился – честно говоря, ни черта тут не было видно, сам-то он, по крайней мере, ничего подобного не замечал. Ну, медальон – и медальон, цепочка – и цепочка. Ишь ты – «с примесью меди»! Это ж понимать надо, разбираться…

Сквозь прищуренные от солнца веки Ремезов неприязненно посмотрел на проводника – откуда сей разбитной крестьянский парень может понимать в серебре? Что он, ювелир, что ли? Тогда не был бы проводником.

Немного отдохнув, паломники вновь отправились в путь по узким горным тропкам, меж разноцветных скал, мимо олив, олеандров и пиний, густо растущих в низинах и на склонах гор. Ближе к вечеру дневная жара, вполне ощутимая даже сейчас, осенью, спала, подул прохладный освежающий ветерок, а слева, над темно-алой вершиною повисла большая густо-сиреневая туча.

– Не было бы грозы, – благоговейно дотронувшись до своего медальона, озаботился Марко.

Проводник лишь беспечно отмахнулся:

– Успеем! Нам сейчас направо, во-он по той тропке.

– А почему – туда? – зачем-то поинтересовался толмач. – Ведь дорога-то – прямо, а та тропка… что-то она выглядит какой-то заброшенной.

Ремезов скосил глаза: а ведь и правда! Уходившая вправо, за красно-синюю, поросшую на вершине голубым вереском скалу, тропа явно казалась почти нехоженной: камни, терновник, какие-то колючки.

– Все правильно, – как-то, как показалось Павлу, не вполне искренне, протянул Элиа. – Нам бы, конечно, по дороге… но сейчас мы не можем по ней идти.

– Почему же не можем?

Молодец, Марко! Дотошный парень.

– Потому что там… там, за той скалою, – повернувшись, проводник не поленился показать рукой, – есть один замок, хозяин которого, барон, известный своим разбойным нравом, недавно вернулся из Палестины… Для него и наш караван – добыча.

– Понятно, – согласился толмач. – Что ж, так часто случается – придется объехать. Надеюсь, мы все же успеем до грозы.

– Успеем, успеем! – радостно воскликнул Элиа. – Там, в той стороне, есть одна хижина, моего старого знакомого, козопаса – там мы сможем заночевать. Не беспокойтесь, козопас – человек гостеприимный, к тому же мы его не очень стесним.

В другое бы время Ремезов, как истинный боярин, подобным бы предложением возмутился – как это, ночевать в какой-то убогой хижине?! Да, возмутился бы, но не сейчас. Для этого ушлого проводника он – вовсе не боярин, не барон и не рыцарь – а просто бедный паломник из далекой, но вполне христианской страны, которому и шалаш – за счастье, не то что целая хижина!

– Не беспокойтесь, нам там будет удобно.