Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

Павел хмыкнул – что ж, идея не новая. Ну, а как же еще-то? Туристами по профсоюзной путевке?

– От Смоленска до Берестья одни пойдете, чтоб меньше вопросов задавали – дескать, откуда такой молодой гость? Что-то не слышали, – вполне резонно заметил старый князь. – В Берестье, или, даже лучше, во Львове, пристанете к большому каравану – так и правдоподобнее, и безопаснее – с ними доберетесь до Пешта, потом – в Дубровник, то уже веницианского дожа земля. Сядете в Дубровнике на лодью – дукатов у вас будет вдосталь – доберетесь в Равенну, ну а уж там – и до Рима недалече. Где Иннокентия-папу искать – то я вам подсказать не смогу, – Всеволод Мстиславич развел руками. – Увы. Сообразите сами. Все нужное к походу получишь, дукаты – прямо сейчас. Верно, Ирчембе-княжич?

Князь повернулся к посланцу монгольского хана, и тот, кивнув, подошел к двери. Приоткрыл, щелкнул пальцами… Тотчас же кто-то передал ему увесистый с виду мешок, содержимое которого сотник, недолго думая, высыпал к ногам молодого заболотского боярина:

– Смотри, друже Павел! Считай.

– Да я вам верю!

– Не уж, друг мой – нам четкая расписка нужна.

Это он верно заметил – при дворе монгольских ханов денежки считать умели, такие сидели крючкотворцы-души бумажные – оторви да брось! Вообще-то, как помнил Ремезов, именно в монгольской империи появились первые бумажные деньги… вот прямо в эту эпоху, или чуть-чуть позже.

Монеты с изображением венецианского дожа (дукса – отсюда и название) оказались увесистые – около пяти граммов – и, к удивлению Павла, серебряные, хотя вроде бы как дукатам положено бы быть золотыми. Может, с конца века? А сейчас – вот так…

Кроме дукатов, имелись еще и другие похожие на них денежки, тоже серебряные, кои старый князь обозвал «денариус гроссис» или просто – «грошами».

– Гроши эти в Генове чеканят, – охотно разъяснил Всеволод Мстиславич – видать, «монетная» тема была ему очень близка, – это хорошие монеты, «толстые», оттого и название такое – «гросс» – «грош». В германских землях тоже подобные же чеканят, только зовут пфеннингами, в разных землях чеканят, в геллере – тоже, из еще «геллерскими пфеннингами» зовут, но ты от таких монет подальше держись, Павлуша – меди в них добавляют изрядно. Ну, коли что – толмача своего спросишь, он в этих делах сведущ.

– Толмача?

– Его, – князь повернул голову к воеводе. – Емельян Ипатыч, покличь!

Толмач оказался своем еще молодым парнем, на вид лет пятнадцати, вряд ли более – росточка среднего, худой, словно тростинка, тонкорукий, лицо худощавое, вытянутое, волосы длинные, прямые, темные, и непонятно какого цвета глаза – слева посмотришь – светло-синие, а справа – как бы и зеленоватые вроде. Одет, как немецкий подмастерье или приказчик – куцая курточка светло-коричневой шерсти, да узенькие темно-голубые суконные штаны-чулки, на ногах – башмаки кожаные. Вроде бы и совсем простая одежка, однако ж – все доброго сукна, и крашена, видно сразу, на совесть – не какой-нибудь там черникой ягодой. На груди – тонкая серебряная цепочка блестит с небольшим медальоном, пояс узорчатый, к нему кошель привешен, кинжалец узенький да гребень узорчатый, такой бы больше девке к лицу, нежели молодому парню. И вообще, отрок сей видом своим напоминал капризную девчонку – надутые губы, опущенные долу глаза – кажется, вот-вот заплачет. Хотя, черт с ним, с внешностью – был бы толмач хороший.

– Зовут Марко, – ничуть не гнушаясь, самолично представил толмача старый князь. – Марко Грач.

Павел хмыкнул – уж на грача-то сей отрок вовсе не походил… ну, может, самую малость.

Марко смущенно поклонился.

– Сам из Каринтии, фрязин, сирота. Толмач хороший – его мне заморский гость Федор Мга, староста купецкий, еще по весне присоветовал. Ты, Павлуша, ежели его о чем-то спросить хочешь, так не стесняйся, спрашивай.

Кивнув, Ремезов тут же осведомился про языки – какие именно переводчик знает?

– Знаю ломбардский, флорентийский, могу говорить, как в Риме и как на Сицилии, – тихим, но неожиданно твердым голосом принялся перечислять юноша. – Так же знаю баварскую и швабскую речь, понимаю саксонцев и померанцев – но хуже.

– А латынь?

– Латынь – само собой! – Марко сверкнул глазами – обиделся, что почему-то приняли за неуча, повел плечом. – Я два года изучал семь свободных искусств в университете славного города Болонья! Знаком с сочинениями Блаженного Августина, Боэция, Марка Авре…

– Ну, хватит, хватит, – поспешно замахал руками князь и, глянув с усмешкой на Павла, добавил: – Этак он до вечера рассказывать будет.

По-русски толмач говорил чисто, но с явным акцентом, чуть растягивая с придыханием гласные и немного «акая» – «Ба-алонья», «А-августин»

– Добро, – приложив руку к груди, Ремезов почтительно поблагодарил князя за толмача.

– Хороший, хороший парень, – снова похвалился Всеволод Мстиславич и, взглянув на Марко, шевельнул пальцами. – Теперь, отроче, ступай. Сам собирайся, да за другими пригляди.

Толмач, поклонившись, ушел, плотно прикрыв собой массивную дубовую дверь, и старый смоленский князь вновь перевел взгляд на Ремезова. Ласковый такой взгляд, как у доброго дедушки:

– Может, ты, Павлуша, спросить чего хочешь?

– А и спрошу, – обнаглел заболотский боярин.

В конце концов, раз они тут за него все решили, так почему б о себе не подумать… даже не о себе – о Полинке, о людях своих верных.

– Дружину свою с собой не бери, – тут же предупредил Всеволод Мстиславич. – Пущай сидят в вотчине, а ты у нас будто бы с поручением в Сарай послан. Ну, вот, вместе с Ирчембе и отъедешь… На самом-то деле мы с ним твоих братцев отправим да соседа – Телятникова-боярина… – князь вдруг засмеялся, тихонько так, дребезжаще, словно лобзиком тонкую жестяную пластинку пилили. – Ведаю, на всех троих зуб у тебя.

– Ирчембе доложил? – невежливо спросил Павел.

Всеволод Мстиславич кивнул:

– Он. Ведаю, ведаю, что в вотчине твоей творилося – правда, доказательств-то у тебя нет… Ну, ведь нет же?

– Нет, – со вздохом признался Ремезов. – Ни против Телятникова, ни против братьев.

– Потому и язм их наказать не могу – за что? – князь вновь потеребил бородку. – Вот и надумал отправить их с глаз подале – в Сарай. А уж Ирчмебе там за ними присмотрит.

Павел, в который раз уже, подумал о том, что старый смоленский князь и старый дурень – это, как говорят в Одессе, две большие разницы. Умен, умен Всеволод Мстиславич – ишь как все обставил, уладил… будто знал, что примерно о том же и Ремезов сейчас будет просить. И попросил бы… да вот уже было незачем.

– Вижу – рад, – проницательно усмехнулся Всеволод Мстиславич. – Не беспокойся, за вотчиной твоею присмотрим… и людишки твои, дружина, там же останутся…

Второй раз уже повторил! Мол, на своих людей не рассчитывай. Почему так? Ведь, казалось бы – наоборот-то куда как лучше. Взял б в поход дальний дружину малую – Митоху, Микифора, Окулку-ката, Неждана… Взял бы… так ведь нет! Даже оруженосца, даже слуг – и тех князь не разрешил. Мол, внимание привлекать не надо. А ну как кому надо – верней, кому не надо, узнают, что дружины боярской в заболотской вотчине нету? Так тому и объяснение – мол, сопровождают своего господина в Сарай с поручением важным. Почему б этак не сделать? Одначе не захотели того ни князюшка, ни Ирчембе-оглан.

– Своих людей тебе дам, Павлуша. Самых верных.

Ремезов хмуро кивнул: понятно, тут больше и спрашивать нечего. Людишки те, князю верные, за посланцем будут присматривать, шпионить, и первый соглядатай наверняка – толмач Марко, недаром же его Всеволод Мстиславич нахваливал. Старый смоленский князь зря болтать не будет – все с умыслом. И этот еще, Ирчембе-оглан, друг называется! В ту же дудку дует… точнее, это князь – в его… в ханскую. Скорее всего, даже, тут и не в смоленском князе дело – в монголах. Ну, Ирчембе…

– Что, даже слугу верного нельзя?

– Нельзя, Павлуша! Да не переживай, людишек у тебя будет с избытком, все опытные, закаленные – можешь им, как мне, верить.

Ага, верить… Как же! Доверяй, но проверяй, именно так старый князь всегда и действовал.

Что ж – придется делать то, что сказано, деваться некуда, попробуй-ка, откажись! С другой стороны – с недоброжелателями, сволочугами этими, хоть как-то решилось. Пущай себе едут в Сарай… а лучше бы – и подальше. Ирчембе уж точно за ними присмотрит – не убегут, да и к пакостям разным людишек своих подстрекать им из степей несподручно станет.

– Помни, Павлуша, дело твое – тайное! Язык за зубами держи.

– Понимаю, княже. А все же, что за люди-то будут?

– Марко ты уже знаешь, а остальных, как отправишься, увидишь. Незачем раньше.

Всеволод Мстиславич покряхтел и зябко потер руки:

– Время с боярышней своей проститься – дам. Но о тайне – не забывай, помни.

– И вот еще, – выступил из своего угла Ирчембе-оглан. – Вот…

Он протянул Ремезову овальную пластинку, небольшую – с ладонь. Золотую, с изображением тигра… Пайцза! Ежели революционными терминами пользоваться – мандат, сами Ильичом подписанный.

Спасибо и на этом.

– Вот теперь всё, Павлуша, – давая понять, что аудиенция закончена, Всеволод Мстиславич поднялся с креслица. – Серебришко-то собери, да ступай. В вотчину сегодня не торопись – завтра, вместе со всеми, отъедешь.

Вечернее солнце тянуло длинные черные тени от башен детинца-кремля, вниз, по склону холма, через овраги, через Рочеевку-реку. Самую длинную тень – далеко за Рочеевку – отбрасывал недавно выстроенный на Воскресенской горке храм – высокий, на загляденье!

За детинцем, на берегу Рочеевки, густо поросшем красноталом и вербою, опустив босые ноги в воду, сидел, удил рыбку, Убой. Густые заросли краснотала скрывали широкую спину волхва от случайных взглядов тех, кто мог пройти по рыбацкой тропинке, смородиной, брединою и ивами тянувшейся вдоль речушки к Днепру. Мало кто ходил по ней в сей предвечерний час… хотя – вот, смеясь, пробежали мальчишки, тоже с удочками, с добычею – серебристой, на куканах, рыбешкой.

Вздрогнув, кудесник прислушался к смеху… выждал, когда ребячий смех стихнет вдали, у Днепра, да, как только длинная тень Воскресенской церкви упала на старую, некогда побитую молнией, березу, что росла на другом берегу речки, бросил удочку, встал, прислушался – так выжидает добычу волк.

Невдалеке вдруг заржала лошадь. Потом послышались чьи-то шаги… волхв немедля скрылся за брединою… впрочем, тут же вышел, поклонился:

– Здрав будь, воевода великий!

– Покуда еще не великий, – усмехнулся в рыжие усы коренастый, в зеленом нарядном плаще, человек лет сорока, державший себя так, будто и в зарослях сейчас находился – в хоромах.

Рыжая, как и усы, округлая борода его, наверное, больше приличествовала какому-нибудь мастеровому – кузнецу, ювелиру, или даже богатому купцу, но никак не боярину, коим, судя по одежде, все же являлся. По одежде – боярин: длинная туника из тяжелой ромейской ткани с золотым узорочьем, темно-красные, с серебристой вышивкой, сапоги, украшенное жемчугами оплечье, бобровая шапка, браслеты, на широком поясе – меч в богато украшенных ножнах. Боярин… больше того – воевода! По одежде – так, а вот по повадкам, по поведенью, по оглядке опасливой, по суете – боярин все похлопывал себя по бокам руками, похлопывал как-то нервно, словно бы чего-то побаивался или чувствовал себя не в своей тарелке.

– Не великий еще, но, Бог даст, скоро им стану.

– Дай-то Бог, дай-то Бог, Еремей Богатович! – с подобострастием – насколько уж смог – поклонился кудесник.

Воевода прищурился:

– Давно ждешь, Убой?

– Да сколько б ни ждал – твоя на все, батюшка, воля.

Вот эти слова воеводе понравились, он и улыбку довольную скрывать не стал, не счел нужным – кого стесняться-то? Убоя-татя, бывшего, к тому же волхва?

– Вовремя ты, Убое, в град наш пожаловал.

– Дак, как и обещался, батюшко. Как явился, сразу тебе весть подал… вижу, получил весточку.

– Получил, получил, – воевода Еремей суетливо оглянулся и продолжал уже более тихим голосом: – Нужен ты мне, Убой, вот что.

– Так послужу!

Волхв молодецки выпятил грудь, от чего совсем перестал напоминать человека уже пожившего, матерого, даже морщинки у глаз Убоя разгладились, помолодело лицо.

– Послужишь, послужишь, – ухмыльнулся Еремей, – Куда тебе от меня деваться-то? Разве под ката топор? Делов-то на тебе кровавых… Ладно, ладно, Убое, не кривься – за то и ценю. Ну да болтать нынче с тобой некогда – собирайся в дороженьку дальнюю.

– А что мне собираться-то? – кудесник пожал могучими плечами.

Благообразно подстриженная борода его дернулась, словно бы на ветру – правда, ветра-то не было. Так просто дернул бородой Убой, усердие выказать, ибо не дурак был, хорошо понимая, что без воеводы Еремея Богатова он никто и звать его – никак. А с воеводой… с воеводой можно было творить взаимовыгодные дела.

– Чего мне собираться-то, батюшка-воевода? – снова повторил волхв. – Куды пошлешь, туды и отправлюсь. А мое все – при мне.

Он красноречиво кивнул на котомку, поспешно сгоняя с лица кривую улыбку. Мало ли, что там воевода подумает?

– В полночные страны поедешь! Не сам по себе… за человечком одним будешь приглядывать, а потом, как вернетесь – все мне обскажешь, как есть. Глаз с него не спускай, ходи повсюду рядом… но и себя между делом не выдавай, пасись. И, ежели человечек тот от кого какие грамотцы поимеет – те грамоты выкради и мне предоставь!

– Сладим! А что, батюшка, за человече-то?

– Узнаешь. Вот тебе серебряхи, – запустив руку в висящий на поясе кошель-«кошку» или «мошну», – Еремей Богатов отсыпал волхву горсть мелких немецких монет-пфеннингов, отсыпал не так, чтобы густо, но и не мало – в самый разок. – Купишь себе кольчужицу новую, щит, копье, шелом. Ну и саблю или секиру – чем ты лучше владеешь?

– Палицей, батюшко.

– Ну, тогда палицу или шестопер. Явишься завтра – тверез, оружен и красен – имей в виду, за тебя перед князем самим поручился. Голову почти на отсеченье дал, что ты добрый воин.

– Я, батюшка, добрый и есть.

Снова оглянувшись по сторонам, воевода прищурился:

– Речь немецкую не забыл еще?

– Помню, батюшко.

– Смотри, никому об том не скажи. Пускай не ведают, а ты все слушай, да мотай на ус.

Закатное солнце било в распахнутые настежь двери, освещая внутреннее убранство корчмы – длинные, с набросанным кучками сеном, столы, лавки, и галдящих людей – небогатых купцов, приказчиков, мастеров, да младших княжьих дружинников – гридей. Пиво в корчме оказалось выше всяких похвал – пенное, густое, тягучее. Ремезов выкушал уже третью кружку, ощущая, как где-то глубоко в душе рвется в высь необъятная любовь ко всем ближним. К этом вислоусому мужичку с дребезжащим смехом, к воину с длинным мечом и застрявшими в окладистой бороде крошками, к седому сопящему деду с большим красным носом – ну, чем не Дед Мороз? К приблудной тощей собаке, то и дело заглядывающей в корчму и, помахивая хвостом, просящей хоть что-нибудь, к хозяйскому коту – черному, мохнатому, важному, что подремывал у самого очага, время от времени лениво приоткрывая зеленые, с желтоватым отливом, глаза… к прошмыгнувшему мимо мальчишке – лохматому, сопленосому, смешному. Ишь, как суетится отрок – видать, тоже хозяйский служка… Кстати, надо бы заплатить…

Павел опустил руку к поясу… и вздрогнул. Кошеля на месте не было! А ведь вот только что – трогал – был! Значит…

Лохматый мальчишка бочком-бочком пробился к выходу и вдруг побежал, сдернул так, будто собаки за ним гнались… и в руках его Ремезов явственно приметил кошель! Его собственный, украденный только что вот этим сопленосым шпынем!

– Эй, эй! Татя держи!

Живо вскочив на ноги, молодой человек оттолкнул завалившегося на него, уже успевшего хорошо поднабраться соседа, и, пробкой вылетев наружу, бросился следом за вором, благо тот, как ни старался, не успел еще далеко убежать. Во-он, у Чуриловки-речки пятки сверкали.

Ах ты ж, гад!

Ремезов прибавил ходу, с удовлетворением понимая, что ворюгу он непременно догонит, и уже очень скоро. Хоть тот и несся, как заяц, да не всяким там сопленосым тягаться с сильным да выносливым молодым воином, каким и был Павел. Мальчишка, похоже, тоже хорошо понимал это, и пару раз уже затравленно оборачивался, однако краденого из рук не выпускал. Упорный, гаденыш! Ла-а-дно…

Промчавшись вдоль речки, воришка и преследующий его по пятам заболотский юный боярин резко приняли вправо, к детинцу.

Во, дурень-то! – сворачивая, обрадованно подумал Ремезов. И куда ж он рвется-то? Там же стена, вал…

Не добегая до вала, отрок рванул в густые кусты бузины, сирени и жимолости, в густое зеленое месиво из переплетенных ветвей, кои тут же жалобно затрещали – Павел пер напролом. А воренок оказался вертким, скрылся уже в самых зарослях и… вроде бы как пропал.

Павел застыл, осматриваясь.

Куда ж, интересно, делась эта шкодливая сволочь? Не сквозь землю же провалилась! Наверняка притаился где-то рядом, в кустах, дурень.