Боярин: Смоленская рать. Посланец. Западный улус

– Не-а, – обалдел парнишка.

– Ну, тогда, значит, и не получишь. Вот тебе и награда! Хо-хо-хо!

Убой гулко захохотал, видать, сам радовался своей шутке. Недавно подстриженная бородища его заколыхалась, на толстой шее забилась жила, вот-вот, казалось, готовая взорваться и брызнуть худой черно-бурой кровью, какую те же цирюльники обычно выдавливают из фурункулов-чирьев.

С испугом посмотрев на волхва, юный рыбачок счел за лучшее как можно быстрее ретироваться. Убег, не дожидаясь обещанной награды… которую, вообще-то, и получил – в морду же ему не дали! А ведь могли бы – запросто.

– Да что ты ржешь-то, как лошадь, – недовольно бросил кривобокий Олекса-тиун. – Давай уж, Убоище, сказывай, чего хочешь? Не зря ведь пришел.

– Ой, не зря, – прищурившись, с угрозой в голове протянул Убой. – Ой, не зря, Олексушка…

– Но-но! – тиун опасливо отодвинулся. – Ты на меня глазами-то своим не зыркай. Не зыркай, сказал!

– Анкудине Петрович ничего для меня не передавал? – с усмешкой осведомился кудесник. – Обещал ведь заплатить, а?

– А за что тебе платить-то? – кривобокий тиун презрительно скривил губы. – Ты что такого сделал-то? Что, заболотский Павлуха в чужую землю сбежал, князя своего предав? Не сбежал, здоров и весел.

– Дак я ж говорил – убить и…

– Убить, дурачина, дело нехитрое, – наставительно перебил Олекса. – Дело-то не в Павлухе, а в землях. Тут все по-хитрому надо сладить.

– Знамо, по-хитрому, – спрятав усмешку, Убой хмуро кивнул. – Мельницу я ему спортил – теперь нескоро наладят, лес пожег… да все, как ты сказал, похитрее оставил – на татар свалил.

– А вот это молодец! – похвалил тиун. – Вот это славно. Славно, но – маловато.

– Подожди, – хмыкнув, пообещал волхв. – То ли еще будет-то! Только бы заплатили…

– Заплатим, у Анкудина с Питиримом серебра хватит, – Олекса хитровато прищурился, отчего стал напоминать какого-то древнего китайского бога – такой же худой, узкоглазый, желтый. – Только – дело сперва. Но… на жисть подкинем. На вот пока…

Оглядевшись по сторонам, тиун вытащил из поясной сумы несколько больших золотых монет.

– Ромейские солиды, старые еще… ишь, как блестят! На вот тебе три…

– А не мало – три-то?

– Покуда и того хватит. А вот Павлуху с землицы сгонишь да ославишь – во много раз больше получишь, как с Анкудином и договаривались.

Выдав волхву деньги, тиун попрощался и, припадая на левую ногу, зашагал к пристани.

Убой посмотрел ему вслед и сплюнул:

– Вот ведь жадоба! Ин ладно, поглядим, чтой-то другой даст.

Еще раз сплюнув, кудесник растер плевок постолом и уверенно зашагал к Кирилловской церкви. В сам храм опять же не заглянул и не перекрестился – все ж бывший волхв, язычник! – так и прошел мимо, да повернул к речке Чуриловке, к дальней, совсем уж убогой корчме, что держал Корягин Ероха – жадина, сволочь и вообще – тот еще тип, одного поля с Убоем ягодка. В корчму, правда, волхв не зашел, постоял рядом, подождал питуха – мужичонка с утра уже от хмельного шатался, видать, к Ерохе похмелиться шагал. Ероха давал и в долг, что ж, да за тот долг потом драл по три шкуры.

Дождавшись, когда страждущий подойдет ближе, кудесник, не тратя лишних слов, просто протянул на ладони бусину:

– Хошь?

Пьяница тут же закивал, захлопал часто-часто глазами.

– В корчме парень рыжий должен быть, Охряткою звать. Позови. Скажи – Убой за старой березиной ждет не дождется. Сполнишь?

– Угу, – замычав по-коровьи, питух протянул руку за бусиной.

Кудесник осклабился:

– Э, нет! Сперва сделай.

– Сполню, спроворю враз, дядечка!

Они встретились у старой березы с толстым, черным и узловатым, как руки кудесника, стволом. Убой и Охрятко – рыжий вертлявый парень, гнусный проходимец и тать, верный холоп боярина Онфима Телятникова, прозванного Битый Зад.

– Мельницу разрушил, стадо загубил, побил без числа людишек, да пожар еще, – быстро перечислил свои заслуги Убой.

Охрятко скривился, как от зубной боли:

– Главное-то, Убой, ты не сделал! Девку, стерву Полинку, не порешил.

– Ничо! Боярину своему передай – за тем дело не станет. Не счас, так после.

– За наградой-то ты сейчас пришел…

– Ну, так ведь мало ли разора причинил Павлухе? А? Пожар, мельница, стадо…

Убой сверкнул глазами с такой лютой злобой, с такой ненавистью пошевелил кустистыми своими бровями, что телятниковский верный слуга невольно попятился, упершись спиною в толстый березовый ствол:

– Ты че так смотришь-то, Убое? Не смотри-и-и-и, не смотри-и-и-и… Нешто убить меня хочешь?

– Хотел бы – давно уж убил, – несколько успокоив дрожащего от страха холопа, волхв снова потребовал денег… ну или чего-нибудь подобного, поскольку в финансовом плане творилась в те времена на Руси полная неразбериха – беличьими шкурками рассчитывались, мехами куньими, серебряными брусками-гривнами, ромейскими медяхами, бусинами – по мелочи – всякими прочими иностранными денежками – свои перестали чеканить, историки так те времена и прозвали – «безмонетный период».

– Да вот тебе… пусть пока не много, за мельницу, да за пожар – ладно…

Охрятко суетливо вытащил из-за пазухи пару серебряных подвесок-колтов, протянул их волхву и тут же перекрестился:

– Больше нет ничего. Клянуся! Хошь – проверяй.

Убой не поленился, проверил, общупал, да, ничего не найдя, хмыкнул презрительно:

– Ладноть. Пусть хоть так. Но, как девку порешу, смотри, обмануть не вздумай!

– Так то ж не я! То боярин мой, Онфиме Телятыч.

– Все, шагай давай, – развернув рыжего слугу за плечи, Убой толкнул его в спину. – Шагай. Как понадобишься – сыщу, не думай.

Простившись, Охрятко быстро зашагал обратно в корчму, на ходу часто оглядывался, так, что едва не споткнулся. Верно, опасался, не швырнул бы Убой в спину нож! А что? С язычника-волхва что угодно станется. За таким – глаз да глаз!

– Девку порешить, ага… – проводив слугу долгим подозрительным взглядом, с ухмылкой промолвил кудесник. – Как не так! Сперва – расплата, а уж потом – девка. Да и поглядим еще – больно уж сторожиться надо. У заболотского Павлухи дружина – не как у Телятыча. Молодец к молодцу! Боярыню убить, ишь ты… Убить-то недолго, да только как потом самому выбраться?

– Господине…

Чья-то шаткая тень возникла вдруг за спиною. Убой резко повернулся, выхватил из-за пояса нож… и сплюнул, увидев жалкий взгляд питуха:

– Тебе что, убогий?

– Бу-у-сину… ты ж обещал, дядечка.

– Бу-усину? – передразнил волхв. – Так подойди, что встал-то?

Пьяница поспешно подошел, протянул руку, и получил… кулачищем в ухо! Улетел, покатился прямо в речку Чуриловку, правда не захлебнулся, не утонул – наоборот, протрезвел малость. Даже вослед уходящему кудеснику погрозил кулаком, заругался:

– Что б тебе век пусто было, тать!

Глава 6

Солнце в луже

Июль – август 1243 г. Смоленск

Сверкали на солнце высокие, вытянутыми куполами, шлемы, кольчуги переливались рыбьей чешуею, ржали лошади, покачивались в сильных руках копья, а уж как вспыхнули мечи да сабли, когда все собравшееся в детинце воинство приветствовало вышедшего на крыльцо князя!

– Князюшке нашему, Всеволоду Мстиславичу, слава! – выкрикнул старшой воевода, дородный усач Емельян Ипатыч.

Верхом на белом коне, в плаще узорчатом, небрежно поверх кольчуги накинутом, воевода выглядел храбрым воином… да в сущности таковым и был. Рядом, на вороном жеребце, гарцевал молодший князюшка Михайло Ростиславич, совсем еще с виду юный и чем-то похожий на Павла, только что лицо поглупее. На Михайле – полный монгольский доспех из узких стальных пластинок, самого Субэдея подарочек, великого полководца, что не так давно чуть было всю Европу не завоевал во исполнение старой Чингисхановой воли. И завоевал бы, коли б не обстоятельства – скончался в Каракоруме (на краю земли) верховный хан, вот и вынуждены были монголы уйти – выбирать нового.

– Слава, слава князю Смоленскому!

Дружно кричали воины, средь них – и заболотский боярин. Старый князь на крыльце стоял, довольно щурился. Ему бы кепку – ни дать ни взять – Ленин на броневике. Вождя большевиков Всеволод Мстиславич напоминал Ремезову до жути, положи князюшку смоленского в Мавзолей – и не поймешь, где Владимир Ильич, а где Всеволод Мстиславич.

Поорали воины, погарцевали, перед князем покрасовались… на том, собственно, смотр и закончился. И было ради чего собирать? Наверное, было – хитрый князь Всеволод таким образом лояльность вассалов своих проверял. Не все, далеко не все явились: Павел так и не увидал ни братьев, ни соседа – Онфима «Битого Зада» Телятникова. Что-то они не явились, совсем страх потеряли? Конечно, и сосед, и братцы вполне могли сказаться больными… сволочи! И пожар, и убийства, и покушение на боярышню – их, их рук дело! Вызнать бы поконкретнее – Телятникова или все же – братцев?

Махнув рукою дружине, Всеволод Мстиславич в сопровождении слуг поднялся по крыльцу к двери и скрылся в хоромах. За ним последовал младшой князь Михайла и ближние бояре, остальным же велено было не расходиться – князь с каждым хотел по отдельности говорить.

Чтоб гостюшки без дела не маялись, тут же, во дворе, под навесом, был накрыт стол – пиво свежее, рыба да дичь во множестве, каши, холодцы, заедки. Впрочем, это все отнюдь не для простых воинов – тех уже восвояси с детинца отправили – для бояр, своеземцев, вассалов княжеских верных.

Самолично воевода старшой Емельян Ипатыч, на крыльцо выходя, зычным голосом имена выкрикивал – честь оказывал:

– Оност, Иванов сын, Хуторский – княже тебя видеть желает!

Едва пирогом не поперхнулся Оност, вскочил, кружку с пивом на штаны опрокинув, так и метнулся в хоромы – мокрым… Ну да ничего, чуть погодя, вышел довольный, усы подкручивая – видать, хорошо с князюшкой побеседовал, хоть и недолго.

– Григорий, Тимофеев сын, с Окулокина…

Вскочил, умчался в хоромины молодой окулокинский Гришка, отстегнутую для удобства пития сабельку под скамейкой забыл… Вернулся тоже довольный.

– Гордеев сын Окунь!

– Михайло из Старых Грязей!

– Корчема Зареченский!

– Заболотский боярин Павел, Петра покойного Ремеза сын!

О! Ремезов быстро же поднялся. Наконец-то дошла очередь и до него. Что ж, побеседовать с князем, да ехать – пора уже, много в вотчине дел. И страда и… и все прочее. Славно, что все ж недолго и задержал князь. Славно…

Войдя в горницу, молодой человек снял шапку и, перекрестившись на висевшую в красном углу икону, поклонился своему сюзерену.

– А, Павлуша! Входи, входи…

Всеволод Мстиславич, в обычной своей черной шапочке-скуфейке, сидел в высоком резном креслице, поставив обутые в остроносые сапоги ноги на маленькую скамеечку, обитую красным сафьяном, и сейчас почему-то походил вовсе не на Ленина, а, скорей, на Троцкого. Может, потому, что подслеповато щурился на оба глаза – в горнице было не особо светло: оконца, хоть и со стеклом, да маленькие, словно бойницы. И то правда – к чему в зимней горнице большие окна? Тепло зазря выпускать? Иное дело – в светлице летненькой.

– Садись, Павлуша, на лавку, в ногах правды нет.

Голосок у старого князя тот еще – слабенький, дребезжащий, да и внешность вполне заурядная – глянешь: то ли ростовщик, то ли старьевщик, ну, никак не князь! Однако Ремезов давно уже знал, что впечатление это – обманчиво. Умным политиком был старый смоленский князь, хитрым, а, при надобности, и коварным. Шутка ли – от монгольского нашествия княжество свое упас, отвел беду-заразу! Мало того, еще и дивиденды на том заработал – рать свою с монголами вместе послал. Малым отделался, и считался теперь – верный союзник.

– Ну, как в вотчине своей, все ли подобру, поздорову? Боярышня твоя как? Люди говорят – красы неписаной дева.

А вот тут князь явно врал – не могли люди такого сказать, разве что польстив сильно! С позиций двадцатого – двадцать первого века – да, Полинка очень красивая, можно сказать – фотомодель. Однако, если здешними глазами посмотреть – далеко не все так однозначно. Красивая, по местным меркам – дородная, с широченным тазом, а уж грудь – дынями, размера как минимум – седьмого! Ежели меньше грудь – маются девки, нет у них красоты никакой. Так что Полинку – с ее-то грудью – писаною красавицей вовсе и не считали. Так…

Потому-то Павел сразу насторожился – зачем князю врать, спрашивается? Не иначе что-то задумал, не просто так позвал. И – странно – свиты в горнице нет, сам князь да воевода старшой Емельян Ипатыч, да – в уголочке, скромненько – Ирчембе-оглан. Этот-то что тут забыл? Ой, нечистое дело.

– В Риме кафолики нового папу избрали, – не дожидаясь ответа, негромко произнес князь. – Графа Лаваньского, Синибальду. Теперь он Иннокентий у них.

Павел вздрогнул – вот оно, началось! Похоже, Всеволод Мстиславич решил не тратить времен даром и сразу перешел к делу. Ну… почти сразу.

– И язм, грешный, и князь великий владимирский Ярослав, и царь пресветлый Батыга – все мы хотим знать – что за папа? Чего хочет – мира или войны? Нужно знак дать ему – пущай, ничего не опасаясь, посланцев своих к царю шлет. И в Сарай, к Батыге, и дальше. И знак этот… – тут старый князь помолчал, пожевал губами, а потом – уже громче – продолжил: – И весть эту – ты ему принесешь, мой верный боярин. Ирчембе-княжич тебе посейчас обскажет.

– Дело непростое, – вышел из своего угла степняк. – Папу отыскать – это надо еще постараться. В Риме ли он, или еще где? Там война – Фридрих, царь германский, давно воду мутит, да похваляется, мол, я бы монголов разбил, кабы… если бы да кабы! Фридриха пастись надо – если, не дай бог, прознает, сделает все, чтобы не допустить твоей встречи с папой. А тому сейчас мы, монголы, на руку – к северным италийским городам да еще наша сила… Бедный Фридрих!

Ирчембе говорил долго – описывал возможные трудности пути, рассказывал что-то такое, без чего вполне можно было бы сейчас обойтись, ведь самое главное уже сказано, предложено уже… а вот согласия Павла, кстати, никто и не спрашивал, все заранее решили без него. Человек, ясно, вполне подходящий – в западном – с монголами – походе бывал, латынь немножко знает… да и молод – меньше подозрений вызовет. К тому же – очень даже не дурак.

Слушая степняка вполуха, Ремезов прекрасно понимал, что ему делают предложение, от которого невозможно отказаться. Откажешься – предатель! И князя смоленского предал, и «царя» – Бату-хана. Тогда – острог, а земли – конфисковать нещадно… Чего так добиваются «братцы», Анкудин с Питиримом. Не они ль эту идейку князюшке предложили-подбросили? А что?

– Вижу, Павлуша, думы тебя одолели, – сразу «просек тему» старый князь.

Усмехнулся, тряхнул бороденкой реденькой, голову склонил умилительно, ни дать не взять – «дедушка Ленин» на детском утреннике. А слово произнес с угрозою, словно бы по-змеиному прошипел:

– Никак отказаться хочешь?

– Отказаться? Нет, – встав с лавки, Ремезов – все ж дуростью не отличавшийся – низко поклонился князю и дальше продолжил так, как от него и ждали: – Просто мыслю – как ловчее порученье исполнить.

– Молодец! – Всеволод Мстиславич одобрительно крякнул и потеребил бороденку сухонькой своею рукою, именно такие руки, если верить хиромантам, идут под графой «загребущие».

– Под видом купцов поедете, – негромко произнес Ирчембе-оглан.