Яд минувшего

– Мэтр Капотта, – взялся за дело супрем, – опровергают ли ваши сведения сказанное здесь или же подтверждают?

– Приведите меня к присяге, – повторил ученый, – и я отвечу.

– Означает ли это, что вы связаны клятвой[20]?

– Да.

Дик понял, почему этот человек показался знакомым. Он говорил как мэтр Шабли, вернее, очень похоже. Казалось, сьентифик сейчас прочтет сонет Веннена или спросит, когда была основана Паона, но тот отчетливо произнес:

– Именем Создателя, жизнью государя и своей жизнью клянусь говорить правду, и да буду я проклят во веки веков и отринут Рассветом, если солгу.

– Суд принимает вашу присягу, – подтвердил супрем, – и освобождает от прежнего обета. Говорите.

– Господин гуэций, – ученый слегка поклонился, – ваше высокопреосвященство, я настаиваю на том, что граф Ги Ариго, граф Иорам Энтраг и, более чем вероятно, граф Килеан-ур-Ломбах знали о будущих погромах не менее чем за месяц.

Я также должен признаться, что по просьбе моих бывших учеников, знакомых с моими способностями каллиграфа, по принесенному ими черновику изготовил фальшивый приказ, предписывающий городской страже не покидать казарм. Мне был вручен образец почерка и подписи Квентина Дорака, который я сохранил и готов предъявить Высокому Суду вместе с черновиком, написанным рукой графа Ариго. Я также принял на хранение ценности Ариго, часть которых позднее нашли в моем погребе, а часть и доныне хранится в известном мне месте, на которое я готов указать.

– Мэтр Капотта, – супрем казался потрясенным, – вы клянетесь в том, что сказанное вами – правда?

– Я принес присягу, – твердо произнес сьентифик, – и я верую в справедливость Создателя.

– Как вышло, что вы избежали преследований со стороны Олларов?

– По совету Иорама Ариго я, спрятав переданные мне вещи, покинул город и вернулся, лишь узнав о падении Олларов.

– Вы пользовались полным доверием Ги и Иорама Ариго, что вас заставило предать их память?

– Моя вера и моя совесть, – говоривший все заметнее волновался. – Не знаю, как бы я поступил, останься мои ученики живы. Наверное, я умолял бы освободить меня от клятвы, но они мертвы, а поединок в святом месте наши предки почитали божьим судом. Убитые защищали неправое дело. Раскрывая их тайну, я облегчаю Ожидание томящимся в Закате грешным душам.

– Вы не являетесь духовной особой, – сварливо сказал Фанч-Джаррик, – и неправомочны утверждать подобное.

Горацио Капотта гордо вскинул голову:

– Ги и Иорам Ариго могли спасти тысячи невинных, но не спасли. Более того, они намеревались извлечь из происходящего выгоду, лишив цивильную стражу возможности остановить погромы. Я исповедовался у его высокопреосвященства, и он укрепил меня в моем решении открыть правду.

Глава 11. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. 18-й день Зимних Скал

1

Левий все-таки ударил. Пусть про Капотту вспомнила Катари, она не могла подсказать, что и как говорить. Вряд ли скромный книжник набрался бы смелости сыграть с королем даже по просьбе бывшей королевы. Другое дело, чувствуя за спиной кардинала… А его высокопреосвященство и впрямь последователь Адриана, сказавшего, что безнадежность боя не повод опускать оружие.

– Вы все сказали? – деревянным голосом осведомился супрем.

– Да, господин гуэций, – Капотта слегка поклонился то ли гуэцию, то ли подсудимому. Что ж, будь суд судом, а не мистерией с заведомым финалом, слова сьентифика означали бы новое следствие.

– Высокий Суд выслушал Горацио Капотту и запомнил сказанное им, – супрем умен, он смотрит не только на короля, но и на кардинала.

– Подсудимый, – подал признаки жизни Джаррик, – отвечайте, вы видели когда-либо этого человека?

– Не думаю, – объявил Ворон, даже не взглянувший на нежданного защитника.

– Вы хотите его о чем-то спросить?

– Не хочу.

– Вы доверяете его показаниям?

– Не меньше, чем прочим… Впрочем, и не больше.

Это было бы оскорблением, если б сьентифику не требовалось возвращаться домой. Сюзерен на месть свидетелям размениваться не станет, а вот судейские, чьи выдумки рассыпаются карточным домиком… Попросить Никола приглядеть? Закатные твари, скоро придется взять под охрану четверть Олларии!

– Высокий Суд спрашивает, кто еще имеет сказать нечто, имеющее непосредственное отношение к делу?

– Я прошу Высокий Суд выслушать мой рассказ, – негромкий голос, стройная фигурка в сером. Монах-эсператист… Пьетро?!

– Как ваше имя? – Судебный пристав исполнял свои обязанности, остальное его не касалось. – И что вы имеете сообщить?

– Мое имя Пьетро. Я – монах ордена Милосердия и личный секретарь его высокопреосвященства Левия Талигойского и Бергмаркского. Прошлой весной, будучи послушником ордена, я вместе с братом Виктором сопровождал преподобного Оноре в Талиг и принял его последний вздох.

– Благочестивый Пьетро, опровергает ли то, что вы намерены рассказать, сказанное свидетелями, или же подтверждает?

– Опровергает, – твердо произнес монах, – ибо мне доподлинно известно, что сосуд со святой водой не был подменен. В детоубийстве и смерти преподобного Оноре виновны те, кто не желал примирения двух церквей, и след их тянется в Агарис.

– Благочестивый Пьетро, – супрем смотрел на эсператиста, словно у того было четыре носа, – вы понимаете, что говорите?!

– Я исполняю свой долг, – лицо Пьетро стало вдохновенным, – и несу Чтущим и Ожидающим весть из садов Рассветных. В ночь на четвертый день Зимнего Излома мне, недостойному, явились преподобный Оноре и святой Адриан и повелели во имя Милосердия и к вящей Славе Создателя раскрыть тайну братьев моих, как бы постыдна та ни была.

И еще сказал святой Адриан, что судей неправедных и немилосердных ожидает Закат, равно как и свидетельствующих ложно. Сильным же мира сего, что вынуждают вместо правды искать кривду и называть черное белым, а теплое – холодным, воздастся четырежды.

– Вы долго молчали о вашем видении, – нашелся Фанч-Джаррик, – вам следовало прийти раньше.

– Я молился, уповая на разум и справедливость судей мирских и на то, что не будет недоказанное объявлено доказанным, а беззаконие возведено в закон, но предубеждение высоко подняло знамена свои. Третьего дня услышал я, в чем обвиняют Рокэ Алву, укрывшего святого Оноре в день гонений, и я просил его высокопреосвященство об исповеди. Я открыл все, что знал и помнил, и поведал о видении.

Его высокопреосвященство сказал, что воля святого превыше доброго имени князей церкви, и повелел мне поделиться всем, что знаю я. И я говорю и клянусь, что это истинно.

– Что ж, – Кортней тяжело опустил руку на кипу бумаг, – Высокий Суд слушает. Что вам известно об отравлении детей святой водой, об Октавианской ночи и об убийстве епископа Оноре?

– Вина детоубийства лежит на брате Викторе, но он был лишь руками, а головой – магнус Истины Клемент. Это он вручил брату Виктору яд.

– Благочестивый Пьетро, – нахмурился Фанч-Джаррик, – Высокий Суд не может поверить, что князь церкви злоумышлял против невинных.

– Целью его было низвержение Оноре, в коем орден Истины видел помеху на своем пути. Магнус Клемент вознамерился убить его руками обезумевших родителей, потом же обвинить в смерти преосвященного жителей Олларии и Квентина Дорака. Вместе с преподобным Оноре должен был умереть мир между Агарисом и Олларией, за который ратовали Эсперадор Адриан и принявший после него светлую мантию его святейшество Юнний.

Стало так, как хотел магнус Клемент. Дети погибли, родительский гнев пал на его преосвященство и нас, его спутников. Мы бы погибли, если бы не добрый человек, приведший нас в дом герцога Алва. Оруженосец герцога укрыл нас, а слуги, хоть и не были эсператистами, готовились защищать. Видя это, преподобный Оноре хотел выйти к толпе, дабы не подвергать опасности приютивших его, но Создатель привел в город герцога Алва. Он остановил нападавших и оставил нас в своем доме, пока не миновала опасность.

Увы, мы спаслись от ярости, но не от вероломства. На обратном пути мы по совету брата Виктора заночевали в придорожной харчевне. Ночью на нас напали разбойники, и впустил их тот, кого мы называли братом. Его преосвященство был убит первым же выстрелом.

– Как же уцелели вы?

– Я бежал. Создатель послал мне гигантскую иву с четырьмя стволами. Я укрылся в развилке, и разбойники прошли мимо, не заметив меня. Выждав, я вернулся в харчевню. Преосвященный был мертв, а Виктор смертельно ранен, при нем находились трактирщик и лекарь. Предатель узнал меня, он был в сознании и перед смертью открыл правду. Не из раскаяния, но из мести. Виктора убили по приказу Клемента, не желавшего оставлять свидетелей. Добрый трактирщик помог мне доставить тела и вещи в Агарис.

– Герцог Алва оскорблял преосвященного Оноре и Создателя, – наполнил Фанч-Джаррик, – он бездействовал до ночи, и в городе гибли невинные.

– Преосвященный Оноре не винил приютившего его, – руки Пьетро спокойно перебирали четки. – Его преосвященство назвал Рокэ Алву щитом слабых и надеждой Золотых Земель и не уставал молиться о его спасении.

– И тем не менее, – не унимался обвинитель, – герцог Алва мог вмешаться раньше и предотвратить гибель тысяч горожан.

– Не мне, укрывшемуся от мира в стенах ордена Милосердия, говорить о делах военных, – вздохнул монах, – но были в городе воины, когда нас гнали. Были и сильные мира сего, но никто не сподобился остановить возмущенных. Почему вы сетуете, что Рокэ Алва ждал с утра и до вечера, но не вините тех, кто, презрев долг свой, затворился в казармах? Должен ли я, смиренный служитель Создателя, напомнить Высокому Суду, чья рука на освященной братьями нашими земле Нохи покарала виновных в недеянии?

2

Эр Август ошибся, выжил не Виктор, а Пьетро. Выжил и рассказал то, что не могло быть правдой, но было. Если только кардинал не вынудил монаха солгать. Левий не Оноре, он на это способен, а Пьетро – трус! Во время Октавианской ночи он трясся, как заяц.

– Благочестивый Пьетро, Высокий Суд принимает твои слова и не требует присяги от того, кто уже вручил себя Создателю. Можешь покинуть кафедру.

Белобрысый монашек опустил голову и побрел к своему кардиналу. Судебные приставы согласно ударили жезлами, Кортней медленно перевернул часы, отмеряя положенные по закону минуты:

– Есть ли в этом зале еще желающий выйти и сказать?

Куда ж еще! Сьентифик и Пьетро и так разнесли половину обвинений. Святой Алан, теперь вина братьев Ариго доказана, и эта тень падет на Катари…

Зал молчал, только Фанч-Джаррик рылся в бумажной куче. Сейчас песок вытечет, на кафедру поднимется Фердинанд Оллар и его спросят про Катари. То, что королева доверила лишь самым близким, станет достоянием всех, и еще неизвестно, что в ответ скажет Ворон…

– Время истекло, – сообщил судебный пристав, – все сказанное сказано.

– Высокий Суд выслушал всех свидетелей, – объявил гуэций, – однако вскрывшиеся обстоятельства требуют повторного допроса Фердинанда Оллара. Пусть он поднимется на кафедру.

Бывший король затравленно оглянулся и поплелся к кафедре. Он и раньше был отвратителен, а сегодня и вовсе казался полуразложившейся тушей.

– Фердинанд Оллар, – на лице Кортнея читалось вполне понятное отвращение, – вы уже принесли присягу.

– Да, господин гуэций, – Фердинанд уставился вниз, то ли на носки сапог, то ли на собственное, обтянутое бархатом брюхо.

– Вы слышали, что сказали Горацио Капотта и брат Пьетро?

– Да, – выдохнул бывший король, – да, господин гуэций.

– Их показания расходятся с теми, что дали вы. Вы солгали?

– Нет, господин гуэций… Клянусь… Я сказал, как было… Граф Штанцлер подтвердит мои слова… Я сказал правду, я принес присягу…

– Остается предположить, что Квентин Дорак лгал или же совместно с подсудимым вынашивал умыслы, которыми и поделился. Случившееся с преосвященным Оноре было совпадением, сыгравшим на руку заговорщикам, чем они не преминули воспользоваться. Вы с этим согласны?

– Да… – затряс щеками Оллар. – Да, господин гуэций…

– Постарайтесь вспомнить, – подался вперед Фанч-Джаррик, – не говорил ли при вас Квентин Дорак или подсудимый, как они воспользовались сложившимися обстоятельствами? Вероятно, это было после взятия под стражу братьев Ариго. Напрягите вашу память, это очень важно.

– Да, господин гуэций, – теперь Фердинанд напоминал рыбу. Большую бледную донную рыбу, вытащенную из-под коряги на берег и судорожно раскрывающую круглый, мягкий рот.

– Вы вспомнили? – Переминающееся с ноги на ногу ничтожество было отвратительно не только Дику, но и Кортнею. – Вы намерены говорить?

– Да, господин гуэций, – закивал Фердинанд, – вспомнил… Я все вспомнил. Это было после Тайного Совета… Я не верил, что граф Ариго… Что Человек Чести мог написать такое письмо… Я сказал это Сильвестру, то есть Квентину Дораку, а Квентин Дорак сказал, что… Что это очень хорошо, что братья Ариго виноваты. Теперь не надо подбрасывать им улики, все получилось само собой… И еще он сказал, что никто из Людей Чести не доживет до зимы и в Талиге больше не будет сторонников Раканов… Это он так сказал.

– Присутствовал ли при этом герцог Алва? – Фанч-Джаррик в упор смотрел на бывшего короля. – Да или нет?

Фердинанд прикрыл глаза, шевеля губами, а потом резко кивнул.

– Да, – почти выкрикнул он. – Рокэ Алва стоял у яшмовой вазы и все слышал.

– Он что-нибудь говорил?

– Он сказал… Прошу прощения у Высокого Суда… Он сказал, что падаль следовало вывезти раньше, но лучше поздно, чем очень поздно.

– Что ответил Дорак?

– Квентин Дорак сказал, что у него были связаны руки.

– Кем именно?

– Кансилльером графом Августом Штанцлером и… И моей супругой Катариной, урожденной Ариго.

– Что ответил Алва?

– Герцог Алва… Герцог Алва сказал, что одна веревка порвалась сама, а вторую следует разрезать. И засмеялся.

Алан погиб из-за коронованного ничтожества, теперь потомок Рамиро-Вешателя идет через тот же огонь. Это и есть искупление. Высшая справедливость.

– Рокэ Алва, – обвинитель не скрывал торжества, – это правда?

– Я имею обыкновение смеяться, если слышу что-либо смешное, – бросил Ворон, – а вы? Разве вам не смешно?

– Высокий Суд удовлетворен. – Гуэций не дал себя сбить. – Показания Оллара полностью сняли кажущиеся противоречия. Что ж, нам осталось прояснить лишь два простых, хоть и весомых обстоятельства. Первое касается передачи меча Раканов в руки герцога Алва. Высокий суд желает знать, как и почему это произошло.

Фердинанд Оллар сплел пальцы.

– Меня вынудили, – выкрикнул он, – вынудили… Я не хотел, но Дорак… Он приказал мне… Он сказал, что меч Раканов будет носить Алва и чтобы все это видели… Чтобы это стало известно в Агарисе. Я хотел оставить меч там, где он висел, но Дорак велел…

– Не Дорак, – серая фигурка в заднем ряду вскочила торопливо и грациозно, и Дику показалось, что он бредит, – не Дорак, а я… Клянусь Создателем всего Сущего!

3

– Я – Катарина-Леони Оллар, урожденная графиня Ариго. Я должна говорить… Дайте мне Эсператию!

Она же не хотела идти, боялась и не хотела. И пришла!

– Сударыня, – взгляд гуэция стал затравленным, – поднимитесь на кафедру… и примите присягу.

– Да, господин гуэций. Я иду.