Яд минувшего

– Монсеньор, давайте поговорим об этом после процесса… Я намерен окончить свои дни в Западной Придде. Надеюсь, изгнание из Ружского дворца послужит мне хорошей рекомендацией при вступлении в палату судебных защитников… ну хотя бы славного города Хексберг. Как видите, определенные дивиденды я получил, и немалые. Тем не менее я не откажусь и от ваших денег. Кстати, вы не хотите передать письмо вашему кузену по матушке? Я имею в виду графа Ариго.

В этом есть свой смысл. Что бы ни натворил Жермон в юности, он стал торским бароном и генералом. Такое даром не дается.

– Я отвечу вам вашими же словами. После процесса.

Глава 10. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. 18-й день Зимних Скал

1

– Высокий Суд выслушает Августа Штанцлера. Пусть свидетель войдет, – Дик ждал этих слов третий день, и все равно они прозвучали неожиданно, а судебный пристав уже распахивал дверь.

– Август Штанцлер, Высокий Суд ждет ваших слов.

– Август Штанцлер здесь, – эр Август шагнул в зал, и Дикон с облегчением увидел, что на старике нет цепей. Альдо при всем своем предубеждении к бывшему кансилльеру оставался рыцарем, но лучше бы он внял голосу рассудка. Пусть Штанцлеры не эории, это еще не преступление. Люра тоже не мог похвастаться знатным происхождением, а победой сюзерен обязан в первую очередь ему! Кансилльер, кем бы ни был его предок, всю жизнь служил Талигойе, а ошибся лишь один раз.

Да, он оскорбил Эпинэ, но как можно равнять все им сделанное с тем, что и виной-то не назвать?! Если кто и вправе укорить Августа Штанцлера, так это Повелитель Скал, согласившийся с его доводами и готовившийся умереть, чтобы жили другие, но Ричард Окделл не обвиняет, обвиняет скрывавшийся в Агарисе Эпинэ.

– Назовите свое имя, – гуэций встречает свидетелей одним и тем же вопросом, и все же в подобном обращении к тому, перед кем раньше вставал, есть что-то оскорбительное. К счастью, военные живут по другим законам, для них главное не бумаги, а Честь.

– Я – Август, второй граф Штанцлер, – спокойно произнес бывший кансилльер, ничем не выказывая ни возмущения, ни страха.

– Поднимитесь на кафедру и принесите присягу, – Кортней бубнил, не поднимая головы от бумаг, и Ричард готов был поклясться, что гуэцию не по себе.

– Именем Создателя, жизнью государя и своей Честью клянусь говорить правду, и да буду я проклят во веки веков и отринут Рассветом, если солгу, – рука эра Августа спокойно легла на обложку Эсператии, но клятва была не нужна, Штанцлер лгал только врагам. Чтобы спасти друзей.

– Суд принимает вашу присягу, – с расстановкой произнес супрем. – Господин обвинитель, этот человек будет правдив. Спрашивайте его.

– Да, господин гуэций, – а вот прокурору нравится допрашивать тех, на кого он еще вчера смотрел снизу вверх. Нет ничего хуже поднявшихся из грязи! Казалось бы, Франциск и его свора это доказали, но благородство не думает о подлости. Альдо возвысил мелкого ординара и ждет благодарности, только дождется ли?

– Господин Штанцлер, – Фанч-Джаррик, не мигая, уставился на спокойного старого человека, – вы восемнадцать лет занимали должность кансилльера при дворе Олларов, следовательно, вам известны истинный размер и подоплека всех имевших место беззаконий?

– Я ввел бы Высокий Суд в заблуждение, если б это подтвердил, – голос бывшего кансилльера звучал устало и спокойно. – О многом я узнавал тогда, когда уже ничего нельзя было изменить. Да, о чем-то я догадывался, что-то выведывал у людей, облеченных большим доверием, но я вряд ли смогу полностью удовлетворить любознательность Высокого Суда. Увы, меньше кансилльера при дворе последнего Оллара значила только королева и, как это ни чудовищно звучит, сам Фердинанд, не принявший за свою жизнь ни единого самостоятельного решения.

– Иными словами, – быстро произнес Фанч-Джаррик, – вы утверждаете, что Фердинанд Оллар являлся лишь орудием в руках правивших его именем вельмож?

Август Штанцлер негромко вздохнул:

– Можно сказать и так. Я, по крайней мере, ему не судья. Несчастный сын несчастной матери! Фердинанд родился лавочником в душе, а ему пришлось сесть на трон. Он был слишком слаб, чтоб говорить «нет» окружавшим его хищникам. Оллар виновен в слабости, но не в жестокости; в отсутствии способностей, но не в коварстве и злонравии.

– В таком случае, – вмешался в допрос Кортней, – кто несет ответственность за пролитую в Надоре, Борне, Эпинэ, Варасте кровь? За Октавианские погромы, казни невинных и иные преступления, творившиеся именем Фердинанда Оллара?

Бывший кансилльер медленно повернулся, он и раньше жаловался на боли в спине:

– В Талиге все решали сначала Штефан Ноймаринен и Алваро Алва, затем Квентин Дорак, Рудольф Ноймаринен и Рокэ Алва. Последние шесть лет Ноймаринен от государственных дел отошел.

– А супруга Фердинанда Оллара? – деловито уточнил Фанч-Джаррик, вызвав у Дика желание ухватить самодовольного недомерка за зеленый шиворот. – Не ее ли влиянием, обусловленным некоторыми подробностями частной жизни, объясняется всесилие Рокэ Алвы?

– Никоим образом, – отрезал эр Август, позабыв, что он не более чем узник. – Ее величество… Катарина Ариго обладает честнейшей и чистейшей душой. По сути и она, и я были заложниками и отступным, которое Дорак платил странам Золотого Договора. Неудивительно, что мы сблизились. Я всю жизнь мечтал о дочери, о такой дочери… Мне сказали, что Катарина Ариго больна и не может подняться на свидетельское место. Что ж, тогда я поклянусь, что эта женщина никому в своей жизни не причинила зла. Она жила в муках и унижении, ее жизни угрожала опасность, а она молилась не только о спасении друзей, но и о врагах. О том, чтобы Создатель открыл им истину и разбудил в них совесть…

– Господин Штанцлер, – что-то писавший супрем отложил бумаги, – что вам известно о происхождении признанного Олларами наследником малолетнего Карла и его сестер? И о насилии, коему подвергалась госпожа Оллар?

– О том, как это было, знают лишь сама госпожа Оллар, ее супруг и… еще один человек. Я видел, что она более чем несчастна в браке. Большего без разрешения ее величества я сказать не могу. К тому же это будет лишь пересказ чужих слов, что, насколько я помню, допускается, лишь когда речь идет об умерших и находящихся в длительном отсутствии.

– Это так, – подтвердил Фанч-Джаррик, хотя его никто не спрашивал, – и я прошу Высокий Суд для прояснения этого вопроса повторно допросить свидетеля Оллара.

– Высокий Суд разрешает сделать это после окончания первичных допросов, – принял решение гуэций. – Господин Штанцлер, верно ли я понимаю, что вы не считаете Фердинанда Оллара дееспособным и всю вину за то, что творилось его именем, возлагаете на временщиков, в частности на подсудимого?

– Да, господин гуэций, – подтвердил Штанцлер. – Но вина Квентина Дорака неизмеримо выше. Говоря же о подсудимом, я должен подчеркнуть, что он уже длительное время находится в состоянии, которое требует лекарского освидетельствования.

– Это решит Высокий Суд, – отрезал супрем, – но мы учтем ваши показания. Итак, известно ли вам о заговоре Квентина Дорака, имевшем целью уничтожение Людей Чести и сторонников эсператистской веры, и участвовал ли в оном заговоре подсудимый?

– Высокий Суд поставил меня в сложное положение, – задумчиво произнес Штанцлер. – Я не был непосредственным свидетелем Октавианской ночи и не являлся доверенным лицом Дорака и Алвы. Мой рассказ во многом будет основан на умозаключениях и пересказе чужих слов.

– Высокий Суд примет это во внимание, – Кортней сделал какую-то заметку, – начинайте.

– В начале весны Катарина Оллар заметила, что ее супруг угнетен. Это была дурная примета: Фердинанд никогда не возражал Дораку, но часто сочувствовал его жертвам. Госпожа Оллар пыталась узнать, что происходит, но Фердинанд был слишком напуган. Тогда она обратилась за помощью ко мне, так как мне порой удавалось застать короля в местах, где не подслушивали.

На этот раз у меня это получилось с легкостью: казалось, Оллар сам ищет встречи. Фердинанд спросил, не являюсь ли я скрытым эсператистом и не знаю ли, кто таковым является. Я ответил, что вероисповедание – дело совести каждого, и тут Оллар понизил голос и сказал, что видел дурной сон. О том, как эсператистский священник благословляет паству, а по его следам идет Смерть с секирой. Когда я услышал о приезде Оноре и готовящемся диспуте, то понял, что несчастный король пытался меня предупредить.

– Что вы предприняли?

– Увы, ничего. Люди Дорака и Лионеля Савиньяка ни на минуту не выпускали меня из виду, к тому же я был обманут болезнью лжекардинала. Я решил, что Создатель услышал молитвы Катарины Ариго и накинул на временщика узду. То, что болезнь оказалась хитростью, мы поняли позже.

– Что вам известно об участии Алвы в событиях Октавианской ночи?

– То, что его появление не стало неожиданностью по крайней мере для Лионеля Савиньяка.

– Знакомо ли вам имя Чарльза Давенпорта?

– Сына графа Энтони Давенпорта?

– Именно так.

– Этот молодой человек – шпион Лионеля Савиньяка. Сначала он следил за генералом Килеаном-ур-Ломбахом, затем его перевели во дворец.

– Пересекались ли пути Чарльза Давенпорта и герцога Алва?

– Мне рассказывали, что Давенпорт и Алва встречались в Октавианскую ночь.

– Это можно считать доказанным, – подтвердил супрем. – Господин Штанцлер, вы предполагаете или знаете, что Алва был осведомлен о планах лжекардинала?

– Я не слышал разговора герцога Алва с Дораком, но я верю человеку, который мне его передал, рискуя жизнью. Первый маршал Талига знал обо всем. Его промедление, равно как и поспешное устранение свидетелей, было частью замыслов Дорака.

– Что вам известно о задуманных Дораком убийствах Людей Чести?

– Уже упомянутый мною свидетель передал мне список будущих жертв, первой из которых значилась Катарина Ариго. Я предупредил об опасности ее и герцога Окделла. Это все, что я мог сделать, но Создатель смилостивился над невинными.

В Октавианскую ночь лжекардинал разыграл болезнь, и это переполнило чашу терпения Создателя. Дорак умер именно так, как лгал. К несчастью, это не спасло ни братьев Ариго, ни Килеана-ур-Ломбаха, ни семейство Приддов.

– Что вам известно о поддельных письмах, послуживших поводом для ареста братьев Ариго и графа Килеана-ур-Ломбаха?

– Чарльзу Давенпорту не удалось выкрасть приказ кардинала, предписывавший Килеану-ур-Ломбаху не покидать казарм, о чем Давенпорт сразу же доложил Алве. Герцог Алва обладает несомненным талантом к подделке почерков, он спешно набросал якобы черновики приказа Дорака и лично подбросил в особняк Ариго.

– Герцог Алва, – вспомнил об обвиняемом супрем, – вы имеете что-то возразить по существу или же задать свидетелю вопрос?

– Пожалуй. Кто этот баловень судьбы, раз за разом оказывавшийся за портьерой его высокопреосвященства?

Эр Август вздернул голову:

– Этот человек – слуга Великой Талигойи и своего короля. Это все, что я могу сказать во всеуслышание. Да, Квентин Дорак мертв, а Рокэ Алва бессилен, но Рудольф Ноймаринен надел на себя регентскую цепь. Зная этого человека, не сомневаюсь, что его мысли – о короне. Тот, о ком я говорю, сейчас находится в волчьем логове, я не могу подвергать его жизнь опасности.

Кортней зашелестел бумагами. Святой Алан! С судейских станется отмести показания эра Августа или потребовать имя человека, ходящего по лезвию меча. Супрем поднял руку, и Дик торопливо вскочил:

– Высокий Суд принимает объяснение эра… графа Штанцлера. Мы не должны подвергать жизнь нашего друга опасности.

– Герцог Окделл, – в голосе Кортнея был упрек, но на самом деле он не сердился, – вы превысили ваши полномочия. Сядьте. Тем не менее Высокий Суд удовлетворится тем, что свидетель сообщит имя своего осведомителя конфиденциально. Герцог Алва, у вас есть еще вопросы?

– Эр Август, – краденое обращение ударило, как хлыстом, – почему, будучи счастливым обладателем известного по крайней мере четверым здесь присутствующим кольца с секретом, вы не передали его вашему примечательному во всех отношениях другу? Я неплохо знал Сильвестра, свои мысли он оберегал тщательнее своего шадди. Если ваш друг имел доступ к первому, сложностей со вторым возникнуть просто не могло.

– Я обязан отвечать на этот вопрос? – с голосом бывший кансилльер справился, но на щеках проступили красные пятна.

– Вас что-то смущает? – пришел на помощь Кортней. – Может быть, вы боитесь повредить невиновным?

– Да, господин гуэций.

– Герцог Алва, вы настаиваете на ответе?

– Господин Штанцлер мое любопытство уже удовлетворил, – пожал плечами Алва, – в полной мере.

2

Штанцлер врет, как проворовавшийся интендант! Нет у него никакого осведомителя, и списка никакого не было, и заговора. Старый плут сочинил для Дикона сказку и вынужден за нее цепляться, а Рокэ молчит, то ли устал, то ли мальчишку жалеет.

Если Ричарда загнать между Штанцлером и Джереми, он наконец проснется, но это потом. Окделл есть Окделл, разочарования не перенесет. С него станет броситься к королю, а тот не рискнет держать при себе второго Алана. Зато когда все закончится, Дику придется выслушать много интересного. И от Джереми, и от сестры, и от Катари.

Крови на дураке пока, слава Создателю, нет, а остальное смыть можно, даже яд.

– Граф, – Кортней расстилается перед Штанцлером, словно ублюдок все еще кансилльер, – почему вы предпочли бежать, а не потребовали суда над угрожавшим вам человеком?

– Мне, знаете ли, нечего терять, – свидетель глубоко вздохнул, – и нечего бояться, ведь я старый человек, и я одинок. К побегу меня вынудили обязательства перед покойным герцогом Эпинэ. Кроме того, моя смерть стала бы еще одной победой Дорака и Алвы. Я должен был жить хотя бы для того, чтоб они не чувствовали себя полными хозяевами Талигойи. Да, я бежал, но не в Гайифу и не в Дриксен, а к своему старшему другу. Анри-Гийом умирал и знал это. Он завещал единственному уцелевшему внуку свою борьбу и свою месть, но маркиз Эр-При был далеко, а в провинции с благословения Дорака бесчинствовали Колиньяры.

Что мне оставалось делать? С помощью верных людей я начал готовить восстание, но мое присутствие приходилось скрывать. Увы, я не мог и помыслить, что тщательность, с которой мы оберегали нашего вождя, в глазах его внука станет предосудительной…

Марион Нику… Тварь, едва не сжегшая провинцию и опять уцелевшая. Надо было стрелять, пусть и на глазах Карваля. «Эру Августу» нечего делать в Багерлее, ему пора в Закат, и он там будет!

– Граф Штанцлер, – ворковал Джаррик, – какими доказательствами заговора против Людей Чести вы располагаете?

Бывший кансилльер развел чистыми руками, на которых было больше крови, чем на бойне.

– Что я могу привести в доказательство, кроме моего слова и участи, постигшей Ариго, Килеан-ур-Ломбахов, Приддов… Только восстание в Эпинэ.

– Господин Штанцлер, – обвинитель пошевелил какой-то бумажкой, – как вам удалось покинуть дворец?

– Мне помогла Катарина Ариго. Королева Алиса, любя жену сына как родную дочь, открыла ей тайну Дороги Королев. После Алана Святого я стал первым мужчиной, который воспользовался этим ходом. Я пришел сообщить об исходе дуэли, но мне не пришлось стать черным вестником, Катарина встретила меня вопросом. Мне осталось лишь подтвердить то, что она почувствовала. О том, что произошло в моем доме, я говорить не стал, это было бы слишком, но ее величество – да, для меня она всегда останется королевой – приказала мне бежать.

– Почему вы ушли один?

– Сестра Ги и Иорама Ариго отказалась меня сопровождать. Она хотела оплакать братьев.

Катари спасла эту тварь? Очередная ложь! Или нет? Кузина цену Штанцлеру знает, если она его отпустила, то спасая тех, кого мерзавец мог выдать. Но почему она не воспользовалась ходом сама? Ее больше не пускали в молельню?

– У меня нет вопросов, – сообщил Кортней. – Герцог Алва, вы желаете о чем-либо спросить графа Штанцлера?

– Нет.

– Вы опровергаете его слова?

– Я подтверждаю, что он стар и не имеет наследников.

– Граф Штанцлер, займите место на свидетельской скамье. Высокий Суд оставляет за собой право вызвать вас повторно.

– Да, господин гуэций. – Штанцлер тяжело спустился с кафедры. Гуэций звякнул колокольчиком, в ответ согласно ударили жезлы судебных приставов.

– Первичный допрос свидетелей обвинения окончен. Слово свидетелям защиты.

3

Молчание затягивалось, давило, как давят перед грозой нависшие над головой тучи. Фанч-Джаррик закусил губу, супрем взялся за колокольчик. Звон был визгливым и коротким, словно в зале тявкнула левретка.

– Подсудимый, – в голосе супрема раздражение мешалось с беспокойством, – вы намерены предоставить свидетелей?

– Нет, не намерен. – Алва с отсутствующим видом смотрел куда-то вверх. Если бы не обстоятельства, можно было подумать, что герцог пьян.

– Защита не может представить свидетелей, – объявил гуэций, – но, прежде чем начать повторный допрос Фердинанда Оллара, Высокий Суд, согласно кодексу Диомида, спрашивает: Имеет ли кто сказать нечто, опровергающее сказанное здесь?

Имеет ли кто сообщить нечто, ускользнувшее от внимания Высокого Суда, но имеющее непосредственное касательство к делу?

Высокий Суд обещает свидетелям свою защиту и ждет ответа шестнадцать минут.

«Нечто, опровергающее сказанное здесь…» То, что можно опровергнуть, опровергнуто и изъято из дела. Ворона больше не обвиняют ни в покушении на государя, ни в нарушении Золотого Договора, он не станет отвечать за взорванное озеро, утопленные села и повешенных пленных, потому что «павлины» и «гуси» поступают так же.

– Имеет ли кто сказать нечто, опровергающее сказанное здесь? – Тяжелые жезлы приставов отбили первые четыре минуты. – Имеет ли кто сообщить нечто, ускользнувшее от внимания Высокого Суда, но имеющее непосредственное касательство к делу?

– Во имя Создателя всего сущего! – по проходу, придерживая мантию сьентифика, торопливо пробирался высокий белоголовый человек, – я прошу слова у Высокого Суда.

– Как ваше имя? – заступивший дорогу незнакомцу пристав был строг и равнодушен. – И что вы имеете сообщить?

– Мое имя Горацио Капотта, – голос сьентифика был звучным, мягким и до странности знакомым, – я преподавал описательные науки сыновьям графа Ариго и пользовался их полным доверием. Мой долг – сообщить Высокому Суду о том, что предшествовало Октавианской ночи. Прошу привести меня к присяге.