Помоги проекту - поделись книгой:
Кто-то высокий, кажется, посол Дриксен, торопливо поднялся, подавая пример другим. Катарина Оллар, глядя прямо перед собой, почти бежала сквозь строй торопливо встающих мужчин. Плохо закрепленная вуаль серым дымком скользнула с плеч, упала под ноги, женщина даже не оглянулась. Всегда тихая, нежная, робкая, сестра была исполнена какой-то отчаянной силы. Она горела, как горит сухая трава, светло, стремительно и коротко.
– Я готова, – фарфоровая ладошка легла на огромный том. – Именем Создателя, жизнью детей… своей жизнью и своей честью клянусь, это правда… Правда все, что я скажу!
– Сударыня, – голос гуэция был мягким до полной гнили, – госпожа Оллар, Высокий Суд знает, что вы нездоровы. Высокий Суд не счел возможным вас тревожить.
– Я здорова, – Катари судорожно вцепилась в кафедру и покачнулась, – и я буду говорить… Я должна… Хотя бы я, если другие лгут или молчат. Мне терять нечего, я уже все потеряла… Давно потеряла…
– Госпожа Оллар, правильно ли я понял, что это вы подали вашему супругу мысль отдать герцогу Алва меч Раканов?
– Я, – Катарина быстро, словно маленькая девочка, кивнула головой. – И не я… Этого хотели все…
– Госпожа Оллар, – подал голос Фанч-Джаррик, – что значит «все»?
Личико бывшей королевы стало мечтательным, она улыбнулась робко и удивленно. Так улыбаются в ответ на непонятную шутку.
– Сударь, вы ведь талигоец? Я вас видела, вы служили у Придда, то есть… у супрема… Неужели вы забыли, как встречали спасителей Варасты? Людям не платили за восхищение, за любовь, за благодарность… Их чувства были подлинными… Рокэ Алва принес стране мир и хлеб, это… Это стоило награды, но у герцога было все, и я подумала… Гальтара, древние анаксы, для меня это было сказкой, чем-то красивым, высоким, навсегда ушедшим, но оставившим в сердце серебряный след. Я не думала, не могла думать, что Раканы на самом деле…
Господин Фанч-Джаррик, мы вошли в тронный зал, я увидела на стене меч. Я вспомнила, как Эрнани Святой в день триумфа вручил Лорио Борраске свой меч, ведь сам император не мог его носить. Это было красиво, это было справедливо.
– Госпожа Оллар, Высокий Суд благодарен за то, что вы разъяснили это небольшое недоразумение, – прервал рассказ о Лорио гуэций. – Вы нуждаетесь в покое, сейчас вам подадут конные носилки.
– Я не уйду. – Женщина сжала губы и высоко вздернула подбородок. – Я не по своей воле оказалась на троне, но я была королевой. Я не стану прятаться ни за свою слабость, ни за своего брата. Мой супруг и я… мы перед Создателем и Золотыми Землями были талигойскими владыками, мы, а не Квентин Дорак и не Рокэ Алва. Так судите нас, если есть за что. Нас, а не нашего полководца!
Такой сестру Робер еще не видел. Если б не монашеское платье и судорожно сжатые тоненькие руки, она и впрямь казалась бы королевой… Пеночка, напавшая на кошек!
– Подсудимый защищает себя сам, – Кортней повысил голос, скотина! – Нуждайся Рокэ Алва в вашем заступничестве, он бы просил Высокий Суд вызвать вас, но он не представил ни одного свидетеля своей невиновности, равно как не отвел никого из свидетелей обвинений. Тем не менее, раз вы расположены говорить, я считаю своим долгом допросить вас. Госпожа Оллар, мой вопрос может показаться вам неприятным, но я обязан его задать. Итак…
– Рокэ, почему вы молчите? – Катари смотрела не на гуэция, а на Ворона. – Расскажите им, что творилось в Варасте… Что вы видели здесь, как бросились в горящий дом… Вы хотели спасти людей, а нашли предательство… Вас всегда предавали, всегда… А вы делали свое дело и даже не мстили!
– Ваше величество ошибается, – на лице Алвы не дрогнул ни один мускул, – я отомстил. В том числе вашим братьям.
– Удар шпаги спасает от Занхи, – лицо Катари стало грустным, – удар шпаги спасает от позора. Вы дали моим братьям умереть с честью, и не только им… Теперь вас судят. Так объясните судьям, что значит честь и верность. Что значит жить не для себя, а для своего короля и для своей страны… Вы же умеете говорить, так скажите, может, кто-нибудь поймет…
Вы не боитесь смерти, это все знают, но другие боятся. Люди боятся, женщины, старики, дети… Они не хотят умирать, но умрут, потому что их некому защищать. Потому что вы верны королю, а он вас предал… Да-да, предал! Но король еще не королевство, которое рвут на части и разорвут… Вот тогда вы будете достойны казни, господин Первый маршал… Достойны Заката!
– Госпожа Оллар. – Робер не заметил, когда супрем успел вскочить. – Госпожа Оллар, успокойтесь, вам будет плохо!
– В самом деле, ваше величество, – негромко произнес Ворон, – вам следует себя поберечь. Возвращайтесь в аббатство, за себя я отвечу сам.
– Будь проклят тот день, когда я вам написала! – Катарина забыла, где она и что с ней. Она видела только неподвижно сидящего человека без шпаги. – Но я… Я думала, это просто мятеж против Колиньяров… Я боялась, что Манрики утопят Эпинэ в крови, мою Эпинэ… Я ничего не могла сделать, только позвать вас… А теперь вас убивают… Из-за меня!
– Ваше величество, вы поступили совершенно правильно. – Алва все еще был спокоен. – Кровь и жизнь Первого маршала принадлежат Талигу и его королю.
– Королю… – как в забытьи нараспев произнесла Катарина, – королю… Король отрекся от единственного человека, который был ему верен. Еще немного, и он отречется от своих детей. Создатель, я бы хотела, чтоб они были не Олларами…
Тонкая рука провела по лицу, словно снимая незримую паутину. Бывшая королева Талига шагнула вперед, к человеку, все еще бывшему ее мужем.
– Фердинанд! – Звонкий голос разбился о потолок, разлетелся хрустальными осколками, – вы не только не король… Вы не дворянин, не мужчина, не человек…
Пальцы Катарины судорожно метнулась к тугому вороту, она споткнулась, но не упала, осунувшееся личико стало снеговым. Робер вскочил и кинулся к сестре. Кажется, он что-то сбросил на пол… Чьи-то бумаги, ну и кошки с ними!
– Ей плохо! – выкрикнул кто-то тонким голосом. Кто-то? Фердинанд! – Катарина… Душа моя!
Женщина рванула воротник, что-то отлетело, звякнуло об пол, Иноходец отпихнул судебного пристава, перепрыгнул через какую-то лавку и успел подхватить обмякшее тело. Гребни, или чем там женщины закалывают волосы, выпали, пепельная волна хлынула на пол, Робер чудом не наступил на блестящие пряди.
– Двери! – рявкнул откуда-то Мевен. – Двери откройте! Шире!
– Катарина, что с тобой?! Катарина…
– Врача!
– Госпожу Оллар сопровождает мой личный врач, – голос Левия перекрыл тревожное гуденье, – он в Дубовой приемной, пошлите за ним.
– Сейчас…
Только бы не споткнуться, здесь такие мерзкие ступени…
– Монсеньор, вам помочь?
– Я сам!
Эпинэ нес бесчувственную женщину, а за спиной бился крик Фердинанда:
– Я лгал, лгал!.. Делайте со мной что хотите, но я лгал! Я – трус, я лжец, но я король… И Карл – мой сын… Мой! А Рокэ невиновен… Он спасал Талиг по моему приказу! Он – солдат, а король – я! Я приказывал, он воевал… И я отвечаю… За все и за всех! За моего маршала, за Сильвестра!..
Двери уже закрывались, когда до Эпинэ донесся стук жезлов и вопли судебного пристава:
– Высокий Суд просит покинуть зал… Его величеству… Переносится… На неопределенное время…
Часть IV. «Колесница»[21]
Слишком лютая ненависть ставит нас ниже тех, кого мы ненавидим.
Глава 1. Талигойя. Надор. 400 год К. С. Вечер 18-го дня Зимних Скал
1
Госпожа Арамона, – уже видевшая себя в столичном особняке Джоан сделала вполне сносный книксен, – к вам теньент Левфож.
– Пусть войдет, – Луиза поправила шаль и потянулась к корзине с шитьем, – дверь можешь не закрывать.
– Да, госпожа Арамона, – проныра предпочла бы дверь закрыть, а щелочку оставить. Обойдется, а заодно узнает, что дуэнье молодой герцогини и кавалеру Селины скрывать нечего. И это действительно так. Пока.
Занятая шушуканьем с Айрис дочка на красивого офицера не глядела, Рауль подумал-подумал и принялся обхаживать маменьку красавицы. И ведь не боится! Ну, допустим, Селина и через двадцать лет чудищем не станет, но внучки частенько удаются в бабушек.
– Сударыня, – Рауль подмел щербатый пол столичной шляпой, – прошу меня простить, но вы мне очень нужны.
Луиза отложила шитье и улыбнулась:
– Неужели я? А мне кажется, кто-то другой.
– Вы, – подтвердил Левфож, и Луиза поверила: молодой южанин врать не умел. – Госпожа Селина сказала, будто вы не считаете, что госпожа Мирабелла отравила коня госпожи Айрис.
– Я не слишком хорошо знаю лошадей, – госпоже Селине надо учиться молчать, – однако герцогиня Окделл не похожа на отравительницу. Другое дело, что линарец больше никому не мешал. Садитесь, Рауль.
– Благодарю. – Теньент опустился на неизящно скрипнувший стул. – Сударыня, мне кажется, вы правы.
– То есть? – навострила уши Луиза, после откровений Эйвона проникшаяся к герцогине чем-то вроде сочувствия. – Слуги постарались?
– Поймите, я не могу знать наверняка. И никто не может.
– Говорите как есть. – Мирабелла, конечно, змея, но змея несчастная. Если Айри это поймет, пожар может и погаснуть, душа у великой заговорщицы добрая.
– Лошади – создания загадочные, – лицо Левфожа стало мечтательным, не знай капитанша, о чем речь, решила бы, что теньент думает о Селине. – Недаром говорят, приведи к коню двух коновалов, услышишь про восемь болячек.
– Но вы-то – один, – улыбнулась капитанша, – и вы не коновал, а офицер.
– Сударыня… – Рауль задумался, подбирая слова. Красивый мальчик, хоть и рыжий… – Конь мог отравиться случайно. Если ко́сят, не глядя, в сено может попасть болиголов, дигита или собачья трава. Болиголова, правда, нужно много, и вряд ли бы обошлось только одним конем, а дигита действует иначе. Из трав, что я знаю, Бьянко мог убить
– Зато здесь произрастают анемоны, – не удержалась Луиза, – в изобилии. А также незабудки и ромашки.
– Ромашки не ядовиты. – Разумеется, Левфож ни кошки не понял. – Сударыня, я склонен думать, что гибель Бьянко была несчастным случаем. Я расспросил конюхов, они не ума палата, но рука на лошадь у них не поднимется, а госпожа Мирабелла… Она бы скорей отрубила Бьянко голову на площади и насадила на копье.
– Принадлежащее святому Алану, – уточнила Луиза, и все было кончено. Ухажер Селины и предполагаемая теща не смеялись – они выли в голос, утирали слезы и только что не катались по растрескавшемуся полу.
Луиза опомнилась первой:
– Прошу простить. – Хорошо, ресницы не накрашены, а то бы потекло. – Так от чего, по-вашему, погиб Бьянко?
– Колики, – с почтением объявил Рауль, – штука очень коварная и непредсказуемая, а выглядит как отравление, не отличишь.
– А с чего Бьянко мог заболеть? – Луиза окончательно отдышалась и глянула в открытую дверь: пусто, и слава Создателю. – Нет, Рауль, я вам верю, но мне придется убеждать Айрис.
– Я понимаю, – офицерик был страшно серьезен. – Когда мать и дочь ни в чем не соглашаются, это ужасно.
Если б только не соглашались! Герцогини надорские сожрать друг друга готовы. Капитанша подмигнула Левфожу:
– Наш долг – прекратить войну.
– Я к вашим услугам, – заверил южанин. – Госпожа Айрис чувствует лошадей, но она была знакома лишь с местной… я бы не назвал это породой…
– Назовем их одрами, – подсказала капитанша, и Рауль снова фыркнул.
– Они ужасны, но на редкость неприхотливы, а Бьянко к таким, простите… – теньент опять задумался, подыскивая слова, – к таким могилам не привык, да и корма сменились. Дорогих линарцев растят на всем лучшем, а тут коза, и та затоскует. Конюхи говорят, госпожа Айрис гоняла коня по морозу, он пил холодную воду, вот и не выдержал.
– Слишком быстро все произошло, – подняла голову дворцовая подозрительность, – у моего, прости Создатель, супруга колики случались, так ведь не с… не умер.
– Тут наложилось одно на другое, – наморщил лоб Левфож. – Начались колики, конь, чтобы избавиться от боли, принялся кататься по полу. Виконт Лар это увидел и побежал за госпожой Айрис и герцогом Окделлом. Пока он их искал, Бьянко становилось все хуже, конюхи попробовали ему помочь, да перемудрили.
Ларс, старший конюх, не хотел говорить, но я его… убедил. Болван признался, что напоил беднягу местной тинтой, думал, полегчает. Другому, может, и помогло бы, а Бьянко стал задыхаться. Похоже, отек гортани… С лошадьми такое бывает: сотня выпьет и спасибо скажет, а сто первой – конец.
– С людьми тоже бывает. – Этот довод Айрис поймет. Сама же говорила, что от ветропляски задыхается, а Ричарду с Дейдри хоть бы что. – Рауль, вам не кажется, что виконт Реджинальд задерживается? Кузина его заждалась.
– Да. – Теньент мечтательно улыбнулся, и вряд ли от мысли о загулявшем толстячке. – Госпожа Айрис каждый день ездит его встречать. Эти прогулки укрепляют ее здоровье.
А тебе позволяют водить в поводу кобылку Селины, ну и води на здоровье! Хороший ты парень, а папенька умрет, станешь бароном. Надо тебя в заговор затащить, заговоры сближают, а первая любовь рано или поздно складывает крылья. Должна сложить…
Госпожа Арамона убрала шитье:
– Я сейчас же поговорю с Айрис, а вам пора седлать коня. Или вы предполагаете остаться на ночь?
– О нет, – Левфож еще разок подмел пол алыми перьями. – Мое место рядом с моими людьми. Не хочу вас пугать, но на тракте неспокойно. Будем откровенны, провинция Окделлам не принадлежит. Монсеньору следует поторопиться с приездом и еще больше с отъездом.
2
Айрис сидела на сундуке и теребила перчатки, она вечно что-нибудь теребила. От камина несло закатным жаром, зато мутные окна заросли ледяными папоротниками, дикость… Луиза переставила подсвечники и велела приткнувшейся в уголке Селине выйти. Дочка подхватила недонизанные бусы и скользнула за дверь, Айрис вздернула подбородок:
– У меня от Сэль тайн нет.
– А у меня есть, – госпожа Арамона уселась на еще теплый стул и поняла, что забыла вышивание, ну и кошки с ним. – Свои мешки надо таскать самой, а не вешать на чужие шеи.
– Я не стану просить прощения, – девица Окделл предпочла взять быка за рога, – и молиться не пойду. Просить Создателя еще глупей, чем Манриков.
– А ты пробовала? – Луиза расправила шаль; шелковистые кисти напомнили об исчезнувшей Кончите.
– Нет, – отрезала молодая герцогиня. – Манрики – свиньи, а свиней не просят. Рыжие ничего хорошего никому не сделали, им нравилось, что они могут все.
– Это многим нравится, – пожала плечами капитанша, – и всегда нравилось, но равнять тессория с Создателем – это слишком.
– Создатель хуже! – Перчатки перелетели через комнату, одна достигла стола, другая свалилась на ковер. – Он создал Манриков… И Ракана, и все остальное… Ему нравится, что все плохо, но благодарить за это я не буду!
– Твое дело, – прервала богословский спор Луиза, – но твоя мать создала не Манриков, а тебя.
– Матушка ненавидит Монсеньора, – пустила в ход решающий довод дочь убиенного Эгмонта, – и она отравила Бьянко.
Что ж, вот и повод для откровений.
– Бьянко никто не травил, – выпалила дуэнья, уподобившись своей воспитаннице. – Он сам сдох, да и кто бы на его месте не сдох? Это люди могут здесь жить, а линарец – существо деликатное.
– Это
Госпожа Арамона с вожделением глянула на приткнувшуюся к камину кочергу.
– Это говорит Левфож, – вот ведь ослица злопамятная! – Я ему верю и тебе советую, парень предан Эпинэ и прекрасно разбирается в лошадях.
– Все равно, – вот что девочка никогда не делает, так это не опускает глаз. – Просто
Поделиться книгой: