Помоги проекту - поделись книгой:
2
Серый голубь опустился на освещенное вечерним солнцем окно рядом с бурым, закружился на месте и заурчал. Робер голубей не любил, но этого отчего-то стало жаль. Жаль было и черепичные крыши, и тех, кто под ними прятался. Почему виновные тянут за собой безвинных? Разве справедливо, что за гоганов и Адгемара расплатились казароны и сумасшедшая старуха?
– Почему? – пробормотал вслух Эпинэ. – Закатные твари, почему?!
Голубь вовсю увивался вокруг голубки, за трубой, наблюдая за влюбленным, подергивал хвостом серый кот, то ли охотился, то ли развлекался, а внизу болтали солдаты и крутилась приблудная собачонка. Через шесть дней, если Альдо не исполнит клятву, им всем конец. По воле Кабиоховой вместе с клятвопреступником погибнет и не отринувший его город. Так говорит Енниоль, а Мэллит молчит и смотрит в угол. Оба не сомневаются в грядущей беде, но достославный верил и во всесилие ары, и в честность соплеменников, и в слово Первородных… Гоган ошибался раз за разом, ошибается и теперь. Люди веками отрекаются от клятв, а мир стоит, как стоял.
Сколько «первородных» присягало сначала Раканам, потом Олларам, лгало женщинам, не платило долгов? Тысячи тысяч, и ничего не случалось ни с ними, ни с городами, в которых они лгали. Будь Енниоль прав, разве стоял бы на месте Агарис? Да и Оллария провалилась бы еще при Франциске…
– На шестнадцатую ночь, считая от содеянного, – зачем-то пробормотал Робер, разглядывая крыши.
Кем бы ни были все эти флохи, если они вообще были, они не связывали тысячи жизней с одной-единственной совестью. Это безумие! Олларию нужно спасать не от закатных бедствий, а от обычной резни. Енниоль зря боится… Зря, но, когда Левий надел на Ракана корону, Мэллит потеряла сознание. Гоганы были в пути, они не могли знать, но Залог – это Залог. Девочка что-то почуяла, понять бы еще – что? Триумф или предательство? А может, гоганская магия не выносит эсператизма?
– Блистательный не едет во дворец? – Енниоль двигался тихо, как зверь, большой, мягкий, чужой. – Но время торопит.
Когда Мэллит вошла в дом, она словно спала на ходу, а теперь все в порядке, если не считать любви. Малышка бредит Первородным, но Альдо не думает об облетевших листьях.
– Я просил короля выслушать меня и моего спутника, он нас примет. Нужно ждать.
Все говорено-переговорено, осталось лишь предъявить счет сюзерену. В будущем ответе Иноходец не сомневался, но Енниоль верил клятве. А еще гоган!
– Но найдет ли Первородный время для недостойных?
– Найдет. – Сюзерен одержим короной. Ради нее он швырнет в костер кого угодно, но в остальном Альдо остался самим собой. Он не отмахнется от просьбы едва вставшего на ноги маршала, не такой он человек.
– Сын твоего отца помнит должные слова? – Как же быстро они забыли, что решили быть талигойцами… – И так ли нужна нам ложь?
– Нужна, – Эпинэ повернулся к окну спиной. – По крайней мере, сначала, а дальше решать достославному. Если нужно, я готов назвать себя лжецом, ведь я и есть лжец.
– Часто ложь становится правдой, а правда – ложью, – утешил гоган. – Блистательный не обманывает себя и не лжет правнукам Кабиоховым, его сердце противится обману, но корабль должен оседлать ветер, а человек – коня и судьбу. Обман – руль для корабля и узда для коня.
– Я не спорю, только мерзко все это. – Иноходец вздохнул и попробовал сосредоточиться: после драки с грабителями он чувствовал себя свечкой, из которой выдернули фитиль. У стен Доры Робер знал, что поступает, хоть и чудовищно, но правильно. И Карваль знал, и солдаты, и даже Спрут, но теперь голова была пустой, а уверенность растеклась талым снегом. Эдакой жалкой лужицей: ни пожар залить, ни утопиться.
Душевные муки прервал Клемент, нашедший выход из очередного безвыходного положения, на сей раз принявшего облик буфета. Вырвавшийся на волю крыс оседлал хозяина и пискнул, требуя любви и взятки.
– Сейчас, – Робер выудил из кармана припасенный сухарь. – Наслаждайся.
Крыс обнюхал подношение и пискнул еще раз. Недовольно. Пьяница эдакий! Эпинэ стряхнул приятеля на стол, плеснул на сухарь вина и сунул любимцу под нос. Любимец оценил, а на скатерти получилось пятно…
– Достославный, могу я спросить о Лауренсии? Мы с вами встречались в ее доме.
– Зеленоглазая оставляет след в сердцах, – в черных глазах промелькнула невеселая смешинка, – но у нее свои дороги. Прекрасная Лауренсия покинула Агарис позже юной Мэллит и раньше сына моего отца; ее растения умерли, а дом стоит пустым.
– Она нашла меня в Сакаци, – признался Робер, – и она не была человеком.
– Мир Кабиохов полон творений Его. – Енниоль не казался удивленным. – Но уверен ли блистательный, что видел зеленоглазую Лауренсию, а не лицо ее?
Уверен ли он? Странная красавица приходила в снах, о которых никому не расскажешь.
– Не знаю, – Эпинэ привычно тронул браслет. – Я уехал из Сакаци на Осенний Излом и взял с собой Вицу – девушку из замка. В горах за нами погналась какая-то нечисть, Вица стала Лауренсией, а потом не знаю кем.
– Черная Алати полна прошлым, а прошлое хочет стать настоящим, – объяснил достославный. – Ты думал о зеленоглазой, и она пришла. Если бы ты думал о другой, она бы тоже появилась, но Ночь Луны разбивает стекло обмана.
А конские копыта ломают лунный лед. И что остается? Пустота. Откуда взялось это подлое чувство? Совсем как на саграннских дорогах, но тогда он был болен, а теперь? Горная лихорадка не возвращается, не должна возвращаться…
– Сын моего отца слышит шум и топот, – голос Енниоля слегка дрогнул.
Эпинэ глянул в окно: в ворота неторопливо вливался королевский кортеж.
3
– У тебя укромное местечко найдется? – Альдо во весь рот улыбался, но голос был раздраженным и озабоченным. – Я бы вытащил тебя прогуляться, но вряд ли твоей лихорадке это понравится.
– Я здоров, – ляпнул Робер и тут же поправился: – То есть почти здоров. Дня через три отправлюсь в Надор, если ты, разумеется, не возражаешь.
– Не терпится повесить на шею камень? – Альдо вне себя, и не важно почему. Пока его величество не остынет, о долгах и гоганах лучше не заикаться.
– Предпочитаю казнь без отсрочек, – припомнил чью-то пошлость Робер, – говорю тебе как королю.
– Главное, первую ночь пережить, – хмыкнул Альдо, – потом сплавишь супругу в Эпинэ и езжай к своей баронессе, сколь душе и клинку угодно…
– Стой, – окликнул Робер, поворачивая ключ, – пришли.
– Куда? – не понял сюзерен. – Ты же вроде наверху угнездился.
– Ты не баронесса, чтоб тащить тебя в спальню. А что, во дворце уединиться совсем не получается?
– Кошки его знают, – Сюзерен с любопытством оглядел «Маршальский кабинет» и поморщился: – Ты бы шпалеры сменил, что ли… Предки – это хорошо, но дрались они у тебя не под теми знаменами.
– Руки не доходят. – Эпинэ подвинул кресла так, чтоб реющий над головой Рене «Победитель Дракона» не лез в августейшие глаза. – Да и не заходит сюда никто. Я или в жилых комнатах, или внизу, с вояками.
– Я пришлю тебе парочку гальтарских шпалер, – Альдо бухнулся в кресло и протянул ноги к камину, – с птичками. Закатные твари, так бы и убил кого-нибудь…
– Ну и убей, – сегодня разговора не выйдет, а через шесть дней он и не потребуется. – Кракла, к примеру, он косой. Вино будешь?
– Спрашиваешь! – Альдо провел рукой по лицу, – Устал как собака… А Кракла ты не трогай, он мне нужен. Эх, попадись мне Суза-Муза!
– Так ведь попался уже, – красное вино напомнило о «франимском виноторговце» и времени, когда они не убивали. – Или ты не об Удо?
– О Медузе, – огрызнулся Альдо. – Эта скотина прислала мне ультиматум! Сунула в бумаги, до которых руки не доходили, сегодня, наконец, дошли – и на тебе! Теперь понимаешь, почему я к тебе подался? Леворукий его знает, как эта тварь входит и выходит.
– Подземный ход? – предположил Иноходец, – Во дворце должен быть подземный ход.
Альдо вытянул ноги, белые сапоги были в грязи. Значит, злился и гнал галопом.
– Я велел Мевену с Рокслеем простучать стены в Ночном крыле, – его величество потер щеку, – и потрясти архитекторов, а пока придется помалкивать.
– А не могло оно со времен Удо заваляться? – предположил Эпинэ. – Какой бокал на тебя смотрит?
– Дальний. Медуза сунул послание в письмо Спрута. Я просил его прислать песню, которую ты на коронации орал, Придд прислал, но это было уже после того, как Удо взяли. Робер, у меня голова кругом идет. Это не ты, не Дикон, не Придд, не Матильда со своим псарем и не Мевен. Все! Остальным не верю.
– Не веришь Дугласу и веришь Придду? – Зря он польстился на кэналлийское, кэналлийское будоражит память, только вина Эпинэ еще горше.
– Удо тоже казался другом, а потом его на чем-то прихватили. – Сюзерен поморщился, словно «Змеиная кровь» оказалась кислой. – Анаксы не могут верить, только думать и знать. Ты был болен, Придд во дворец носа не кажет, а у Дикона ума не хватит. Ладно, кого ты ко мне притащить собрался?
– Давай сперва с Надором решим. – Только б достославный сидел там, где сидит! – Ты меня отпускаешь? Хочу до конца Ветров обернуться, а с гарнизоном Карваль управится.
– Коротышка у тебя толковый, – согласился его величество, – но поедешь ты не через три дня, а через десять.
– Я здоров.
– Врешь, – припечатал Альдо. – Но дело не в лихорадке, ты мне нужен в суде.
– В суде? – зачем-то переспросил Иноходец. – Ты не передумал?
Альдо Первый Ракан досадливо сморщился:
– Эта тварь в Багерлее вяжет меня по рукам и ногам! И потом, я дал слово Посольской палате.
– Ты начал обещать еще в Агарисе, – пусть не столь громко, но более страшно. – Послам своей очереди ждать и ждать, а суд над Алвой нас не украсит.
– Робер, – сюзерен допил вино и теперь вертел в руках пустой бокал, – я много думал. Гораздо больше, чем ты можешь предположить. Все великие державы начинались с похорон.
Эрнани Святой закопал Золотую анаксию. Золотую империю зарыли Гайифа с Уэртой, а Талигойю – Оллар. Я хочу раз и навсегда похоронить Талиг, а для этого нужны суд и приговор. Без этого эсперадоры и «павлины» решат, что я на троне по их милости. Сейчас они меня признали, но, когда я пошлю их к кошкам, а я пошлю, вспомнят и Золотой Договор, и олларского щенка… Подлил бы, что ли!
– Сейчас. – А кого ты не пошлешь? Всем всё обещать и знать, что врешь… Кто тебя этому научил? – Ты больше не рассчитываешь на силу Раканов?
– Сначала нужно добыть меч и жезл.
– Жезл Левий тебе отдаст.
– Шутишь? – Сюзерен так и замер с бокалом в руке.
– Ничуть. – Какие уж тут шутки! – Кардинал сам мне сказал. Жезл будет твоим, как только найдется меч.
– Уже легче, но до меча просто так не добраться. Закатные твари, Фома не верит, что Алва у меня! Ему нужен союз с Кэналлоа и Савиньяками!
– Если хочешь доказать Фоме, что Алва у тебя, покажи его послу, – Робер погладил золотую молнию, она была холодной, – а если тебе нужен суд, суди Фердинанда.
– Фердинанда? – неожиданно развеселился Альдо. – Ты настоящий маршал: в войне смыслишь, а в политике хвост от носа не отличишь. Я
– Давно, – всякий раз, когда речь заходила о Катари, Робер чувствовал себя последней скотиной, – еще до коронации. Надо ее навестить…
– Надо, – согласился сюзерен. – Если ты уговоришь ее выступить на суде, тебе цены не будет. Тьфу ты! Это еще откуда?
«Это» вылезло из-за выцветшей портьеры, просеменило к хозяину и бодро полезло по ноге вверх. Утаить Его Крысейшество было не легче, чем Ворона.
– Леворукий, – Альдо глядел на крыса, словно на выходца, – откуда он взялся?
Взяться Клемент мог лишь из Сакаци, и Робер так и сказал. Клемент сидел на плече и злобненько шипел, за что Эпинэ был хвостатому непоседе искренне благодарен. Крысиные возмущения давали время на размышление.
– Совсем озверел, – Альдо на всякий случай отодвинул кресло. – Кто его привез?
– Угадай, – попробовал улыбнуться Эпинэ. – Альдо, ты веришь в древние силы?
– Разумеется. – Если спросить Клемента, верит ли он в сухарики, у крыса будет такой же вид.
– Тогда расстанься с первородством, – Эпинэ прижал не унимавшегося приятеля рукой, – и с Гальтарой заодно.
– Это тебе крыс сказал?
– Если Первородный нарушит клятву, – Енниоля не спрячешь, да он и сам не хочет, – на шестнадцатый день с ним случится беда.
– Чушь, – передернул плечами сюзерен, – мы Вукрэ в Закат отправили еще осенью, и ничто нам на голову не свалилось.
– С Вукрэ ты ничего не нарушил. Ты не клялся не проливать кровь гоганов, ты клялся отдать первородство в день коронации.
– А это хорошо, что ты боишься, – Альдо удовлетворенно кивнул, – значит, поверил наконец. Я уж думал, тебя ничем не проймешь.
– Я сам думал, – достославный хотел встречи, он ее получит прямо сейчас, – но как услышал про шестнадцать дней, неуютно стало. Вукрэ свою клятву не сдержал, и чем кончил?
– Боишься, что я поскользнусь? – Сюзерен подлил себе вина и подмигнул: – Не бойся! Мир принадлежит не гоганам, а Раканам. Вот отдай я рыжим силу и право, с меня бы точно спросилось.
– Эрнани Святой жил долго и счастливо.
– А вот этого мы не знаем. – Альдо взял пример с Клемента и окрысился. – Эрнани мог поплатиться за свое отступничество, только церковники это скрыли.
Поплатился или еще поплатится? Кто их разберет, эти высшие силы. Кто-то мстит сразу, а кто-то ждет… У богов много времени. И у Осенних Охотников, и у жуткой девчонки на пегой лошади.
– Альдо, – тихо спросил Эпинэ, – а вдруг расплата Эрнани – это мы?
4
Любимый приближался, он не должен был приезжать, но приехал, и Мэллит знала почему. Связавшая их сила вырвала недостойную из златоцветного сна, и эта же сила направила Первородного к украшенным конями вратам. Белый от солнца и инея двор был пуст, но сердце билось, а шрам онемел, словно к нему приложили осколок льда. Такого еще не случалось, но все когда-то бывает впервые.
Гоганни вспрыгнула на низкий подоконник и вцепилась пальцами в покрытую резьбой раму. Она не помнила, сколько простояла, глядя в запертые ворота, и те наконец открылись. Любимый был не один, но это был он, прекрасный и сильный, в царственных одеяниях и на подобном лебедю коне.
Первородного окружали воины в лиловом, и лишь один был в белом. Подпоясанный четырехцветным поясом, он вздымал знамя с исполненным мощи Зверем – тем, что взыскивает долги и разрушает мосты. Достославный из достославных помнил о договоре, ничтожная Мэллит – о любви и о мече, зависшем над головой нареченного Альдо.
Всадники пересекли двор и скрылись из глаз, но девушка чувствовала бесценного сквозь скрывшие его стены. Вот он сходит с коня, вот поднимается по внешним ступеням, и перед ним распахиваются двери. Гоганни прижала лицо к стеклу, не чувствуя холода; ей хотелось покинуть укрытие, оттолкнуть воинов и хозяина, броситься к ногам Первородного… Ничтожная не может больше ждать, не может сдерживать бьющуюся в груди птицу, она должна увидеть глаза любимого, голубые, как утренняя звезда.
Мэллит закусила губу и бросилась вон из спальни. Пусть достославный из достославных придет в гнев, ставшая Залогом принадлежит не ему! Она сама защитит Первородного, сама расскажет ему о стражах клятвы, и он поверит, разве можно не верить любви?
– Господин Эжен! – Какой-то воин, высокий и сильный, заступает дорогу. – Стойте!.. Монсеньор не велел никому…
– Монсеньор приказал войти, когда он будет говорить с Первородным.
Поделиться книгой: