Помоги проекту - поделись книгой:
– С кем?
Да смилостивится над отступницей Луна, она забыла, где находится.
– Герцог Эпинэ желает, чтобы я рассказал об увиденном. Это важнее важного! Меня никому не показывали, чтоб не узнали… Чтоб не узнали злодеи… Они не хотели пускать меня к… королю.
– Оно так… Злодеюк тут хоть ложками греби. – Поверил, но разве она солгала в главном? – Ладно, беги.
Пустая комната, за ней другая… Алый ковер, как закатная тропа, как струя крови в горном ручье… На закрытой двери скрещены мечи и молнии. Да исполнится воля Огнеглазого Флоха, и да не оставит он милостью своей полюбившую!
– Я видела в окно… Я пришла…
– Ну и умница. – Любимое лицо совсем рядом. Как же он светел и отважен, как же он ее любит! – Так вот кто моего маршала запугал… А ты тоже хорош, мог бы сразу обрадовать!
– Думал, сам догадаешься. – Голос блистательного дрожит, он недоволен. Достославный из достославных тоже будет недоволен.
– Как ты добралась?
Ей подсказали любовь и боль, но это поймут лишь опаленные лунным счастьем.
– Я…
– Ты одна?
– Одна! – Любимый не должен слушать достославного, она сама все расскажет, вместе они придумают, как быть. – Я пришла одна… Я оделась Эженом и взяла Клемента. Я ехала с купцами…
– Тебе повезло.
– Да, – хрипло произнес названный Робером, – они нарвались на отряд из Лэ. Купцы завернули, но Эжена теньент взял с собой.
– Мэллицу, Робер. Малыш, забудь об Эжене, ты же у нас алатская дама. Переночуешь во дворце, а утром берем дайту – и к Матильде.
– Завтра? – нахмурился солгавший ради их дружбы. – Мэлли… ца устала и нездорова, ей лучше отдохнуть.
– Я готова идти четыре дня и не спать четыре ночи! – Завтра она увидит царственную и доброго Ласло, но сейчас уйдет с любимым.
– Слышишь? – засмеялся Первородный. – Мэллица сейчас сильней тебя, а в Тарнику я так и так собирался. Матильду на хромой кошке объезжать нужно, а тут такой повод! Робер, ты бы завтра тоже родственницу осчастливил. Помнишь, о чем говорить?
– Помню, – по лицу блистательного Робера пробежала тень, – я все помню…
Глава 8. Талигойя. Ракана (б. Оллария) Талиг. Северный Надор. 400 год К. С. 11-й день Зимних Скал
1
– Ты пришел говорить о суде? – негромко спросила Катарина. Они брели по нижнему саду – кузина решила прогуляться, а может быть, не хотела говорить там, где их могли слышать.
– Это повод. – Зачем врать больше, чем нужно? – Альдо попросил с тобой поговорить, и тут до меня дошло, какой я мерзавец. Я совсем о тебе позабыл.
– Ты просто не привык, что у тебя есть хоть какая-то сестра… – кузина остановилась, глядя на серый, испятнанный черным ствол. – Белка… Раньше я любила кормить белок, и здесь, и в Гайярэ… Ты ведь помнишь Гайярэ?
– Плохо, – признался Иноходец, – я ведь редко к вам ездил. Мишель ваши холмы любил, я – нет.
– Любил, – повторила бывшая королева. – Мишель любил… Как он погиб?
– Я не видел! – Легкий зимний ветерок вдруг стал горячим и липким, запахло порохом и болотной гнилью. – Мы были с отцом, я и Мишель, потом Кавендиш удрал. Отец послал меня к Сержу, я там и остался. Мы держались, сколько могли, к полудню Серж велел отходить, но его почти сразу же убило. Отряд повел я, мы обходили трясину, одна кобыла, серая, с белой звездочкой на лбу, обезумела, бросилась в топь вместе с всадником… Это последнее, что я помню. Я пришел в себя на какой-то телеге, без сапог…
Про отца и братьев я узнал в Агарисе… Нет, об их смерти говорили еще в дороге, но я надеялся, ведь среди мертвых называли и меня. Потом Матильда, то есть принцесса Ракан, сказала, что я остался один.
– Я тоже надеялась. – Катари слабо улыбнулась и пошла вглубь серо-черной аллеи. – Я надеялась… Говорили, кого-то из Эпинэ так и не нашли.
– Это был я, – зачем-то сказал Робер, – так получилось…
Бывшая королева снова остановилась.
– Почему мы должны платить за своих родителей? – Она впервые говорила громко, почти кричала. – Мы – заложники их ненависти, Робер. И не только мы, но и наши любимые, и наши дети. За нас решают, кого нам любить, кого ненавидеть, кому принадлежать… Нас не спрашивают, мы – вещи, только с именами и с душой. Мы не живем, нас продают, покупают, меняют, переставляют, пока мы не вырастаем в хозяев таких же вещей, уже наших… Прости, ты хотел говорить о суде.
– Я
– Рокэ Алва передо мной не виноват. – Катарина закусила губу. – Это я виновата перед ним и перед Фердинандом. Я была дурочкой, из которой выросла трусливая дрянь. Сперва мной крутила мать, потом братья и кансилльер, а я ненавидела не тех, кого надо. Не себя, не эра Августа, не Ги, а мужа, Ворона, Сильвестра… За свои грехи ненавидела, потому что сказано: «Не по словам, но по делам суди человека». Рокэ зол на словах, но не в делах. Его убьют?
– Нет. – Хотел бы он сам в это верить! – Герцог Алва слишком ценный заложник, просто ходят слухи, что Ворон на свободе. Альдо решил его показать, чтоб не болтали, только и всего.
– Ты можешь поклясться? – губы Катари дрожали.
– Разумеется. – Одной клятвой больше, одной меньше…
– Слава Создателю… Робер, ответь ты иначе, я бы пришла в суд и сказала правду. Не ту, что хочет услышать твой король.
Его король… Нет у него короля, зато есть долги перед южанами, Олларией, сумевшими остаться людьми солдатами, перед кузиной, наконец.
– Ты не устала?
– Нет, – женщина покачала головой, но на предложенную руку оперлась. – Пройдемся до беседки. Это мое любимое место…
– Конечно, пройдемся. – Мэллит с Альдо, так почему же ему не больно? Проклятая пустота высосала даже любовь, а может, это случилось раньше, просто ему было некогда оглянуться? Говорят, несбывшаяся любовь оборачивается ненавистью, а ему просто жаль.
– Как он? – тихо спросила кузина. – Вы ведь виделись… Он здоров?
– Да, – выдал желаемое за действительное Эпинэ, – то есть должен быть здоров. Левий его навещает, кардиналу это можно, а я был в Багерлее лишь раз… Тогда… тогда все было в порядке.
– Спасибо, – непонятно за что поблагодарила Катари. – Я боялась… Алва никому не уступит, а твоему королю тем более.
– Он и не уступил, – говорить об Альдо не хотелось, и Робер торопливо улыбнулся. – Я не говорил, что Моро у меня? Представь себе, мы неплохо ладим…
– С этим зверем?! – Пальчики кузины судорожно сжались. – Умоляю тебя, будь осторожен… Моро – убийца!
– Мне он не страшен, – бодро заверил Иноходец. – Рокэ сам дал мне в руки уздечку, Моро это помнит… Ты и представить не может, какой это умница! Пока я болел, он себе в конюхи моего капитана выбрал, остальные в денник даже войти не могли.
– И все-таки он опасен, – неуверенно произнесла Катарина.
– Для других, без сомнения, – засмеялся Эпинэ, – но другие в здравом уме к нему не сунутся. Ну, успокоилась?
– Да. – Тонкий профиль бывшей королевы казался хрустальным или ледяным. – Ты получаешь письма от Айрис? Что она пишет?
– Ничего. – Ступенька была совсем низкой, но кузина все-таки споткнулась. – Осторожней!
Женщина не ответила, ее лицо было бледным и отрешенным. У беседки дорожка сворачивала, обвивая колючие кусты, в которых пряталась крылатая кошка. Не Лауренсия, но как же похожа!
– Катари, ты знаешь, что это за статуя?
Женщина повернула голову, возвращаясь из иных миров. В светлых глазах плеснулось удивление и узнавание.
– Мне страшно на тебя смотреть… Ты так похож на Мишеля, только эта прядь… Откуда она?
– Память, – усмехнулся Эпинэ, – о том, как меня не убили. Вернее, о том, как убили не меня. Маленьким девочкам лучше не знать.
– Я тебе соврала, – внезапно вскинула голову Катарина, – мерзко соврала… Я не стала бы защищать Рокэ, я бы струсила.
– Не кори себя, – Робер обнял сестру за плечи, – не надо. Ты – женщина, а не драгун.
– Ты даже не представляешь, как ты прав, – светлые глаза стали отчаянными. – Беда именно в том, что я женщина. Я не принадлежу себе! У меня… будет ребенок, кузен, он родится в конце весны.
– Как? – не понял Эпинэ. – У тебя? Сейчас?!
– Дети не спрашивают когда. – Катари извернулась, высвобождаясь из объятий, лицо ее пылало. – Робер, я никому его не отдам, слышишь, никому! Он будет моим, единственный уцелевший, последний! Старших я не увижу, я это чувствую…
– Зачем ты так…
– Помолчи, иначе я опять струшу. Так просто сидеть в темноте и бояться, и так страшно выйти на свет… У меня отбирали детей при рождении, сразу, навсегда! Я их видела только на церемониях, в чужих руках. Я рожала три раза, три, но мне не оставили никого! Это ты понимаешь? Они живы и здоровы, они где-то в Торке, но они меня не знают, а я их…
Другая бы спрятала лицо в платок или в ладони, Катарина просто шла вперед, отпустив слезы на свободу. Женщина-кошка смотрела на брата и сестру белыми, без зрачков, глазами, неряшливо топорщились голые ветки, между ними темнел одинокий сгусток. Гнездо…
– Ты давно знаешь? – наконец спросил Робер.
– Теперь мне кажется, я поняла сразу… Хлопнула дверь, я осталась одна и вдруг почувствовала, что это не так, что нас уже двое… Мужчине такого не понять.
– Еще бы. – За кем закрылась эта дверь? Вряд ли за Фердинандом. Значит, Рокэ… И не важно, что во дворце хозяйничали Рокслеи. Если Штанцлер вышел из часовни, Алва мог войти.
– Я не должен спрашивать, но твой ребенок… он ведь не Оллар?
Катарина стиснула руки, он навсегда запомнит ее перчатки, черные, без шитья и оторочки. Женщина вздернула подбородок:
– Мои старшие дети – Оллары, и пусть я умру без исповеди, если лгу! Пусть Карл получит трон, а Октавия и Анжелика – любовь, но младший только мой.
– Прости, – зачем он полез с расспросами, ей и так больно, – я не хотел тебя обижать.
– Это ты прости. – Она попыталась улыбнуться, жалкая попытка! – Я тебе верю, очень верю… Я не верю в то, что твой Ракан надолго, и я не знаю, кто его сменит. Если б я была, нет, не служанкой, о таком счастье я не мечтаю, хотя бы графиней, я могла бы быть откровенной, но я королева. Для одних – бывшая, для других – нет, а мой ребенок – заложник.
Чтобы его спасти, я солгу и перед людьми, и перед Создателем, но солгать можно лишь раз, второй раз не поверят. Ты меня не предашь, я знаю, но ты плохой обманщик. Прости, но я буду молчать, пока меня не загонят в угол. Тогда я отвечу. Назову то имя, которое защитит меня и сына, а это будет сын! Я это чувствую…
– Хорошо. – Он и впрямь плохой лжец, хотя сюзерен ему почему-то верит. – Я могу тебе помочь?
– Как? – Так глухо и безнадежно говорят об умерших и о старости. – Альдо Ракан не отпустит Катарину Оллар, тем более в тягости. Не знаю, сколько еще я смогу скрывать свое положение. Если б со мной была госпожа Арамона, но я совсем одна… Хуже, чем одна, я среди чужих.
– Ты права, – Робер снова обнял сестру, на этот раз она не отстранилась, наоборот, приникла к нему, – и ты ошибаешься. Альдо тебя не отпустит, это так, но и в Олларии можно найти помощь, и я даже знаю где.
2
Лионель Савиньяк бросил бумаги в ящик стола, повернул ключ, вытащил его и сунул в карман. Давенпорт не обиделся: Фердинанд ключей не прятал и комнат не запирал, а чем кончилось? Скрывать, так уж от всех, тогда никто не будет в обиде.
– Садитесь, виконт. Вы уже отдохнули и еще не застоялись? – Это была шутка, но смеяться не тянуло.
– Я готов в любое время выехать в Бергмарк, – Не вызови маршал теньента сегодня, завтра Чарльз стал бы добиваться аудиенции по собственному почину.
– Кто-то в Бергмарк отправиться должен, – подтвердил Савиньяк, – а вы или нет, сейчас решим. Я предлагаю вам должность офицера для особых поручений при моей персоне. Если вас это не устраивает, отправляйтесь в Торку и дальше, к отцу.
– Могу я спросить о причинах вашего предложения? – Следовало сказать «заманчивого» или «лестного», но Давенпорт никогда не умел объясняться с начальством.
– Вы знаете Олларию и знаете правду, по крайней мере изрядный ее кусок. Это может оказаться полезным. – Маршал Севера перевернул песочные часы и взялся за толстую, потрепанную книгу. – Короче, думайте.
Можно было ответить сразу же, но командующий о собеседнике словно бы забыл, а напоминать о себе не хотелось. Оставаться при старшем Савиньяке хотелось еще меньше, но более короткой и надежной дороги в Олларию не было. После каданской победы разговоры о том, что красавчик Лионель слишком рано получил алую перевязь, увяли сами собой. На гербе Савиньяков красовался олень, но когти у главы семейства были закатные.
– На обеденном столе вино и бокалы, – маршал с шумом захлопнул свою книгу, – а за что пьем, скажете вы.
Давенпорт взялся за кувшин. Савиньяк не сомневался, что теньент останется, и он оставался. Не из-за должности и уж тем более не потому, что от Барт-Уизера, где зимовала Северная армия, до владений Давенпортов полдня пути. У Северной армии больше шансов прогуляться к столице, это решает все. Виконт аккуратно разлил темно-красное сокровище.
– Господин маршал, прошу вас.
– Благодарю, – командующий протянул руку, на лишенном браслета запястье белел шрам. В армии шутили, что Леворукому надоело путать братцев и он пометил любимчика. – Вы остаетесь?
– Да, – твердо произнес Чарльз. Лионель Савиньяк, в отличие от Эмиля, виконту не нравился, но симпатии больше не имели никакого значения. – В чем будут заключаться мои обязанности?
– В особых поручениях.
– Могу я узнать, о поручениях какого рода идет речь?
– Открылись некоторые обстоятельства, весьма обнадеживающие, – рассеянно объяснил маршал. – Нам предстоит Ренкваха задом наперед.
– Вы решились выступить? – справиться с голосом Давенпорту не удалось, и Савиньяк слегка улыбнулся.
– Удивлены? – вежливо приподнятый бокал блеснул закатно-багровым. – Спасибо Бонифацию, если б не он, сидеть бы нам с торской кислятиной… Хорошо, что вы удивлены, значит, другие удивятся еще больше.
– Неделю назад, – не выдержал Давенпорт, – вы придерживались другого мнения.
«Развалины и трупы захватить просто, – бросил тогда Савиньяк, – но можно ли их назвать Олларией? Нам нужен живой город…»
– Я всегда придерживался одного мнения, – черные глаза хищно сощурились. – Чтобы занять город малой кровью, нужен мятеж, а еще лучше – переворот, и он у нас будет. Наведем порядок, и к Весенним Волнам – назад. Эту весну гаунау не пропустят, не надейтесь.
Поделиться книгой: