Болотник (книга 3)

Пробежав метров сто, я выбрался из ледяной воды и стараясь не шуметь, стал возвращаться назад, делая крюк. В той стороне где я запрыгнул в ручей прозвучало несколько выстрелов. Страхуются падлы, стреляют по всем подозрительным местам, но одно хорошо, я уже почти за их спинами.

Лыжню, оставленную стрелками я сразу не увидел, просто споткнулся о накатанную полозьями колею и тут же развернувшись пошёл по оставленному следу, вскинув на плече трофейную «мосинку». Я иду по вмятому лыжами следу, а значить я в тылу у группы преследования. Лыжня, по которой я иду оставлена одним человеком, значит преследователи идут неширокой цепью, а не друг за другом. Это хорошо, скорее всего друг друга они не видят, сосредоточив всё внимание впереди.

Вот они. Двое. Третьего пока не вижу. Остановились на берегу ручья и подсвечивая себе фонариками осматривают противоположный берег, выискивая мои следы. Между нами метров двадцать. Такой шанс нельзя упускать, и я стараясь не шуметь, скидываю со спины автомат, прислонив винтовку к дереву. Времени возится с установкой прицела нет, они и так на дистанции прямого огня, и я, приложив приклад автомата к плечу просто навожу ствол на групповую цель.

Щелчок предохранителя они услышали, но предпринять уже ничего не успели, длинная очередь, на десять патронов перечеркнула темные фигуры, а я на мгновение ослеп от вспышки и выстрела. Не останавливаясь, чтобы посмотреть на результат, хватаю винтовку и перемещаюсь ещё правее, за соседнее дерево. Упавшие фонари продолжают светить, и я вижу, что на берегу кто-то шевелится, тут же, добиваю остатки патронов в магазине по этой возне, а в дерево, за которым я укрылся впивается винтовочная пуля. По вспышкам бьют, их хорошо видно в опустившийся на лес темноте. Зацепил я кого-то или нет, пока не понятно, но должен был, я стрелял почти на дистанции пистолетного выстрела и хоть одна из двадцати выпущенных пуль, но должна была найти свою цель.

Не ожидая, пока ко мне пристреляются, снова меняю позицию. С берега никто не стреляет. В свете лежащих на земле двух фонариков движения не видно. Ставший бесполезным автомат закидываю на спину и беру в руки винтовку, к ней у меня всего пять патронов, которые успел зарядить зарезанный мною бандит.

— Хорошо стреляешь Кирюха! — голос Палыча неожиданно разносится в наступившей тишине, где-то впереди. Точно определить направление невозможно, но он довольно близко.

— Как учили! — отвечаю я, нервно сжимая винтовку в руках. Кого бы я там не зацепил, но похоже, что моему главному врагу пули не досталось.

— И чего делать будем? Ты один, я теперь тоже. Ты молодец, хороший враг, тебя убивать будет интересно. Но я предлагаю вернуться к нашему разговору. Я согласен тебя отпустить, ты заслужил. Если расскажешь, где тайник, я уйду.

— Нет Палыч. Теперь мы с тобой до конца тут вопрос решать будем. Или ты, или я.

— Дурак ты Кирюха. Я на лыжах, тебе же до них ещё добраться надо. До посёлка я в любом случае успею дойти первым, а там твоя сучка… Подумай, стоит ли так рисковать? Скажи мне где тайник, и я просто уйду.

— Ты меня в покое не оставишь. Даже если я тебе скажу, и ты уйдёшь, то потом обязательно найдёшь способ мне навредить.

— Как?! Да меня сейчас каждая собака в окрестностях будет искать. Если ты отдашь, то что взял, я уйду. Обещаю.

— Я, пожалуй, всё же рискну Палыч. Про лыжи ты конечно правильно сказал, но только вон они, на берегу лежат, сразу две пары. Так что я склонен отказаться от твоего щедрого предложения. Решим всё тут, раз и навсегда.

— Я в такие игрушки много лет играл. Шансов у тебя не много. То, что ты нас так подловил, это скорее твоя удача и наша недооценка твоих способностей. Больше я такой ошибки не допущу, а возьмусь за тебя всерьёз. Вот только я рисковать не хочу, а ну как у тебя получится? Но скорее всего нет, ты в лесу без году неделя, а я тут каждый куст знаю. И потом, я тебя бы уже давно мог подстрелить, но ты мне пока живой, полезнее чем мёртвый. Так что шансов у тебя считай и нет.

— Ну не скажи… Четверых из вас я приземлил, несмотря на ваш опыт. Так что я свои шансы довольно высоко оцениваю. Хочешь жить, сдавайся.

— И сколько я проживу, если сдамся? Меня и так бы расстреляли, а сейчас и подавно. Глупости ты говоришь.

Во время разговора я напряженно вглядывался в темноту, пытаясь определить место нахождения своего врага. Он на месте не стоит, всё время перемещается, но близко пока не подходит. Что бы не выделятся на фоне просветов между деревьями я опустился на одно колено. Нужно что-то решать. Прав Палыч, в посёлок он может добраться раньше меня. Лыжи, что сейчас надеты на двух трупах его подельников, вполне можно привести в негодность довольно быстро и тогда я догнать его точно не сумею. Да и потом, в лесу он точно опытнее меня. Я задумался. Неожиданно мне в голову пришла идея, которая могла бы решить вопрос с Палычем кардинально, при этом давая мне возможность первым добраться до посёлка.

— Эх. Ладно. Я скажу тебе где твою нычку перепрятал. Только с одним условием.

— Говори.

— Там помимо твоего добра, ещё и моё кое-что припрятано. Это должно остаться на месте. Поэтому я пойду с тобой.

— Как ты себе это представляешь? Скажи где спрятал, твоё я не возьму, обещаю.

— Как я тебе верить могу? Там на пару тысяч рублей заныкано.

— Всего то? — Палыч смеётся — Давай так. Я оставлю на берегу ручья, три тысячи, отойду подальше и ты их заберёшь. А потом ты мне скажешь где тайник. Я тебе обещание дал, и твои вещи трогать не буду, ты останешься в прибыли. Что скажешь?

— Идёт. Оставь их возле своих дохлых друзей, где фонари лежат, так что бы я видел, что ты действительно меня не обманул.

— Стой и жди, я крикну, как готово всё будет — на упоминание своих убитых товарищей Палыч никак не отреагировал.

Взяв на прицел, освещенный берег ручья я приготовился. Если получится увидеть эту падлу, я не раздумывая буду стрелять, и похрен мне на наши договорённости.

Увидеть Палыча я так и не смог. Через несколько минут после нашего разговора, с противоположного берега ручья, в сторону убитых мною бандитов прилетел какой-то свёрток. Я даже не смог разглядеть, от куда был совещён бросок.

— Готово. Иди смотри.

— Я видел. Подберу как ты уйдёшь. Отойди на пару сотен метров и стрельни в воздух. Если мне покажется, что ты ушёл недостаточно далеко, выходить я не буду. После выстрела, через десять минут возвращайся, я тебе расскажу всё, что ты хочешь знать.

— Уже ушёл — без всякой иронии прокричал мне Палыч.

Примерно минут через двадцать, довольно далеко впереди раздался выстрел, но я даже не сдвинулся с места. Подождём. Мне теперь торопится некуда, и я успею посмотреть, чем там Палыч кидается, когда всё решится.

— Ну что? Я свою часть сделки выполнил, теперь твоя очередь — почти полчаса прошло, прежде чем я снова услышал голос моего бывшего начальника.

— Хорошо, слушай. Недалеко от посёлка, в том мете где река в болото переходит, есть два небольших острова. Ты их должен знать. Вот на самом большом из них есть заросли можжевельника. Найдёшь куст, который стоит отдельно. Он там один. В метре от него, в сторону болота, есть схрон. Нужно снять дёрн и поднять крышку. В тайнике лежит деревянный ящик, там мои вещи, а твоя банка зарыта под ним. Что бы у тебя не было соблазна в ящике моём порыться, предупреждаю, там установлена ловушка. Можешь мне на слово поверить, а можешь и рискнуть его открыть. Но не советую.

— Понял. Твой ящик я открывать не буду, не переживай.

— Можешь и открыть, я переживать не буду, это тебе стоит переживать. А теперь уходи, схема та же, через каждые двести метров выстрел в воздух. Если я выстрелов не услышу, то пойду за тобой. Прощай.

— До свидания Кирюха, до свидания. Даст бог свидимся ещё. Я ухожу, но есть у меня небольшое дополнение, к тому, что ты сказал, ты тоже стреляешь в воздух после каждого моего выстрела, я должен знать, что ты остался на месте. Если я выстрелов не услышу, то вернусь за тобой. А за бабу свою не переживай, я её трогать не буду.

— Учти, я долго ждать не буду. Фора тебе, километр, это пять выстрелов. Потом я иду в посёлок.

— Идёт.

После третьего выстрела я выбрался на берег ручья. Два трупа, винтовки, фонарики и перевязанный бечёвкой пакет, в котором обнаружились три пачки денег. Но сейчас меня деньги интересовали меньше всего. Стараясь не смотреть на убитых мною людей, я снял лыжи с ближайшего тела и стал шустро готовится в дорогу. Палычу я не верил ни на грош и поэтому мне надо было торопится.

У убитых мною стрелков оказались карабины НК-8.2, патроны от которых не подходили к моей «мосинке». Особо не замариваясь, я взял себе первый подвернувшийся под руку карабин и набил карманы патронами. В магазине "мосинки" оставался всего один патрон, и через пять минут я его выстрелю в ночное небо, а затем мне предстоит тяжёлый и изматывающий бег. Надеюсь я успею в посёлок вовремя и парней, оставшихся в овраге, удастся спасти. А ещё я очень надеюсь, что моя ловушка сработает, и Палыча раскидает в мелкий фарш после детонации ящика с динамитом.

Дальнейший мой путь станет самым худущим воспоминанием в моей жизни. Даже на марш-бросках в армии я так не выкладывался. По лыжне оставленной Палычем я не пошёл. От этого «товарища» вполне можно ожидать, что он устроит на пути своего следования засаду. Рисковать не будем. Я отъехал почти на километр вдоль русла ручья и только потом повернул в сторону посёлка, и вот теперь я бегу со всех ног, не жалея себя.

В предрассветных сумерках, едва дыша от усталости и нехватки кислорода я вывалился из леса. Эта гонка чуть меня не добила. Как я лыжи не сломал или тем более что-то из своих конечностей — большой вопрос. Падал я, наверное, раз двадцать.

Не давая себе передышки, я бросился к своему дому.

Батон встретил меня радостным лаем. На ночь Алёна и я всегда выпускали его погулять по двору из вольера, и сейчас мой пёс скакал возле меня, стараясь лизнуть в грязное лицо. Радостный и беззаботный вид моей собаки, никак не убедил меня в безопасности единственно родного мне человека в этом времени. Палыч прекрасно знал Батона, и мог пройти мимо него, не вызвав никакой тревоги.

— Алёна! Открывая! — я за тарабанил в закрытую железную дверь. Раньше моя наивная жена никогда не закрывалась на ночь, но получив от меня несколько раз нагоняй, стал запирать входную дверь перед сном.

— Кирюша?!

— Привет маленькая! — я прижал к себе сонную и удивленную жену — как я тебя люблю!

— Что случилось Кирюша?! Почему ты в таком виде?!

— Всё нормально милая, всё хорошо! Я просто упал по дороге. Мне сейчас нужно отлучится ненадолго, а ты запри пока дверь и никого не пускай, я скоро вернусь.

— Не ври мне!

— Ну что ты! Всё и правда нормально. Тебе вредно волноваться. Я скоро вернусь, а ты ложись спать. Дверь только запри, а то в посёлке сейчас много посторонних людей. Ну всё, я побежал. Люблю, целую.

Больше не слушая причитания жены, которую я без сомнения никак не убедил в том, что со мной всё в порядке, я запихнул Алёну домой и дождался пока она закроет дверь.

— Батон! Охранять! — эту команду мой пёс знает хорошо, и теперь, даже если к калитке подойдёт кто-то из моих друзей, он поднимет лай

Не задерживаясь больше ни на секунду, я направился к опорному пункту. Как я и думал, кабинет участкового был закрыт, но я без жалости и сожаления пробил по хлипкой двери ногой, вынося её из косяка. Только в опорном пункте есть близжайший телефон, а мне нужно срочно позвонить. Выбитую дверь я сам потом починю, когда всё закончится.

— Ало, милиция? Срочно соедините меня с дежурным офицером, а лучше с начальником РОВД! Найденов говорит! Срочно мать твою! Разбуди его, хоть с бабы сними, только срочно! У нас ЧП! — ору я в телефонную трубку, на заспанного дежурного сержанта. Громкий звук сильного взрыва, прозвучавшего со стороны реки, заставляет меня прервать разговор. Моя ловушка сработала.

Глава 14

— Нет Найденов. В своих первоначальных показаниях, вы утверждали, что обдуманно приняли решение об организации засады и нападении на преследовавших вас лиц. Ну вот, смотрите, в вашей объяснительной, на имя начальника Каменногорского РОВД указанно, цитирую: «понимая, что возможно мне не удастся уйти от преследования, я принял решение, зайти преследующей меня группе в тыл и атаковать их с помощью стрелкового оружия». Ваши слова? Хорошо, то есть вы не могли с уверенностью знать, что бегущие за вами лица вас догонят? Не могли. А учитывая возраст преступников, я уверен — они бы вас и не догнали.

— Он были на лыжах, а я нет. Они бы меня без сомнений догнали. Это вам подтвердит любой привлеченный специалист по лыжной подготовке. Любой тренер или военный инструктор. Мои действия можно квалифицировать исключительно как необходимую оборону. В УК четко указанно, что: «не является преступлением действие, хотя и подпадающее под признаки деяния, предусмотренного Уголовным кодексом, но совершенное в состоянии необходимой обороны, то есть при защите интересов Советского государства, общественных интересов, личности или прав обороняющегося, или другого лица от общественно опасного посягательства путем причинения посягающему вреда, если при этом не было допущено превышения пределов необходимой обороны» — в который раз цитирую я статью. Этот разговор со следователем у нас уже далеко не первый — без сомнения, своими действиями я защищал не только себя, но и оставшихся в беспомощном состоянии тяжелораненых людей, и общественные интересы, и наше Советское государство. Ничего, из предыдущих действиях напавшей на нас банды, не указывало на то, что они, убив уже больше десяти человек, остановятся и просто так отпустят меня.

— Возможно они и имели умысел, на причинение вам телесных повреждений, и даже возможно они хотели вас убить, но у вас была возможность избежать нападения. Вы уже от них смогли уйти? Так что ваши действия нельзя квалифицировать иначе, как умышленное убийство. Вы нахватались верхушек, и пытаетесь сейчас выдать себе за грамотного юриста, но любой адвокат вам разъяснит, что не признаются законом совершенными в состоянии необходимой обороны действия обороняющегося, причинившие вред нападавшему, в том случае, если они были совершены уже после того, как нападение было предотвращено или окончено и в применении средств защиты уже явно миновала необходимость, и, следовательно, эти действия выступали как акт мести — самочинной расправы. И это не моё мнение, и не мои слова, на это есть соответствующее разъяснение и постановление пленума верховного суда. Я считаю, что только одно из совещённых вами четырёх убийств, можно, и то с большой натяжкой, квалифицировать как превышении пределов необходимой обороны. Это в том случае, когда вы спасли от нападения лейтенанта, в остальных же случаях, на прямую вашей жизни ничего не угрожало. Кроме того, двух последних убитых вами людей, вы добивали уже когда они не представляли опасность. Они были оба ранены, но тем не менее вы их хладнокровно добили. Ладно Найденов, на сегодня мы закончили. Конвой! Уведите арестованного.

Ну да, арестованный это я и есть, и сейчас меня уведут в камеру, в которой уже три дня я и обитаю.

Как-то быстро и неожиданно, я из героя совершившего очередной подвиг превратился в преступника. Пока дело вели наши местные следаки и опера, всё было нормально, но не долго. Как только из Москвы прибыла следственная группа, во главе с этим вежливым мудаком, так я на первом же допросе, из свидетеля превратился в подозреваемого, а уже на следующем допросе был арестован.

А тогда, после моего возвращения всё было иначе. Наспех собранная сводная группа оперов из РОВД, местного следственного изолятора и близлежащей колонии, уже через час отправились на помощь моим тяжелораненым товарищам. В этой же группе были три врача, со станции скорой медицинской помощи, дежурный следователь, эксперт криминалист, в качестве проводника шёл и я.

Мы успели вовремя, последний бандит даже не подумал оказывать нам сопротивление и покинул место осады без боя. Да что там без боя, мы его даже не увидели, хотя на подходе к оврагу ещё слышали выстрелы его карабина, которыми он показывал осажденным, что выбираться им рановато. А потом снова был марафон с тяжелыми носилками в руках. Парни были уже на грани жизни и смерти, но мы успели. Они прооперированы и будут жить.

Тяжело измотанный физически, в душе я был почти абсолютно счастлив. Меня хлопали по плечу, хвалили, восхищались моими «правильными» действиями, а в уме я уже проделал на своём парадном пиджаке новую дырочку под очередной орден. И вот теперь я под конвоем иду в камеру.

Когда прозвенел первый звоночек, сразу после первого допроса у Московского следака, я рванул на переговорный пункт, звонить своим покровителям. Я не один, я в команде и на службе, они должны за меня вступится. Организация более чем серьезная, и выручать своих из беды им сам бог велел, но разговор получился неоднозначным.

— Всё никак не навоюешься? — задал вопрос Марцев, выслушав мои сбивчивые пояснения и жалобы — тебе зачем туда отправляли? Ты должен был спокойно пересидеть положенное время и заняться делом. А ты снова в войнушку полез играть. Ты чего теперь от меня хочешь? Следствие ведёт КГБ, повлиять на них мы почти не можем.

— Но что-то же надо делать! — возмущенно ответил я тогда своему куратору.

— Тяни время. Удостоверение не свети. Я подумаю, чем тебе помочь. Сюда больше не звони, мы сами на тебя выйдем. — и Марцев повесил рубку, больше не желая меня слушать. Я пытался перезвонить ему снова, я звонил и по другим контактным телефонам, что были оставлены мне для связи, но больше никто трубку так и не поднял. И теперь биться за свою свободу и честное имя мне придётся одному, помощи ждать больше не от куда.

Мои «друзья», начальник РОВД, местный комсомольский вожак и прокурор города, помочь мне точно не смогут. Да что там не смогут, постановление об моём аресте прокурором города и санкционированно. Но я их не виню, кто они такие, чтобы против Московских «волков» гавкать начинать? Не лезут меня топить и то помощь, а ведь могли. Познакомились мы с ними не совсем, скажем так, «привычным способом». Избавится от человека, который в состоянии лишить их привычных и насиженных мест это в их интересах, но они молчат. Это лучшее, что они могут сделать сейчас.

— Ну чего там Кирюха? Сильно нервы помотали? — спросил меня мой сокамерник по имени Паша Крикун, когда железная дверь закрылась за моей спиной.

— Терпимо — я отвечаю односложно. Во-первых, нет настроения разговаривать, а во-вторых, я этого парня знаю всего три дня, и откровенничать с ним не собираюсь. Будучи опером, в своей прошлой жизни, мне ни раз приходилось заниматься внутрикамерной разработкой.

Внутрикамерная разработка, это вид негласной деятельности органов госбезопасности, которая осуществляется в отношении заключенного под стражу лица в целях быстрейшего раскрытия преступления, всестороннего, полного и объективного исследования обстоятельств дела, а также получения данных оперативного характера. Внутрикамерная разработка существенно отличается от оперативной разработки, проводимой органами госбезопасности до возбуждения уголовного дела. Это отличие состоит в том, что при оперативной разработке разрабатываемый находится на свободе и проверяются факты проводимой им деятельности. В ходе же предварительного расследования разрабатываемый находится в изоляции. При обычной разработке оперативными подразделениями заводятся дела оперативного учета. При внутрикамерной разработке дела оперативного учета не заводятся. В разработке используются агенты или лица из числа осужденных, агенты оперативных отделов, средства слухового и визуального контроля. Она ведётся в строгой конспирации, ведь жизнь агента может быть под угрозой.

Этот парнишка уже был в камере, когда меня сюда привели в первый раз, говорит, что уже почти месяц сидит. Но это ничего не значит, как раз это и есть один из основных способов внедрения — когда разрабатываемого подсаживают к агенту. Да и разговорчивый он больно, за эти три дня я узнал от него столько, что будь агентом я, уже можно было завершать работу. Говорит и говорит, рот не закрывает, и постоянно вопросы задает, советовать что-то пытается. Так себя опытный седелец, за которого и выдает себя мой сокамерник, не ведет.

— Ну хоть чего спрашивали то? Расскажи, а то скучно.

— Да как обычно, всё по кругу, ничего нового. Уточняли показания. Ты мне лучше скажи, обед был? Пайку за меня получил?

— А, да. Получил. Сегодня у нас суп «музыкальный», то есть гороховый. На второе селёдка, по штуке на рыло. Ну и чай, если это пойло можно так назвать, заварка там походу уже даже не вторяки.

— Селёдка — это хорошо, это я люблю.

— Могу свою отдать, если хочешь. Солёная она, просто жуть! Да и без сто граммов я селедку не ем. А фанфурик они нам передать забыли. — ржёт Паша. Он вообще, какой-то уж излишне позитивный, учитывая инкриминируемую ему статью и возможный срок, который он по ней может получить. Моему сокамернику «шьют» разбойное нападение, с телесными повреждениями. А учитывая его разговорчивость и откровенность, я знаю, что виноват он по полной программе, и заедет к «хозяину» на долго.

— Нет, сам жуй, мне моей порции за глаза хватит — сказать, что хочу, это значить попросить. А просить я тут ничего ни у кого не собираюсь. Просить это значить становится должным.

— Я её есть не буду, да и тебе не советую. Это известный прием оперов. Мы сейчас похаваем, а они воду в камере отключат. Скажут, что ремонт. А перед ужином на допрос, когда ты кроме стакана воды ни о чем и думать не сможешь. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Я усмехнулся. Метод известный и проверенный. Ещё можно и на ужин селёдочки в камеру заслать, вместо нормальной пищи. Сломался мол водопровод ещё в обед, так что сегодня сухпай жрём, а «баландёр» ещё и компотик, «случайно» разольет, ну или он вдруг тоже солёным или прокисшим окажется. Даже если ты запас воды какой-то иметь будешь, это тебе не поможет. После обеда всех выводят на прогулку, а в камере идет «шмон» во время которого твои запаси и исчезнут. Ну а вот уже утром, когда клиент созрел, можно и на допрос.

— Ну и зачем им это делать? Ты и так с «явкой», тебя прессовать смысла нет. Ну а со мной всё понятно, там только вопрос квалификации. Так что кушай спокойно, никому мы нахрен не нужны.

— Смотри, я предупредил.

— А я услышал.

Пообедав, я присел на намертво забетонированную в пол лавочку и разложил перед собой бумаги. Надо брать себя в руки и готовится к защите. Я адвокат, это привычная для меня работа, только вот себя я буду защищать в первый раз.

И так, что мы имеем. По факту инкриминируемых мне четырёх убийств, свидетель есть только в одном случае. Это когда я стрелял в деда Савелия. Да и то, там лейтенант не видел всего своими глазами, он только слышал наш бой, и я ему рассказал, что одного из стрелков подстрелил. В остальных случаях свидетелей нет. Есть только мои первоначальные показания. Тогда, когда я писал объяснительную, я не мог подумать, что так всё обернётся и был довольно откровенен. Это конечно плохо, но вспоминая сейчас то, что там написано, я думаю, что не всё безнадёжно. Та бумага была написана без подробностей, всего то и было там, это описание моих действий в общих чертах. В качестве подозреваемого я на допросе уже говорил совсем другое. Да и от показаний в любой момент можно отказаться. Опять же, я подозреваемый, и за дачу ложных показаний меня к ответственности привлечь не смогут.

Что бы сейчас я делал на месте следака? Первое — это допросы свидетелей. Второе — дождаться результатов экспертизы. Он назначил их много, одних только трупов почти два десятка, а ещё там судебно-баллистическая, оружиеведческая, веществ, материалов, изделий (в том числе микро следов), взрыво-техническая и так далее и тому подобное. И это всё — на долго. Третье — назначить судебно-психиатрическую экспертизу меня любимого, вдруг я псих какой, да и проверит, было ли состояние аффекта надо. Четвёртое — очная ставка с ребятами из моей группы, если наши показания будут расходится между собой. А они без сомнения будут. О том же разговоре с Палычем я умолчал, а лейтенант вполне может и рассказать. Пятое — это обыски по месту работы и жительства. Будут искать всё, что я возможно утаил или случайно оставил, например, дома. Шестое — это проверка показаний на месте и следственный эксперимент. Учитывая, сколько было обнаружено трупов, этого не избежать. Тут уже наверно целый полк в оцеплении стоять будет. Тем более, что один из стрелков смог уйти. Теперь все на воду будут дуть, хотя повторение произошедшего вряд ли возможно. Осмотр места происшествия, выемку моей одежды и вещей, что были со мной, моё медицинское освидетельствование он уже провел. Всё что я выше перечислил он обязательно будет делать, может быть не в той последовательности, что я описал, но сделает всё.

К каждому из этих этапов мне нужно подготовится. Нужно составит перечень вопросов, возможных ответов на них, подготовить аргументы и контраргументы и ещё много всего. Работы предстоит просто огромное количество, но я работаю с задором и энтузиазмом, который никогда ранее не проявлял. На кону ни много, ни мало, а моя жизнь. За умышленное убийство стольких человек, если это удастся доказать следаку, мне грозит расстрел.

— Седьмая! Приготовится к прогулке! — крик дежурного сержанте, разносящийся по коридору, прерывает мою работу. Седьмая, это номер нашей камеры, значит обращаются к нам.

— Ну пошли, погуляем… — гулять надо. Надо поддерживать свой организм в тонусе. Всего час на свежем воздухе в день, это очень мало, так что идём гулять в любую погоду.

Бумаги я не убираю. Смысла нет их прятать, всё равно найдут и прочитают. В то время, когда подследственные находятся на прогулке, проводится обыск и осмотр камер, с целью обнаружения в них предметов, документов, вещей, изделий, веществ, продуктов питания, не разрешенных к хранению и использованию, приготовлений к совершению побегов, а также проверяется исправность замков, оконных решеток и другого оборудования. По результатам каждого обыска составляется рапорт, а по результатам технического осмотра — акт осмотра. Сейчас, когда нас в камере не будет, сюда зайдут как минимум три человека, профессионально подготовленных к таким мероприятиям, спрятать от них конечно что-то и можно, но очень сложно. Так что пусть всё лежит на столе, когда что-то не прячут, обычно оно и не вызывает подозрений. Я хорошо помню случай, когда в одной из колоний, среди других комнатных растений, на подоконнике спокойно, почти месяц, простоял куст конопли. При этом всю жилую зону переворачивали вверх дном каждый день, но вот на спокойно стоящие прямо на виду цветочки, никто и внимание не обратил. Нашли его только при проведении ежемесячной проверке, со специально обученной на поиск наркотиков, собакой. Да и то, спасти и отдать его на экспертизу не смогли, никто не обратил внимания, на то что спаниель заинтересовался цветком, а когда опомнились, от куста остался только голый стебель.

— Седьмая! Выходим! Лицом к стене, руки за спину — железная дверь открылась на половину, ограничитель не снят и из камеры можно выйти, только протиснувшись в узкую щель. Это сделано для того, чтобы содержащиеся под стражей появлялись в коридоре только по одному, а не всей дружной толпой. Нас в камере всего два человека, а значит встречающих нас сотрудников изолятора будет трое, как и положено по инструкции — на одного больше, чем конвоируемых.

— Ну хоть солнце сегодня есть — вздыхает полной грудью мой сокамерник, когда мы наконец то оказались в узком «стакане» прогулочного дворика. Со всех сторон пятиметровые, бетонные стены, а над головой решётка из арматуры, вплотную к которой приварен смотровой «мосток» с дежурным по прогулочному двору.

— Да, солнце, это отлично — подтверждаю я, с тоской смотря на забранное решёткой небо.

— Ты опять себя истязать будешь? — усмехнувшись спрашивает Паша, когда я принимаю упор лёжа, для отжиманий — покури лучше. До завтра ведь без курива сидеть, в камере не положено.

— Успею — между подходами говорю я — вообще бросать надо, тут и так до туберкулёза один шаг, а ещё куривом легкие забивать.

— Так, а чего ещё делать? Первая папироска в день, это как рюмка водки, сразу в голове шум и вставляет нехило. Единственная радость в этом гадюшнике. А вот душ, только через восемь дней, так что потеть не советую, шмотки тоже только там постирать можно.

— У меня есть во что переодеться, а сполоснуться и в камере можно. Ты бы лучше тоже немного позанимался, неизвестно, сколько нам тут ещё сидеть.

— Не. Я бы лучше в картишки перекинулся. Ты как?