Книги крови. Запретное

– Скажи мне, Баллард… как ты себя чувствуешь?

Зверь не смог понять смысла вопроса.

– Пожалуйста, скажи мне. Просто ради любопытства.

– Черт бы тебя побрал… – Саклинг сильнее надавил на пистолет. – Здесь не дискуссионный клуб.

– Это хорошо? – Криппс не обращал внимания ни на него, ни на его пистолет.

– Заткнись!

– Ответь мне, Баллард. Как это ощущается?

Пока зверь смотрел в полные отчаяния глаза Криппса, смысл звуков, которые тот произносил, становился яснее, слова вставали на свои места, будто кусочки мозаики.

– Это хорошо? – спросил человек.

В горле Балларда заклокотал смех, а после отыскались нужные для ответа слова.

– Да, – сказал он плачущему человеку. – Да. Это очень хорошо.

Он еще не успел закончить, как рука Криппса метнулась и схватила Саклинга за ладонь. Никто и никогда не узнает, намеревался он покончить с собой или просто сбежать. Палец на спусковом крючке дернулся, и пуля, пробив голову Криппса, размазала его отчаяние по потолку. Саклинг отшвырнул труп и попытался вскинуть пистолет, но зверь был уже рядом.

Будь Баллард чуть больше человеком, он, возможно, захотел бы заставить Саклинга страдать, но у него не имелось столь извращенных замыслов. Единственным его желанием было поскорее уничтожить врага. Два резких смертоносных удара сделали свое дело. Как только все было кончено, Баллард подошел к тому месту, где лежал Криппс. Стеклянный глаз его, совсем не пострадав, неподвижно и равнодушно глядел на кровавую бойню. Баллард вынул его из изуродованной головы, положил в карман и вышел под дождь.

Наступили сумерки. Он не знал, в какой район Берлина его привезли, но освобожденные от власти разума инстинкты привели его по закоулкам и теням к пустырю на окраине города, посреди которого стояли одинокие развалины. Можно только гадать, что было прежде в этом здании (скотобойня? Оперный театр?), но по какой-то причуде судьбы оно избежало сноса, хотя остальные постройки на несколько сотен ярдов во все стороны сровняли с землей. Пока он пробирался через заросшие сорняками развалины, ветер чуть сменил направление и принес запах его племени. Их было много, тех, кто нашел себе приют в руинах. Одни, прислонившись к стене, передавали друг другу сигарету; другие полностью обратились в волков и бродили в темноте, точно призраки с золотыми глазами; иные вполне могли бы сойти за людей, если бы не их следы.

Он опасался, что имена в этом клане под запретом, однако спросил двух любовников, которые совокуплялись под прикрытием стены, не знают ли они человека по имени Мироненко. У сучки была гладкая и безволосая спина, а с брюха свисала дюжина набухших сосков.

– Слушай, – сказала она.

Баллард прислушался и различил голос, вещавший в руинах. Голос то нарастал, то слабел. Он привел Балларда в зал без крыши, где в окружении внимательных слушателей стоял волк с открытой книгой в передних лапах. Один или два зрителя подняли на Балларда сияющие глаза. Чтец остановился.

– Тс-с-с! – сказал кто-то. – Товарищ нам читает.

Говорившим был Мироненко. Баллард, проскользнув в кольцо слушателей, оказался рядом с ним, а чтец продолжил:

– «И благословил их Бог, и сказал им Бог: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю…»

Баллард и раньше слышал эти слова, но сегодня они звучали по-новому.

– «…и обладайте ею, и владычествуйте над рыбами морскими и над птицами небесными…»

Он обвел взглядом слушателей, пока слова шли по привычному пути.

– «…и над всяким животным, пресмыкающимся по земле»[10].

Где-то рядом заплакал зверь.

Последняя иллюзия

(пер. Александра Крышана)

То, что произошло потом – когда иллюзионист, загипнотизировав сидевшего в клетке тигра, потянул за шнур с кисточкой на конце и обрушил на голову зверя дюжину шпаг, – стало предметом яростных споров поначалу в театральном баре, а по окончании выступления Сванна – на тротуаре 51-й улицы, у выхода из театра. Одни уверяли, что успели заметить, как разошелся в стороны пол клетки и в те доли секунды, когда взоры публики приковало стремительное падение шпаг, тигра быстренько увели, а его место за лакированными прутьями решетки заняла женщина в красном платье. Другие столь же упрямо твердили, что зверя в клетке вообще не было. Эффект его присутствия создавал элементарный проектор, выключенный в тот момент, когда скрытый механизм поднял в клетку женщину в красном. Разумеется, всё проделали тонко и настолько быстро, что уловить хитрость было по силам лишь скептикам с прекрасной реакцией. Ну, а как же шпаги? Природа трюка, в мгновение ока обратившего летящую сталь в порхающие лепестки роз, еще сильнее подхлестнула споры. Объяснения метались от прозаичных до затейливых, но вряд ли в высыпавшей в тот вечер из театра толпе нашелся человек, который не ломал голову и не имел своей теории на этот счет. Да и споры здесь, на улице, так и не утихли. Несомненно, они продолжились с прежней пылкостью уже в квартирах и ресторанах Нью-Йорка.

Иллюзии Сванна, казалось, дарили зрителям двойную радость. Первая наступала от самого трюка в тот захватывающий дух момент, когда неверие если не витало в воздухе, то по крайней мере уже вытянулось на цыпочках перед взлетом. А вторая – когда все заканчивалось и в бой вступала логика.

– Как вы все это проделываете, мистер Сванн? – пылко спросила Барбара Бернстайн.

– Магия… – отвечал Сванн. Он пригласил женщину за кулисы осмотреть клетку тигра и лично убедиться в отсутствии жульнических ухищрений в ее конструкции: жульничества не обнаружилось. Так же внимательно Барбара рассмотрела и другой реквизит: шпаги – стальные и смертоносные, и лепестки роз – нежные и ароматные.

– Разумеется, магия. Ну а на самом деле… – Она потянулась к нему. – Поверьте, я умею хранить тайны. Ни одна живая душа…

Ответом ей была неторопливая улыбка.

– О, понимаю… – сказала она. – Сейчас вы скажете, что связаны клятвой.

– Совершенно верно, – кивнул Сванн.

– …и вам запрещено разглашать секреты фирмы.

– Секрет в том, чтобы дарить людям удовольствие, – сказал он. – Меня постигла неудача?

– Нет, что вы, – не задумываясь, тут же воскликнула она. – Все только и говорят о вашем шоу. Вы – настоящее событие Нью-Йорка.

– Оставьте… – запротестовал он.

– Правда, правда! Я знаю людей, на все готовых ради того, чтобы попасть на ваше представление. Ну а мне-то как повезло: экскурсия с вами за кулисы!.. Мне все будут завидовать.

– Я очень рад, – сказал он и коснулся ее лица. Она явно ждала этого. Еще один повод для гордости: ее соблазнял человек, которого театральные критики окрестили Манхэттенским магом.

– Я хочу вас… – прошептал он.

– Прямо здесь?

– Нет, – проговорил он, – лучше там, где нас не будут подслушивать тигры.

Барбара рассмеялась. Она предпочитала любовников лет на двадцать моложе Сванна: кто-то верно подметил, что он напоминает человека, скорбящего по самому себе, однако его легкое прикосновение таило столько нежности и такта, сколько ни один на свете юноша не сумел бы подарить ей. Барбару будоражили острый привкус увядания, который она ощущала под его благородной оболочкой породистого джентльмена, и исходящая от Сванна опасность. Если она его отвергнет – второго такого в ее жизни не будет.

– Мы можем поехать в отель, – предложила она.

– Отель – неплохая мысль, – ответил он.

В ее глазах плеснулось сомнение:

– А как же ваша жена? Нас могут увидеть.

Он взял ее руку в свою:

– Тогда давайте станем невидимыми?

– Я серьезно.

– И я серьезно, – твердо сказал он. – Видеть не означает верить. Краеугольный камень моей профессии. – В ее взгляде не прибавилось уверенности. – Если кто-то нас и узнает, я смогу убедить его в том, что ему померещилось.

Барбара улыбнулась его словам, и он поцеловал ее. Она с пылом ответила.

– Восхитительно, – проговорил он, когда их губы разомкнулись. – Пойдемте, пока тигры не начали сплетничать?

Он повел ее через сцену. К уборке еще не приступили, и доски были усыпаны лепестками и бутонами роз, где растоптанными, где – нет. Сванн отпустил ладонь Барбары и направился туда, где лежали цветы.

Восхищенная его порывом, она наблюдала, как он наклонился поднять с пола бутон. В то самое мгновение, когда Сванн должен был выпрямиться, что-то наверху привлекло ее внимание. Подняв голову, Барбара увидела устремившийся вниз серебристый клинышек. Она не успела предостеречь иллюзиониста – шпага оказалась быстрее языка. В последнее мыслимое мгновение Сванн словно почуял опасность и оглянулся – с бутоном розы в руке, – но тут острие коснулось его спины. Движущая сила вогнала в тело шпагу по самую рукоять. Из груди хлынула кровь и плеснула на пол. Не проронив ни звука, Сванн упал ничком, и от удара тела о сцену клинок вышел из его спины на две трети.

Барбара чуть не закричала, но ее внимание отвлек звук за спиной, из-за кулис, где был в беспорядке свален реквизит иллюзиониста, – глухой рык, вне всяких сомнений, тигриный. Она замерла. Говорят, существует какой-то способ остановить взглядом сбежавшего из клетки тигра, но Барбаре, родившейся и выросшей здесь, на Манхэттене, он не был известен.

– Сванн? – Позвала она, все еще надеясь, что происходящее – причудливый фокус, исполненный персонально в ее честь. – Сванн, пожалуйста, встаньте.

Но иллюзионист неподвижно лежал там, где упал, а из-под него выползала и растекалась темная лужа.

– Если это шутка, – вспылила она, – то дурацкая!

Не дождавшись ответа, она попыталась изменить тактику:

– Сванн, хороший мой, ну, хватит, пойдемте же, прошу вас.

Из темноты за ее спиной опять донесся рык. Как же не хотелось ей поворачиваться и выяснять, где затаился тигр. В той же мере она не хотела, чтоб ей прыгнули на спину.

Барбара осторожно оглянулась. Кулисы тонули в темноте, и зверя видно не было. Однако его было слышно: его поступь, его ворчанье. Потихоньку, шажок за шажком, Барбара начала пятиться к авансцене. От зрительного зала ее отделял опущенный занавес, под которым она надеялась проползти, прежде чем тигр до нее доберется.

Как только ее руки коснулись плотной тяжелой ткани, одна из закулисных теней отбросила свою двусмысленность и обрела четкий абрис зверя. Он не был красивым, каким прежде казался за прутьями клетки. Он был неотвратимо смертельным и голодным. Барбара опустилась на корточки и потянулась к кромке занавеса. Она никак не ожидала, что ткань окажется такой тяжелой, и все же ей удалось протиснуться наполовину, когда прижатыми к доскам сцены ладонями и щекой она почувствовала: тигр прыгнул. Мгновением позже на оголенную открытым платьем спину плеснуло его дыхание, и Барбара закричала, когда тигр вогнал когти обеих лап в ее тело и потянул к горячей пасти.

И даже после этого Барбара не сдалась. Она яростно пинала зверя, обеими руками выдирала полные пригоршни шерсти из его шкуры, обрушила шквал ударов на его морду. Увы, перед такой мощью ее сопротивление оказалось незначительным – какой бы яростной ни была атака, она ни на секунду не приостановила зверя. Одним небрежным ударом лапы он разорвал ее тело, вспоров живот. К счастью для Барбары, с этой первой раной все ее ощущения утратили правдоподобность и сосредоточились на нелепых вымыслах. Ей вдруг почудилось, что откуда-то несутся аплодисменты и одобрительно ревет огромная аудитория, а из разодранного тела хлещет не кровь, но фонтаны искрящегося света. Агония, в которой бились и умирали нервные окончания, протекала где-то в стороне от нее. И даже когда тигр разорвал тело Барбары на три или четыре части, откатившаяся по сцене голова наблюдала за тем, как терзают туловище и жадно отгрызают от него и глотают конечности.

И в то время как в угасающем сознании женщины мерцал вопрос, как же так может быть – что ее глаза все еще в состоянии наблюдать эту последнюю вечерю, – единственным ответом на него всплыло слово Сванна: «Магия…»

Именно об этом Барбара и думала – о том, что это, несомненно, магия, – когда тигр неторопливо и мягко подошел к голове и в один прием ее проглотил.

Гарри Д’Амуру нравилось думать, что в определенном кругу людей он обладает достойной репутацией, – в довольно тесном кругу, куда, увы, не входили бывшая супруга, кредиторы или те анонимные недоброжелатели, которые регулярно заталкивали собачьи экскременты в почтовый ящик его офиса. Но женщина, с которой он сейчас говорил по телефону, ее голос, настолько пропитанный горем, что казалось, последние полгода она плакала не переставая и вот-вот готова была опять разрыдаться, – эта женщина откуда-то знала его таким, каким знал себя он сам.

– …Мне нужна ваша помощь, мистер Д’Амур, очень, очень…

– Я крайне занят. У меня несколько срочных дел, – ответил он. – А не могли бы вы подъехать ко мне в офис?

– Мне не уйти из дома. Я все объясню. Прошу вас, приезжайте. Пожалуйста.

Она крайне заинтриговала его. Но неотложные дела существовали на самом деле, и одно из них, не будучи решенным, грозило обернуться братоубийством. Гарри посоветовал ей обратиться к кому-нибудь другому.

– Да не могу я к кому-нибудь другому, – продолжала настаивать женщина.

– Но почему именно я?

– Я читала о вас. О случае в Бруклине.

Упоминание о ярчайшем провале было не лучшим способом добиться его согласия, подумал Гарри, но без внимания, конечно же, не осталось. То, что в итоге стряслось на Уикофф-стрит, началось довольно безобидно, когда муж нанял его проследить за неверной женой, и закончилось полным безумием на верхнем этаже Ломакс-хаус. Когда тела подсчитали, а оставшихся в живых служителей культа увезли, он остался один на один с навсегда поселившимся в душе страхом перед лестницами. И далеко не на все вопросы в том деле о семейных интригах Гарри мог бы ответить. Он очень не любил, когда ему напоминали о тех ужасах.

– Мне не хотелось бы говорить о Бруклине, – сказал он.

– Простите. Но мне необходима помощь того, кто имел в своей практике случаи… необъяснимые. – Она на мгновение умолкла. Он слышал ее дыхание: легкое, но неровное.

– Прошу вас… – попросила она. А он уже решил – в течение повисшей паузы, когда оба молчали и на линии вкрадчиво звучал один только страх, – каким будет его ответ.

– Я вам очень благодарна, – сказала она. – Я живу на Восточной 61-й… – Он записал подробный адрес. – Прошу вас, приезжайте скорей, – и повесила трубку.

Гарри сделал несколько телефонных звонков в тщетной попытке умиротворить самых беспокойных клиентов. Затем надел пиджак, закрыл кабинет и стал спускаться по лестнице. На нижней площадке поморщился от едкого неприятного запаха. У самой двери ему встретился привратник, поднимавшийся из подвала.

– Чем это пахнет? – спросил Гарри.

– Дезинфекцией…

– А по-моему, кошачьей мочой, – возразил Гарри. – Сделайте что-нибудь, хорошо? Мне дорога моя репутация.

Закрывшаяся за ним дверь отсекла смех привратника.

Здание из бурого песчаника на Восточной 61-й улице сохранило первозданный вид. С отвратительным привкусом во рту, вспотевший и мрачный, Гарри стоял на выдраенной ступеньке крыльца и чувствовал себя полным неряхой. А кислая физиономия мужчины, открывшего ему дверь, только подтвердила это.

– Да? – поинтересовалась физиономия.

– Меня зовут Гарри Д’Амур, – представился он. – Мне звонили.

Мужчина кивнул и вяло проговорил:

– Заходите…

В доме было прохладнее, чем на улице, и ароматы не уличные. От запаха духов резало глаза. Вдоль по коридору Гарри проследовал за неодобрительной физиономией в большую комнату. Там у противоположной стены – отделенная от вошедших восточным ковром, в немыслимую вязь яркого рисунка которого было вплетено все, кроме ценника, – сидела вдова. Траур и слезы были ей не к лицу. Поднявшись навстречу мужчинам, она подала руку:

– Мистер Д’Амур?

– Да.

– Валентин приготовит вам выпить, если желаете.

– Будьте добры, молока, если можно. – Уже час, как его донимал желудок. Видать, с того момента, как она упомянула Уикофф-стрит.

Валентин отправился вон, до последнего мгновения не сводя глаз-бусинок с Гарри.

– Кто-то умер, – предположил Гарри, когда Валентин вышел.