Книги крови. Запретное

Впереди вновь показалась фигура, и Баллард потянулся схватить человека за куртку. Пальцы нащупали ткань, но тут Мироненко с заклокотавшим в горле рычанием развернулся, и его лицо едва не заставило Балларда вскрикнуть. Рот русского превратился в кровоточащую рану, зубы стали огромными, а глаза – щелками, наполненными расплавленным золотом. Шишки на шее разбухли и так разрослись, что голова уже не возвышалась над телом, а сделалась с ним единым целым, безо всяких переходов соединяясь с торсом.

– Баллард, – улыбнулось чудовище.

Ему стоило огромного труда сохранить связную речь, но Баллард расслышал в этом голосе знакомые отзвуки. И чем дольше всматривался в бурлящую плоть, тем в больший ужас приходил.

– Не бойся, – сказал Мироненко.

– Что это за болезнь?

– Единственной моей болезнью было беспамятство, но я излечился от него… – Говоря это, он морщился, как будто слова противоречили природным возможностям его горла.

Баллард прикоснулся к своей голове. Он по-прежнему сопротивлялся боли, но гул все нарастал и нарастал.

– …Ты ведь тоже помнишь, правда? И ты такой же.

– Нет, – пробормотал Баллард.

Мироненко протянул к нему покрытую жесткими волосами ладонь:

– Не бойся. Ты не один такой. Нас много. Братьев и сестер.

– Я тебе не брат, – ответил Баллард. От шума в голове ему было плохо, но от лица Мироненко – еще хуже. Он с отвращением отвернулся, но русский не отставал.

– Разве ты не чувствуешь запаха свободы, Баллард? И жизни. Просто дух захватывает.

Баллард не останавливался, из его ноздрей уже начала сочиться кровь. Он ее не унимал.

– Больно совсем недолго, – продолжал Мироненко, – потом проходит…

Баллард не поднимал головы. Мироненко, видя, что его слова не произвели должного впечатления, отстал.

– Они не примут тебя назад! – крикнул он. – Ты слишком много видел.

Рев вертолетов не до конца заглушил эти слова. Баллард понимал, что в них есть доля правды. Его шаги замедлились, и сквозь какофонию он разобрал бормотание Мироненко:

– Взгляни…

Туман впереди немного рассеялся, и сквозь серые клочья виднелась ограда парка. Голос Мироненко превратился в рычание:

– Взгляни, что ты такое.

Лопасти вертолетов взревели. Балларду казалось, что ноги у него вот-вот подломятся, но он упрямо шел к стене. В нескольких ярдах от нее Мироненко снова крикнул, только теперь слова ему совсем не давались. Раздалось лишь глухое рычание. Баллард не смог удержаться и оглянулся через плечо. Всего один раз.

Туман по-прежнему сбивал с толку, но всего скрыть ему не удалось. На несколько мгновений – одновременно и кратких, и бесконечно долгих – то существо, которое было Мироненко, предстало во всей своей красе. При виде его грохот в голове Балларда возрос до пронзительного воя. Англичанин закрыл лицо ладонями. И тут раздался выстрел, затем еще один, а после обрушился град залпов. И от слабости, и из желания защититься Баллард упал на землю, а когда открыл глаза, увидел, как сквозь пелену тумана двигались несколько фигур. Он успел позабыть о своих преследователях, но те о нем помнили и, отследив до парка, оказались в самой гуще этого безумия. В тумане блуждали люди, полулюди и вовсе нечеловеческие создания, повсюду царил кровавый хаос. Баллард видел, как человек выстрелил в тень, а из мглы на него выпал свой же с пулей в животе; видел, как странное существо появилось на четырех ногах и исчезло на двух; видел, как пробежала другая тварь, держа за волосы человеческую голову и хохоча во всю глотку.

Сумятица захлестнула Балларда. Опасаясь за свою жизнь, он поднялся и попятился к ограде. Крики, выстрелы и рычание нарастали; каждую секунду Баллард ждал, что его найдет или пуля, или зверь. Но ему удалось благополучно добраться до стены. Он попытался влезть наверх, однако силы покинули его. Не оставалось иного выбора, кроме как добраться вдоль ограды до ворот.

А позади не прекращались изобличения, трансформации и путаница. Ослабевший Баллард на миг подумал о Мироненко. Переживет ли тот или кто-нибудь из его племени эту бойню?

– Баллард, – раздалось из тумана. Он не мог разглядеть говорившего, хотя и узнал этот голос. Голос, который слышал в своем бреду. Голос, который лгал ему.

Баллард почувствовал укол в шею: человек подкрался сзади и вонзил в него иглу.

– Спи, – сказал голос. И затем пришло забытье.

Сначала он никак не мог вспомнить, как зовут этого человека. Разум плутал, словно потерявшийся ребенок, хотя говоривший с ним мужчина снова и снова требовал к себе внимания и беседовал так, словно они были старыми друзьями. И действительно, было что-то знакомое в его блуждающем взгляде, в том, что один глаз двигался медленнее другого. В конце концов Балларду удалось вспомнить имя.

– Вы Криппс, – сказал он.

– Разумеется, я Криппс, – ответил мужчина. – Неужели память вас подводит? Не беспокойтесь. Я дал вам депрессантов, чтобы вы не утратили душевное равновесие. Хотя не думаю, что это возможно. Вы отлично сопротивлялись, Баллард, несмотря на немалую провокацию. Когда я думаю о том, как сломался Оделл… – Он вздохнул. – Вы вообще помните прошлую ночь?

Сначала перед его мысленным взором была пустота. Но потом начали проступать воспоминания. Смутные очертания двигались в тумане.

– Парк, – сказал он наконец.

– Я только что вытащил вас оттуда. Одному Богу известно, сколько там погибло.

– А другой… русский…

– Мироненко? – подсказал Криппс. – Не знаю. Видите ли, я больше не главный; я просто вмешался, чтобы спасти что-нибудь, если смогу. Рано или поздно мы снова понадобимся Лондону. Особенно теперь, когда они знают, что у русских есть специальный корпус вроде нашего. До нас, конечно, доходили слухи, а потом, после того как вы познакомились с Мироненко, мы им заинтересовались. Вот почему я назначил ту встречу. И, разумеется, когда увиделся с ним лицом к лицу, то все понял. Что-то было в его взгляде. Что-то голодное.

– Я видел, как он менялся…

– Да, впечатляющее зрелище, не правда ли? Сила, которую он высвобождает. Понимаете, поэтому мы и разработали программу – чтобы обуздать эту силу, и она начала работать на нас. Но ее трудно контролировать. Потребовались годы подавляющей терапии, чтобы постепенно похоронить стремления к трансформации, чтобы у нас оставался человек со способностями зверя. Волк в овечьей шкуре. Мы думали, что проблема решена, что если система убеждений не сможет удержать вас в повиновении, то это сумеет сделать боль. Но мы ошиблись. – Он встал и подошел к окну. – Теперь придется начинать сначала.

– Саклинг сказал, что вы были ранены.

– Нет. Просто разжалован. Отозван в Лондон.

– Но никуда не поехали.

– Теперь поеду. После того, как я нашел вас. – Он оглянулся на Балларда. – Вы – мое оправдание, Баллард. Живое доказательство того, что мои методы жизнеспособны. Вы полностью осознаете свое состояние, но терапия удерживает вас на поводке.

Он снова отвернулся к окну. По стеклу хлестал дождь. Баллард почти ощущал его на своей голове и спине. Прохладный ласковый дождь. На одно блаженное мгновение ему привиделось, что он, припадая к земле, бежит под этим ливнем, а воздух полнится запахами, доносящимися с мокрой мостовой.

– Мироненко сказал…

– Забудьте о Мироненко, – велел Криппс. – Он мертв. Вы последний представитель старого порядка, Баллард. И первый – нового.

Внизу раздался звонок. Криппс выглянул из окна на улицу.

– Ну-ну, явилась делегация, чтобы просить нас вернуться. Надеюсь, вы польщены. – Он направился к двери. – Оставайтесь здесь. Сегодня нам не нужно вас показывать. Вы слишком устали. Пусть подождут, а? Пусть попотеют.

Он вышел из затхлой комнаты и закрыл за собой дверь. Баллард услышал его шаги на лестнице. Звонок прозвучал второй раз. Баллард поднялся и подошел к окну. Вялый дневной свет был под стать его собственному бессилию. Несмотря на проклятие, которое лежало на Балларде, они с городом по-прежнему оставались созвучны. Внизу из машины вышел мужчина и направился к входной двери. Даже под таким углом Баллард узнал Саклинга.

В коридоре раздались голоса, и казалось, что с появлением Саклинга спор стал еще более жарким. Баллард подошел к двери и прислушался, но затуманенный лекарствами разум не мог уловить смысла фраз. Он молился, чтобы Криппс сдержал слово и не позволил глазеть на него. Баллард не хотел быть зверем, как Мироненко. Разве же это свобода – сделаться подобным чудовищем? Нет, это просто другой вид тирании. Но и быть первым в героическом новом порядке Криппса ему не хотелось. Баллард понял, что не принадлежит никому, даже самому себе. Он безнадежно заблудился. И все же, разве не говорил Мироненко на той первой их встрече, что человек, который не считает себя потерянным, потерян? Возможно, лучше так – лучше существовать в сумерках между одним состоянием и другим, преуспевать, насколько это возможно, благодаря сомнениям и неясностям, чем страдать самоуверенностью каменной башни.

Спор внизу набирал обороты. Баллард приоткрыл дверь, чтобы лучше слышать. До него донесся голос Саклинга. Тон у того был язвительным, но от этого не менее угрожающим.

– Все кончено… – говорил он Криппсу. – …Вы перестали понимать по-английски?

Криппс попытался было возразить, но Саклинг оборвал его:

– Либо вы выйдете как джентльмен, либо Гидеон и Шеппард вынесут вас отсюда. Что предпочтете?

– Что это значит? – требовательно произнес Криппс. – Вы никто, Саклинг. Вы просто грустный клоун.

– Это было вчера, – ответил тот. – Произошли некоторые изменения. На каждой улице может случиться праздник, не так ли? Вам это должно быть известно получше, чем кому-либо другому. И на вашем месте я бы взял пальто. На улице дождь.

После недолгого молчания Криппс сказал:

– Хорошо. Я пойду.

– Вот и молодец, – ласково произнес Саклинг. – Гидеон, сходи проверь наверху.

– Я один, – сказал Криппс.

– Верю, – ответил Саклинг. А затем снова обратился к Гидеону: – Все равно сходи.

Баллард услышал в коридоре звук шагов, а затем внезапно поднялась суматоха. Криппс то ли попытался сбежать, то ли бросился на Саклинга – одно из двух. Саклинг заорал, началась потасовка. И тут шум прервался выстрелом.

Криппс вскрикнул, затем раздался звук падения. А после прозвучал хриплый от злости голос Саклинга:

– Дурак. Вот дурак.

Криппс что-то простонал, но слов Баллард не разобрал. Возможно, тот попросил, чтобы его добили, потому что Саклинг ответил:

– Нет. Вы вернетесь в Лондон. Шеппард, останови ему кровь. Гидеон, наверх.

Едва последний начал подниматься по лестнице, Баллард попятился. Он чувствовал себя вялым и неуклюжим. Из этой ловушки не было выхода. Его загонят в угол и уничтожат. Он был зверем, бешеным псом в лабиринте. Если бы только он убил Саклинга, когда были силы. Но что бы это дало? Мир полон людей, подобных Саклингу. Людей, выжидающих того часа, когда они смогут показать себя в истинном свете. Подлых, слабых, скрытных людей. И вдруг в Балларде словно шевельнулся зверь: он подумал о парке, о тумане, об улыбке на лице Мироненко, и его захлестнула волна тоски по тому, чего у него никогда не было – по жизни чудовища.

Гидеон почти добрался до верха. Баллард – хотя это могло лишь на миг отсрочить неизбежное – выскользнул на площадку и открыл первую попавшуюся дверь. За ней оказалась ванная. Баллард заперся на задвижку.

Комнату наполнял плеск льющейся воды. Оторвался кусок водосточного желоба, и по подоконнику хлестали потоки дождя. Этот звук и холод ванной вернули Балларда в ночь обманов. Он вспомнил боль и кровь, вспомнил, как била по голове вода в душе, прогоняя усмиряющую боль. При этой мысли с его губ невольно сорвались три слова:

– Я не верю.

Его услышали.

– Здесь кто-то есть, – крикнул Гидеон и, подойдя к двери, постучал. – Открывай!

Баллард слышал его вполне отчетливо, но ничего не ответил. Его горло горело, а рев лопастей вновь нарастал. Пав духом, Баллард привалился спиной к двери.

Через несколько секунд с другой стороны появился Саклинг.

– Кто там? – требовательно спросил он. – Отвечайте! Кто там?

Не добившись своего, он приказал привести Криппса. Когда распоряжение было исполнено, поднялась еще бо́льшая суета.

– В последний раз… – произнес Саклинг.

Напряжение в черепе Балларда нарастало. На этот раз, похоже, гул нес с собой смерть. Глаза болели так, будто их вот-вот выдавит из орбит. В зеркале над раковиной Баллард заметил что-то – нечто с сияющим взглядом. Те же слова «Я не верю» рванулись наружу, но разгоряченное горло едва смогло их произнести.

– Баллард, – в голосе Саклинга звучало торжество. – Боже мой, у нас еще и Баллард. Удачный день.

Нет, подумал человек в зеркале. Здесь нет никого с таким именем. Вообще никого с именем, ведь разве не были имена первым проявлением веры, первой доской гроба, в котором ты хоронишь свободу? То, чем он становился, не будет ни названо, ни упаковано, ни похоронено. Впредь никогда.

На миг ванная исчезла, и он оказался над могилой, которую его заставили выкопать, а на дне ее плясал деревянный ящик, чье содержимое сопротивлялось безвременному погребению. Он услышал грохот ломающихся досок – или это треснула дверь?

Крышка гроба отлетела. На головы погребальной процессии обрушился дождь из гвоздей. Шум в голове, как будто зная, что все эти мучения оказались тщетными, внезапно смолк, а вместе с ним исчезло и наваждение. Вокруг снова была ванная. С открытой дверью. У людей, стоявших в проеме, были глупые лица. Затихшие и оцепеневшие от шока, они наблюдали за его преображением. Видели его морду, шерсть, золотые глаза и желтые клыки. Чужой ужас привел его в восторг.

– Убей его! – велел Саклинг Гидеону и толкнул в пролом.

Тот уже достал из кармана пистолет и прицелился, но палец слишком медленно давил на спусковой крючок. Зверь схватил его ладонь и раздавил о сталь. Гидеон завопил и, спотыкаясь, побежал вниз по лестнице, не обращая внимания на окрики Саклинга.

Когда зверь поднял лапу, чтобы обнюхать кровь на своей ладони, мелькнула вспышка, и он почувствовал удар в плечо. Однако у Шеппарда не было ни единого шанса на второй выстрел: его жертва рванула сквозь дверной проем и налетела на него. Отбросив пистолет, мужчина кинулся к лестнице, но зверь одним легким взмахом раскроил ему затылок. Стрелок рухнул, и узкая лестничная площадка наполнилась его запахом. Забыв об остальных врагах, зверь набросился на мертвечину и принялся есть.

Кто-то произнес:

– Баллард.

Зверь проглотил глаза мертвеца, точно первосортные устрицы.

И опять эти звуки:

– Баллард.

Ему хотелось продолжить трапезу, но чьи-то рыдания заставили его насторожиться. Он был мертв для самого себя, но не для печали. Выронив из рук мясо, зверь оглянулся.

Человек за спиной плакал, но только одним глазом, а другой смотрел до странного равнодушно. Но боль в живом глазу была действительно глубокой. Зверь понял, что это отчаяние. Подобное страдание было слишком близко ему, чтобы сладость преображения смогла его полностью стереть. Плакавшего человека обхватил другой, приставив пистолет к виску своего пленника.

– Сделаешь еще одно движение, – произнес этот второй, – и я разнесу ему голову. Ты меня понимаешь?

Зверь вытер лапой пасть.

– Поговори с ним, Криппс! Он же твой детеныш. Сделай так, чтобы он понял.

Одноглазый попытался что-то сказать, но слова ему не повиновались. Между пальцами, прижатыми к ране на животе, сочилась кровь.

– Ни одному из вас нет нужды умирать, – сказал человек с пистолетом. Зверю не понравилась мелодия его голоса: она была пронзительной и лживой. – Лондон предпочтет вас живыми. Так почему бы тебе не поговорить с ним, Криппс? Скажи, что я не желаю ему зла.

Плакавший кивнул.

– Баллард… – пробормотал он.

Голос у него был мягче, чем у другого. Зверь прислушался.