Книги крови. Запретное

– Умер, – снова присаживаясь, сказала вдова. Следуя ее пригласительному жесту, он опустился напротив на диван, заваленный количеством подушек и подушечек, способным снарядить любой гарем. – Мой муж.

– Простите. Печально…

– Некогда печалиться, – сказала она, каждым взглядом, каждым жестом отрекаясь от своих слов. А он втайне порадовался ее горю: вуаль от слез и усталости полускрыла яркую красоту. Доведись ему увидеть ту красоту незатуманенной – онемел бы от восхищения.

– Мне сообщили, что муж погиб в результате несчастного случая, – заговорила она. – А я убеждена, что это не так.

– Вы не могли бы… как ваше имя?

– О, простите. Моя фамилия Сванн, мистер Д’Амур. Доротея Сванн. Возможно, вы слышали о моем муже.

– Фокусник?

– Иллюзионист, – поправила она.

– Я читал об этом трагическом происшествии.

– Вам случаем не приходилось бывать на его представлениях?

Гарри покачал головой:

– Мне Бродвей не по карману, миссис Сванн.

– С начала его гастролей минуло всего три месяца, и в сентябре мы собирались возвращаться…

– Возвращаться?..

– В Гамбург, – уточнила она. – Не люблю я Нью-Йорк. Жаркий, душный город. И жестокий.

– Не вините Нью-Йорк. Город ни при чем.

– Может, и ни при чем… – кивнула она. – Пожалуй, случившемуся со Сванном суждено было произойти – здесь или где бы то ни было. Все твердят мне: несчастный случай, несчастный случай… Всего лишь несчастный случай.

– Но вы так не считаете?

Появился Валентин со стаканом молока, поставил его на стол перед Гарри и собрался уже уходить, как Доротея попросила:

– Валентин, письмо.

Он взглянул на нее довольно странно – будто она сказала что-то непристойное.

– Письмо, – твердо повторила она.

Валентин удалился.

– Вы говорили…

– Что? – нахмурилась она.

– О несчастном случае.

– А, да. Мы прожили со Сванном семь с половиной лет, и я научилась понимать мужа так, как никто другой в его жизни. Я научилась чувствовать – когда ему хочется, чтоб я была с ним рядом, а когда – нет. Когда ему этого не хотелось, я куда-нибудь исчезала и оставляла мужа наедине с его тайнами. Поверьте мне, это был гений. Величайший иллюзионист со времен Гудини.

– Вот как?

– Порой мне казалось чудом то, что он позволил мне войти в свою жизнь…

Гарри чуть было не сказал, что Сванн был бы безумцем, откажись он сделать это, однако счел подобный комментарий неуместным. Ей сейчас явно не до лести; да она в лести и не нуждалась. Нуждалась она сейчас, пожалуй, лишь в одном – в живом муже.

– Теперь же мне кажется, я совсем его не знала, – продолжила она. – Не понимала его. Может, это был еще один трюк фокусника? Еще немного магии?

– Пару минут назад я назвал его фокусником, – сказал Гарри, – а вы поправили меня.

– Поправила, – подняв на Гарри извиняющийся взгляд, вдова признала его правоту. – Простите. Сванн меня приучил. Он терпеть не мог, когда его называли фокусником. Говорил, это слово надо приберечь для артистов цирка.

– А он таковым не был?

– Муж частенько называл себя Великим Притворщиком, – сказала она. И улыбнулась своим мыслям.

Опять появился Валентин – его скорбный облик по-прежнему источал подозрительность. Он принес письмо и явно не желал с ним расставаться. Доротее пришлось подняться, пересечь комнату и взять конверт из его рук.

– Думаете, стоит? – спросил Валентин.

– Да, – ответила она.

Развернувшись на каблуках, он проворно удалился.

– Валентин убит горем, – сказала Доротея. – Простите его резкость. С самого начала карьеры Сванна он находился рядом. И, наверное, любил моего мужа не меньше, чем я.

Вдова вытянула из конверта письмо. Бумага была желтоватой и воздушно-тонкой, как паутинка.

– Через несколько часов после его смерти мне доставили и передали в руки это, – объяснила она. – Адресовано мужу. Я вскрыла. Пожалуй, вам следует прочесть.

Она протянула Гарри листок: в почерке виделась рука человека независимого и цельного.

«Доротея, – писал Сванн. – Если ты читаешь эти строки, значит, меня уже нет в живых.

Тебе известно, как мало значения я придавал снам, предчувствиям и тому подобному; однако за последние несколько дней странные мысли закрались в мою голову и пробудили к жизни подозрение о том, что смерть моя где-то совсем рядом. Если я прав – значит, так тому и быть. И ничем тут не поможешь. Не теряй времени и не пытайся выяснить, отчего и почему, – поздно. Просто знай: я люблю тебя и любил всегда. Прости меня за минуты несчастья, что приносил тебе когда-то прежде и принес теперь: над этим я не властен.

Ниже в письме ты найдешь инструкции о том, как распорядиться моим телом. Прошу тебя твердо придерживаться их и никому не позволяй убедить тебя поступить вопреки моей воле.

Я прошу тебя позаботиться о том, чтобы мое тело оставалось под надзором ночь и день, пока меня не кремируют. Не пытайся вывезти мои останки в Европу. Кремировать меня надо только здесь и как можно скорее, а пепел развеять над Ист-Ривер.

Родная моя, я боюсь. Не страшных снов и не того, что может случиться со мной в этой жизни, – а того, на что мои враги готовы пойти после моей смерти. Ты знаешь, чего можно ожидать от недругов: они дождутся момента, когда постоять за себя ты будешь не в силах, и начнут тебя топтать. Возьмись я подробно объяснять тонкости этого бизнеса – времени не хватит, поэтому мне придется просто поверить тебе: сделай все так, как я прошу.

Не устану повторять: я люблю тебя и все еще очень надеюсь, что ты не получишь это письмо.

Обожающий тебя

Сванн».

– Прощальное письмо, – прокомментировал Д’Амур, перечитав дважды. Затем сложил листок и вернул вдове.

– Я бы попросила вас побыть с ним, – заговорила она. – Бдение у тела, если хотите… Всего лишь до того момента, когда со всеми юридическими формальностями будет покончено и я смогу заняться приготовлениями к кремации. Много времени не потребуется – мой адвокат уже работает над этим.

– Повторю свой вопрос: почему именно я?

Она отвела глаза:

– Муж пишет, что никогда не был суеверным. Зато суеверна я. И верю в приметы, предзнаменования, предчувствия… Последние несколько дней до его смерти меня не оставляло странное ощущение, будто за нами следят.

– Вы полагаете, его убили?

Она задумалась над его словами, а затем сказала:

– Ну, не верю я в несчастный случай.

– Враги, о которых он упоминает…

– Он был великим человеком, и завистников хватало.

– Профессиональная зависть? И ее вы считаете мотивом для убийства?

– Послужить мотивом может что угодно, не так ли? – сказала она. – Порой людей лишают жизни просто за красивые глаза.

Гарри поразился. Двадцать лет его жизни ушло на то, чтобы понять, как много на свете подчинено капризам случайностей. А она говорила об этом с обыденной рассудительностью.

– Где ваш муж? – спросил он.

– Наверху, – ответила она. – Мне пришлось привезти тело сюда, чтобы я могла за ним приглядывать. Скажу вам откровенно, хоть я и не понимаю, что происходит, однако последнюю волю супруга нарушать не намерена.

Гарри кивнул.

– Сванн был моей жизнью… – тихо добавила она ни к чему. И ко всему.

Доротея проводила Гарри наверх. Запах духов, окутавший его у входной двери, здесь казался гуще. Пол хозяйской спальни, превратившейся в усыпальницу, на высоту колен покрывали веточки и венки всех мыслимых форм: перемешиваясь, их запахи граничили с галлюциногенными. В самом центре этого изобилия возвышался на козлах черный с серебром гроб – замысловатый и изысканный. Верхняя половина крышки стояла торчком, шикарный бархатный покров был отвернут назад. Доротея жестом предложила Гарри подойти ближе, и он, обходя подношения, направился взглянуть на покойного. Ему понравилось лицо Сванна: в нем читались и остроумие, и некое коварство; лицо даже казалось красивым своей изнуренностью. Более того: оно по-прежнему пробуждало в Доротее любовь, и это красило его еще больше. Стоя у гроба по пояс в цветах, Гарри чувствовал нелепый приступ зависти к обожанию, в котором купался этот человек.

– Вы поможете мне, мистер Д’Амур?

Ему ничего не оставалось, как ответить:

– Да, конечно, рассчитывайте на мою помощь… Зовите меня Гарри.

В «Павильоне Уингса» его сегодня не дождутся. Вот уже шесть с половиной лет кряду каждую пятницу Гарри заказывал себе на вечер лучший столик и съедал за один присест достаточно, чтобы компенсировать то, чего была лишена его диета на протяжении шести предшествовавших дней недели. Этот пир – лучшая китайская кухня, какую можно было найти к югу от Кэнал-стрит, – был дармовым благодаря услуге, когда-то оказанной им хозяину ресторана. Сегодня его столик будет пустовать.

Гарри недолго страдал от голода. Не успел он просидеть у тела и часа, как появился Валентин и спросил:

– Как вам приготовить стейк?

– Хорошенько подрумяненным, – попросил Гарри.

Валентин не особо обрадовался и проворчал:

– Терпеть не могу пережаривать добрые стейки.

– А я терпеть не могу вида крови, – в тон откликнулся Гарри. – Даже если это кровь не моя.

Приведенный вкусами гостя в явное уныние, шеф-повар повернулся уходить.

– Валентин?

Мужчина оглянулся.

– Это ваше христианское[11] имя? – спросил Гарри.

– Христианские имена – для христиан, – прозвучал ответ.

Гарри кивнул:

– Вам не по душе, что я здесь, ведь так?

Валентин промолчал. Он смотрел мимо Гарри, на гроб.

– Я ненадолго, – сказал Д’Амур. – Но на то время, что я в доме, – может, подружимся?

Валентин вновь перевел взгляд на него.

– Нет у меня друзей, – проговорил он без всякой враждебности к Гарри или жалости к себе. – По крайней мере сейчас.

– Ладно. Простите.

– За что? – пожал плечами Валентин. – Сванн мертв. Все кончено, кричи не кричи…

На скорбном лице отразился мужественный отказ дать волю слезам. «Скорее камень разрыдается, – предположил Гарри. – Но горе есть горе – все основания быть предельно неразговорчивым».

– Один вопрос.

– Только один?

– Почему вы не хотели, чтобы я читал письмо?

Валентин чуть приподнял брови – тонкие, будто нарисованные: