Книги крови. Запретное

Когда Черрик дошел до Штумпфа, тот валялся на переднем сиденье джипа, и его одутловатое лицо с двойным подбородком выглядело еще сквернее, чем обычно.

– Ты нужен Локку, – сказал Черрик, толчками выводя немца из забытья. – В деревне еще есть люди. Тебе надо поговорить с ними.

– Я не могу идти, – простонал Штумпф. – Я умираю…

– Ты нужен Локку живым или мертвым, – сказал Черрик. Страх перед Локком, так и оставшийся невысказанным, объединял их; страх, да еще жадность.

– Мне очень плохо, – заныл Штумпф.

– Если я не приволоку тебя, он сам сюда придет, – ответил Черрик. Аргумент был неотразимым. Штумпф поднял на Черрика отчаявшийся взгляд и кивнул своей массивной головой:

– Ладно, помоги мне.

У Черрика не было желания давать руку Штумпфу. От того несло болезнью, словно содержимое его кишок сочилось сквозь поры кожи, блестевшей, как налет на протухшем мясе. Но Черрик все равно взял протянутую руку. Без помощи Штумпф никогда бы не преодолел сотню метров, отделявшую джип от ограды.

Локк начал что-то орать.

– Пошли, – сказал Черрик, выволакивая Штумпфа с переднего сиденья туда, откуда доносились вопли Локка. – С этим надо покончить.

Когда они вернулись в кольцо хижин, там все было по-прежнему. Локк взглянул на Штумпфа:

– У нас тут нарушители границ.

– Вижу, – вяло ответил Штумпф.

– Скажи им убраться с нашей земли. Скажи, что это наша территория. Мы ее купили. И не желаем видеть поселенцев.

Штумпф кивнул, стараясь не встречаться взглядом с бешеными глазами Локка. Иногда он ненавидел этого человека почти так же сильно, как себя.

– Давай, – сказал Локк и жестом велел Черрику отойти от Штумпфа. Тот подчинился. Немец качнулся вперед, свесив голову на грудь. Лишь через несколько секунд он сообразил, что сказать. Затем поднял голову и пробормотал на плохом португальском несколько невнятных слов. Его декламацию встретили теми же пустыми взглядами, что и выступление Локка. Штумпф сделал еще одну попытку, задействовав весь свой скудный словарный запас, чтобы пробудить наконец искру понимания в этих дикарях.

Мальчик, которого так развлекали кульбиты Локка, теперь уставился на этого третьего демона. С его лица сошла улыбка. Этот был совсем не таким смешным, как первый. Он был больным и изможденным, от него пахло смертью. Мальчик зажал нос, чтобы не вдохнуть гнусный запах, исходящий от мужчины.

Штумпф тусклыми глазами всматривался в слушателей. Если они все-таки понимали и просто изображали тупое недоумение, то играли превосходно. Исчерпав свои убогие познания в португальском, он беспомощно повернулся к Локку и сказал:

– Они не понимают меня.

– Скажи им еще раз.

– По-моему, они не говорят на португальском.

– Все равно скажи им.

Черрик поднял винтовку.

– Нечего с ними разговаривать, – сказал он, тяжело дыша. – Они на нашей земле. Права на нашей стороне.

– Нет, – сказал Локк. – Не надо стрелять. Не стоит, если можно убедить их уйти мирно.

– У них просто нет ни капли мозгов, – сказал Черрик. – Только глянь на них. Это же звери. Живут в грязи.

Штумпф попытался возобновить переговоры, на этот раз сопровождая запинающуюся речь жалобной мимикой.

– Скажи, что мы тут будем работать, – поторопил его Локк.

– Я делаю все, что могу, – раздраженно бросил Штумпф.

– У нас есть документы.

– Не думаю, что это их впечатлит, – парировал Штумпф со сдержанным сарказмом, который не встретил понимания.

– Просто скажи им убраться. Пусть селятся в другом месте.

Любуясь, как Штумпф переводит все это в слова и язык жестов, Локк уже начал рассматривать альтернативную возможность. Либо индейцы – тукахамеи или ахуали, или как там звалось это чертово племя – согласятся с их требованиями и уберутся, либо придется применить силу. Как уже сказал Черрик, права на их стороне. У них есть документы от властей, есть карты с разметкой территорий, есть санкции на все, от подписи до пули. Локк не особо рвался проливать кровь. В мире слишком много волооких романтиков и либералов с нежными сердцами, чтобы геноцид был самым удобным решением. Но ружьями пользовались раньше и будут пользоваться снова, пока каждый немытый индеец не натянет штаны и не перестанет есть обезьян.

Несмотря на галдеж либералов, ружья имели значение. Они решали проблему быстро и навсегда. После их краткого и внятного разговора в дальнейшие споры вступать смысла не было. Вряд ли в ближайшее десятилетие какой-нибудь меркантильный индеец вернется сюда, размахивая найденным на помойке томом Маркса, и потребует вернуть земли своего племени – нефть, полезные ископаемые и все такое. Уйдя однажды, они уйдут навсегда.

При мысли о том, как полягут все эти багроволицые дикари, Локк почувствовал, как зудит указательный палец – просто физически зудит. Штумпф закончил выступление, так и не встретившее никакой реакции. Теперь он издал стон и повернулся к Локку:

– Меня сейчас стошнит.

Его лицо побелело как мел, и зубы на таком фоне казались желтыми.

– На здоровье, – был ему ответ.

– Пожалуйста. Мне надо лечь. Не хочу, чтобы они на меня смотрели.

Локк помотал головой:

– Ты никуда не уйдешь, пока они слушают. Если они ничего не выкинут, то можешь блевать где угодно.

Во время этих слов Локк поигрывал древком винтовки, поглаживая зарубки сломанным ногтем большого пальца. Зарубок было не меньше десятка. Не меньше десятка могил. В джунглях так легко скрыть убийство. Можно даже подумать, что джунгли каким-то таинственным образом покрывают преступников.

Штумпф отвернулся от Локка и оглядел немую толпу. Здесь так много индейцев, думал он, и, хотя у него есть пистолет, стрелок из Штумпфа был никудышный. Что, если они бросятся на Локка, Черрика и него самого? Он не выживет. Но вглядываясь в индейцев, он пока не видел никаких признаков агрессии. Когда-то они были грозными воинами, а теперь походили на побитых детей, угрюмых и нарочито глупых. Несколько молодых женщин были не лишены красоты, с гладкой, хоть и чумазой кожей и черными глазами. Если бы он не чувствовал себя таким больным, то, может, их нагота возбудила бы его и вызвала желание пощупать их упругие тела. Из-за своего молчания они казались существами другого вида, такими же загадочными и не поддающимися пониманию, как мулы или птицы. В Укситубе кто-то говорил ему, что многие из этих людей даже не давали детям имена. Каждый из них был словно частью единого организма племени, анонимной и потому незаменимой. Теперь, встречая одинаковый взгляд каждой пары темных глаз, он мог в это поверить – поверить, что перед ними не три десятка отдельных людей, а конгломерат пульсирующей и пылающей ненавистью плоти. От этой мысли он вздрогнул.

В этот момент кто-то вышел вперед из толпы, доселе хранившей полную неподвижность. Человек был очень стар, по крайней мере на тридцать лет старше большинства других членов племени. Как и остальные, он был практически голым. Отвисшую на конечностях и груди плоть покрывала задубевшая кожа. Хотя бельма на глазах говорили о слепоте, ступал он вполне уверенно. Встав перед незваными гостями, старик открыл рот со сгнившими беззубыми деснами и заговорил. Правда, из его тощего горла вылетали не слова, а одни звуки – попурри звуков, издаваемых джунглями. Невозможно было определить, что означают все эти излияния. Это было просто отражение – мурлыканья ягуара и скрежета попугая, шума тропического ливня и обезьяньих криков.

От этих звуков у Штумпфа тошнота подступила к горлу. Джунгли сделали его больным, высосали и оставили полностью разбитым. Теперь еще этот дурной старик со слезящимися глазами выплескивал на него всю тошнотворную мерзость этих мест. Они стояли в центре поселка на самом солнцепеке, у Штумпфа от жары началось сердцебиение и ему казалось, что старик специально подстраивает ритм своего бессмысленного дикарского воя под стук в висках и запястьях Штумпфа.

– Что он говорит? – требовательно спросил Локк.

– А на что это похоже? – ответил Штумпф, взбешенный идиотским вопросом. – Это бессмысленные звуки.

– Старый хрен проклинает нас! – вскрикнул Черрик.

Штумпф взглянул на него. Черрик стоял с выпученными глазами.

– Это проклятие, – сказал он Штумпфу.

Локк захохотал, равнодушный к предчувствиям Черрика. Он оттолкнул Штумпфа и оказался лицом к лицу со стариком, чья похожая на песню речь сейчас понизилась на тон. Старик сейчас выпевал сумерки, подумалось Штумпфу, – краткий миг неопределенности между горячим днем и душной ночью. В песне можно было расслышать мурлыканье и воркование сонного царства. Звуки были так убедительны, что Штумпфу захотелось прилечь и заснуть.

Локк прервал заклинание.

– Что ты говоришь? – бросил он в непроницаемое лицо индейца. – Говори дело!

Но сумеречные тихие звуки продолжали литься непрерывным потоком.

– Это наша деревня, – вступил теперь другой голос. Говорящий словно делал перевод слов старика. Локк оглянулся в поисках того, кто это сказал. Говорил худой юноша, чья кожа, если смыть с нее грязь, могла быть золотистого цвета. – Наша деревня. Наша земля.

– Ты говоришь на английском, – промолвил Локк.

– Немного, – ответил юноша.

– Почему ты не отвечал мне раньше? – со злостью сказал Локк, чья ярость обострилась от вида безучастного лица индейца.

– Не мое время говорить, – ответил тот. – Он старший.

– То есть вождь?

– Вождь мертв. Вся его семья мертва. Это мудрейший из нас…

– Тогда скажи ему…

– Не надо говорить, – перебил юноша. – Он понимает тебя.

– Он тоже говорит на английском?

– Нет, – ответил индеец, – но он понимает тебя. Ты… прозрачный.

Локк подумал, что парень хотел его оскорбить, но до конца уверен не был. Он недоуменно посмотрел на Штумпфа. Тот покачал головой. Локк перевел взгляд на индейца.

– Все равно скажи ему, скажи им всем. Это наша земля. Мы ее купили.

– Племя всегда здесь жило, – последовал ответ.

– Больше жить не будет, – сказал Черрик.

– У нас есть бумаги, – слабо произнес Штумпф, все еще надеясь, что конфликт решится мирным путем, – от правительства.

– Мы здесь были до правительства.

Старик наконец кончил говорить от имени леса. Может, думал Штумпф, он подошел к началу другого дня и потому остановился. Теперь старый индеец шел назад, равнодушный к присутствию незваных гостей.

– Верни его, – потребовал Локк, направив винтовку на переговорщика. Жест был более чем красноречив. – Пусть он скажет остальным, что надо уйти.

Угроза Локка, похоже, не впечатлила молодого индейца, и он явно не желал ничего приказывать старшему. Просто смотрел, как старик возвращается обратно в хижину, из которой вышел. Остальные жители поселка также разбрелись. Уход старика стал сигналом, что представление окончено.

– Нет! – воскликнул Черрик. – Вы не слушаете!

Щеки его покраснели еще сильнее, а голос стал выше на октаву. Он подался вперед с поднятой винтовкой.

– Гребаные скоты!

Несмотря на свой истеричный тон, он быстро терял слушателей. Старик дошел до двери, и его спина исчезла в глубине хижины. Несколько членов племени, которые еще проявляли какой-то интерес к происходившему, смотрели на европейцев как на безумцев, с какой-то примесью жалости, чем окончательно взбесили Черрика.

– Да слушайте же вы! – взвизгнул он. Наемник переводил взгляд с одной уходящей фигуры на другую, а на его бровях висели капельки пота. – Слушайте, ублюдки!

– Полегче, – сказал Штумпф.

Его слова лишь послужили спусковым крючком. Черрик без предупреждения вскинул винтовку на плечо, навел на открытую дверь хижины, где исчез старик, и выстрелил. Птицы взлетели с крон соседних деревьев, а собаки вскочили на ноги. Из хижины донесся тоненький взвизг, совсем непохожий на голос старика, и кишки у Штумпфа сжались в спазме. Он схватился за живот, упал на колени лицом в землю и не видел, как из хижины появилась маленькая шатающаяся фигурка. Даже когда он заметил ребенка с алыми полосами на лице, судорожно вцепившегося в живот, то надеялся, что глаза его обманывают. Но глаза не обманывали. На крошечных пальчиках ребенка была кровь, а на лице читалась смерть. Малыш упал на пороге хижины, дернулся и умер.

Где-то в поселке послышались тихие женские всхлипы. На секунду мир застыл на острие иглы, балансируя между тишиной и разрывающим ее криком, между перемирием и неистовой жестокостью.

– Тупой ублюдок, – прошипел Локк голосом, в котором за осуждением слышалась дрожь.

– Сматываемся, – сказал он. – Пошли, Штумпф. Нечего ждать. Соберись и иди или оставайся тут навеки.

Штумпф все смотрел на тело ребенка. Подавив стон, встал на ноги со словами:

– Помоги мне.

Локк протянул ему руку и кинул Черрику:

– Прикрой нас.

Тот, мертвенно-бледный, кивнул. Несколько индейцев повернули головы, смотря на отход европейцев. Выражения их лиц, несмотря на трагедию, были столь же непроницаемыми, как всегда. Лишь всхлипывающая женщина – наверное, мать ребенка – металась между молчаливыми фигурами, оплакивая свое горе.

Винтовка дрожала в руках Черрика, пока он занимал свой плацдарм. Расклад был ясен: если дойдет до прямого столкновения, шансов выжить у них мало. Но даже теперь, когда враг обратился в бегство, среди индейцев не было и признаков движения. Только факты – мертвый мальчик и теплая винтовка – служили молчаливым обвинением. Черрик оглянулся. Локк и Штумпф были уже в пяти метрах от машины, а дикари все еще сохраняли неподвижность.

Когда он перевел взгляд на поселок, племя словно сделало один тяжелый выдох, и от этого звука Черрик почуял свою смерть как рыбью кость, которая застряла слишком глубоко в горле, чтобы ее можно было вытащить, и засела слишком крепко, чтобы ее можно было проглотить.

Смерть просто ждала, засев в его теле, и бесполезно было спорить и умолять. В хижине двинулась дверь и отвлекла Черрика. Готовый повторить свою ошибку, он крепче схватился за винтовку. В дверях снова появился старик и перешагнул через труп мальчика, лежавший на пороге. Черрик снова оглянулся. Его спутники точно добрались до джипа? Но Штумпф еле шел, и Локку даже сейчас приходилось его тащить на себе. Черрик, глядя на приближавшегося старика, сделал из осторожности шаг назад, а потом и другой. Но старик шел бесстрашно. Он быстро миновал поселок и встал настолько близко к Черрику, что дуло винтовки уткнулось в его морщинистый и такой беззащитный живот.

На руках старика была кровь, свежая настолько, что потекла вниз, когда он показал свои ладони Черрику. Тот не мог понять – разве старик касался ребенка, когда вышел из хижины? Если да, то ловкость рук была поразительной, потому что Черрик ничего не заметил. Фокус то был или нет, но важность демонстрации была очевидна: его обвиняли в убийстве. Черрика, однако, не так легко было запугать. Он сам уставился на старика, отвечая вызовом на вызов.

Но старый черт только показывал с полными слез глазами окровавленные ладони и не делал больше ничего. Черрик опять почувствовал растущую злость. Он ткнул в старика пальцем:

– Тебе не испугать меня, понятно? Я не дурак.

Во время этих слов он увидел, как исказились черты старика. Конечно, то была игра солнечных лучей или же тень от птицы, но, несмотря на оставленные возрастом следы, на лице индейца будто проступило личико ребенка, лежавшего мертвым у дверей хижины. Его крошечный ротик, казалось, даже улыбается. Затем иллюзия исчезла, так же незаметно, как и появилась.

Черрик отдернул руку от груди старика и потряс головой, избавляясь от миражей. Затем снова начал отступление. Успел сделать три шага назад, как что-то слева преградило ему путь. На развороте он вскинул винтовку и выстрелил наугад. Пуля попала в шею одной из пегих свиней, что паслись неподалеку от хижин. Свинья словно запуталась в собственных ногах и рухнула головой в грязь.

Черрик снова направил винтовку на старика. Но тот стоял неподвижно, только рот был в движении и издавал такие же звуки, как умирающая свинья. Этот жалобный и нелепый визг преследовал Черрика на всем пути до джипа. Локк уже завел мотор.

– Садись, – сказал он.

Черрика не нужно было упрашивать. Он плюхнулся на переднее сиденье. Внутри машины стояла отвратительная жара, и от Штумпфа воняло, но по крайней мере тут было сравнительно безопасно.