Книги крови. Запретное

– Близко?

– Добрались до тебя.

Он положил голову ей на грудь.

– Так близко, – прошептал он. Было слышно, как пульсирует кровь в ее голове. – Но я действую быстро и незаметно.

Руки его опять поползли к шраму и ниже.

– И всегда аккуратно, – добавил он.

Она прерывисто вздохнула под его ласками.

– Конечно, они восхищаются мной. Как ты считаешь, мной должны восхищаться? За мою аккуратность?

Она вспомнила, какой хаос царил в крипте, в каком унизительном беспорядке были свалены там тела.

– Не всегда аккуратно… – сказала она.

Он перестал ее ласкать.

– О нет. О нет, я никогда не проливаю кровь. Это мое правило. Никогда не проливать кровь.

От такого хвастовства она улыбнулась. Она расскажет ему сейчас – хотя, конечно, он уже знает – о своем визите в крипту и о том, как выглядит там его работа.

– Порой кровопролития не избежать, – сказала она. – Я не виню тебя за это.

При этих словах он задрожал:

– Что тебе обо мне сказали? Какую ложь?

– Ничего, – ответила она, изумленная такой реакцией. – Откуда им знать?

– Я профессионал. – Он опять поднял руку к ее лицу. Она снова ощутила его решительность. Кавана словно придавливал ее своим весом.

– Не позволю лгать обо мне. Не позволю.

Он оторвал голову от ее груди и взглянул на Элейн.

– Все, что я делаю, – останавливаю барабанщика.

– Барабанщика?

– Мне нужно остановить его без крови. Его удары.

Огни снаружи окрашивали лицо Каваны то в красный, то в зеленый, то в желтый цвет таких чистых оттенков, словно в детской коробке с красками.

– Не позволю лгать обо мне, – сказал он снова. – Будто я проливаю кровь.

– Мне ничего такого не говорили, – стала убеждать его Элейн. Он уже перестал использовать ее грудь в качестве подушки и теперь пытался оседлать ее. Прикосновения его рук были очень нежными.

– Показать тебе, как чисто я работаю? – сказал он. – Как легко могу остановить барабанщика?

Прежде чем она смогла ответить, руки Каваны сомкнулись у нее на шее. У Элейн не было времени даже вздохнуть, хотя бы крикнуть. Его большие пальцы мгновенно нащупали трахею и нажали на нее. Она услышала, как барабанщик отбивает ритм в ушах.

– Все будет быстро и чисто, – сказал он, а цвета все повторялись в той же знакомой последовательности. Красный, желтый, зеленый; красный, желтый, зеленый.

Она знала, что тут какая-то ошибка. Между ними возникло ужасное непонимание, причину которого она не постигала. Она попыталась найти тут какой-то смысл.

– Я не понимаю, – пыталась она сказать, но из сжатого горла донеслось лишь бульканье.

– Слишком поздно для извинений, – помотал он головой. – Ты же пошла со мной, помнишь? Ты хотела, чтобы барабанщика остановили. Зачем еще ты пошла со мной?

Его хватка стала сильнее. Она чувствовала, как лицо наливается кровью, которая словно пытается выпрыгнуть из глаз.

– Разве не понимаешь, что они приходили предупредить тебя обо мне? – мрачно сказал он, не прерывая свои труды. – Они обманом хотели отнять тебя у меня, сказав, будто я проливаю кровь.

– Нет, – выдавила она на последнем дыхании, но он лишь нажал сильнее, чтобы прекратить ее попытки отрицания.

Бой барабанщика стал оглушающим. Хотя Кавана продолжал открывать и закрывать рот, Элейн его больше не слышала. Но это не имело особого значения. Теперь она поняла, что Кавана – не Смерть, не та костлявая защитница, которую она ждала. В своем нетерпении она отдала себя в руки простого убийцы, уличного Каина. Ей хотелось выплеснуть ему в лицо свое презрение, но сознание отключалось. Комната, огни, лицо – все пульсировало под бой барабанщика. А потом остановилось.

Она взглянула вниз на кровать, где лежало ее распростертое тело. Одна рука, хоть уже и безжизненная, продолжала отчаянно сжимать простыню. Язык высунут, а на синих губах блестит слюна. Но (как он и обещал) крови не было.

Она парила в воздухе, где от ее присутствия не колыхалась даже паутина в углу потолка, и смотрела, как Кавана свершает свой преступный ритуал. Он склонился над телом и нашептывал что-то трупу в уши, располагая его поудобней на смятых простынях. Потом расстегнул брюки и вынул оттуда воспламененный жезл – самое честное выражение нежности. Последующее было одновременно и стыдным, и комичным. Само ее тело было смешным, с этими шрамами и оставленными временем складками и морщинами. Элейн отстраненно смотрела на его неуклюжие попытки соития. На белесых ягодицах мужчины остались отметины от нижнего белья, а движения напоминали заводную игрушку.

Он целовал ее во время своего занятия и глотал со слюной чумные палочки. На его руках остались зараженные клетки ее тела. Конечно, он об этом не знал. Не имел ни малейшего представления о том, что обнимает и вбирает в себя с такой доверчивой простотой чуму.

Наконец он кончил. Не было ни прерывистого дыхания, ни стона. Он просто остановил свое движение заводного механизма, слез с нее, вытерся краем простыни и застегнул брюки.

Ее звали к себе проводники. Нужно было отправляться в путь, ее с нетерпением ждали. Но она не хотела уходить, по крайней мере не сейчас. Она направила корабль своего духа на новую точку обзора, откуда ей было лучше видно лицо Каваны. Своим зрением или каким-то иным чувством, дарованным в ее положении, Элейн ясно видела, как его черты определяются работой мускулатуры и как просвечивают кости, лежащие в основе всей замысловатой системы. Кости. Он, конечно, не был Смертью, и все же был. У него было ее лицо, разве нет? И однажды – слава гниению – он бы его показал. Как жаль, что налет плоти мешает все это увидеть невооруженным глазом.

Пойдем отсюда, настаивали голоса. Она знала, что от них нельзя долго отмахиваться. Но среди них, похоже, были те, кого она знала. Еще чуть-чуть, умоляла она, всего чуть-чуть.

Кавана закончил свои труды на месте убийства. Он привел себя в порядок у зеркала гардероба и вышел.

Она последовала за ним, заинтригованная совершенно банальным выражением на его лице. Мужчина проскользнул по тихой лестничной площадке и вниз по ступенькам, подождал с минуту и, пока ночной портье занимался другими постояльцами, вышел на улицу и был таков.

От рассвета небо побледнело или от городских огней? Может, она наблюдала за Каваной из угла комнаты дольше, чем думала, – в том состоянии, в которое она попала так недавно, часы пролетали как секунды.

Лишь напоследок ее ожидание было вознаграждено, когда она узнала знакомое выражение на лице Каваны. Голод! Мужчина был голоден. Он не умрет от чумы, как не умерла она сама. Чума подсвечивала его изнутри. Она придала свежесть коже и вселила в его живот нетерпение.

Он пришел к ней жалким убийцей, а уходил посланником самой Смерти. Она засмеялась, видя, какое самосбывающееся пророчество невольно сконструировала. На мгновение он замедлил шаг, словно услышал ее. Но нет, Кавана прислушивался к барабанщику, который гремел у него в ушах громче и настойчивее, чем когда-либо, и с каждым шагом его новый смертельный напор становился все сильнее.

Как истекают кровью мерзавцы

(пер. Юлии Кирюковой)

Локк посмотрел на деревья. Там разгуливал ветер, и гнувшиеся под его напором ветви гудели, как река в половодье. Еще одно воплощение чужой роли. Когда он впервые попал в джунгли, то оторопел от бесконечной круговерти зверья и цветущих растений. Но теперь кое-чему научился. Все это бьющее в глаза буйство жизни было сплошным притворством: джунгли лишь изображали из себя неухоженный сад. Садом тут и не пахло. Там, где наивный турист видел лишь великолепную выставку роскошной природы, Локк подмечал следы тайного сговора, по которому одно отображало другое. Деревья и река, цветок и птица. В крыле мотылька отражались глаза обезьяны, а на гладкой спине ящерки – блеск камней. Еще и еще, головокружительное представление, бесконечный ряд зеркальных отражений, обманывавших чувства и в конце концов полностью заменявших саму реальность. Посмотри на нас сейчас, пьяно думал он, стоя у могилы Черрика, посмотри, как мы участвуем в игре. Мы живые, но играем в мертвецов лучше, чем они сами.

Когда труп сунули в мешок и вынесли на клочок земли за домом Тетельмена, чтобы похоронить там, тело уже превратилось в один сплошной гнойник. Там было еще с десяток могил. Судя по именам, грубо выжженным на деревянных крестах, все эти люди были европейцами – умерли от укусов змей, от жары или от алчности.

Тетельмен попытался произнести короткую молитву на испанском, но его заглушали гул деревьев и гомон птиц, спешивших вернуться в гнезда до темноты. Он бросил это дело, и все вернулись в дом. Там, в относительной прохладе, сидел Штумпф. Он пил бренди, тупо уставившись на пятно, темнеющее на половицах.

Снаружи двое работавших на Тетельмена индейцев забрасывали мешок с Черриком жирной землей, спеша покончить с работой засветло. Локк наблюдал за ними из окна. Могильщики молча работали лопатами. Они закопали неглубокую могилу, а потом, как сумели, разровняли землю мозолистыми босыми ногами. Пока они топтались на могиле, их движения приобрели некоторую ритмичность. До Локка дошло, что индейцы, похоже, налакались плохим виски. Редко кто из них не пил как сапожник. Теперь, слегка покачиваясь, они начали танцевать на могиле Черрика.

– Локк?

Локк очнулся. В темноте светился огонек сигареты. Когда курильщик сделал затяжку и огонек стал ярче, из темноты проступило пьяное лицо Штумпфа.

– Локк? Ты проснулся?

– Чего тебе?

– Не могу заснуть, – ответило похожее на маску лицо, – все думаю. Грузовой самолет прилетит из Сантарена послезавтра. Мы могли бы вернуться за несколько часов. Подальше от всего этого.

– Конечно.

– Я хочу сказать, навсегда, – сказал Штумпф. – Навсегда убраться отсюда.

– Навсегда?

Прежде чем ответить, Штумпф прикурил следующую сигарету от тлеющего окурка.

– Я не верю в проклятия. Нет, не верю.

– А при чем тут проклятия?

– Ты видел тело Черрика. Видел, что с ним случилось.

– Это болезнь, – сказал Локк, – как же она называется? Когда кровь не сворачивается.

– Гемофилия, – ответил Штумпф. – У него не было гемофилии, и мы оба об этом знаем. Я много раз видел у него царапину или порез. Все заживало так же, как у нас.

Локк поймал москита, пристроившегося ему на грудь, и растер между пальцами.

– Ну ладно. Тогда от чего он умер?

– Тебе было видно лучше, но, по-моему, его кожа просто лопалась, как только до нее дотрагивались.

– Да, выглядело так, – кивнул Локк.

– Может, он подхватил что-то у индейцев.

Локк поразмыслил и сказал:

– Вот я не касался ни одного из них.

– Я тоже. Но он-то касался, помнишь?

Локк помнил: такие сцены нелегко забыть, как он ни пытался.

– Боже, – сказал он тихо, – какая поганая история.

– Я возвращаюсь в Сантарен. Не хочу ждать, когда они придут за мной.

– Они не придут.

– Откуда ты знаешь? Мы облажались. Мы же могли их подкупить, согнать с земли как-то по-другому.

– Сомневаюсь. Ты слышал, что сказал Тетельмен. Земли предков.

– Можешь взять мою долю, – сказал Штумпф. – Мне не нужно ни клочка.

– Ты всерьез? Ты выходишь из игры?

– Мне паршиво. Мы мерзавцы, Локк.

– Твои проблемы.

– Мои. Я не такой, как ты. Кишка тонка для таких дел. Купишь мою треть?

– Смотря за какую цену.

– Сколько дашь. Она твоя.

Закончив исповедь, Штумпф вернулся к себе в кровать и лежал в темноте, докуривая сигарету. Скоро рассвет. Еще один рассвет в джунглях; драгоценный момент времени, всегда слишком короткий, перед тем, как вся округа начнет истекать потом. Сейчас он просто ненавидел это место. Но он хотя бы не притрагивался к индейцам, и даже не приближался к ним. Какой бы болезнью они ни заразили Черрика, он точно ее не мог подхватить. Не пройдет и сорока восьми часов, как он будет в Сантарене, а потом в городе, любом городе, куда племя никогда за ним не последует. Он уже искупил свою вину, разве нет? Уже заплатил за свою жадность и самонадеянность гниющими кишками и ужасом, который, как он знал, никогда его полностью не отпустит. Пусть это станет достаточным наказанием, взмолился Штумпф и забылся сном мерзавца, прежде чем обезьяны начали криками приветствовать новый день.

Жук с золотой спинкой пролез через москитную сетку Штумпфа и жужжал, летая в поисках выхода по все убывающим кругам. Выхода он не нашел. Наконец, утомленный поисками, сел на лоб спящего мужчины и стал бродить туда-сюда, пить из пор. Везде, где прошло это легчайшее создание, кожа Штумпфа лопалась, на ней оставался след из крошечных ранок.

До индейской деревни они добрались к полудню. Солнце палило, как глаз василиска. Вначале им показалось, что в деревне пусто. Локк и Черрик прошли за ограду, оставив страдавшего от дизентерии Штумпфа в джипе, подальше от жары. Первым заметил ребенка Черрик. Мальчик лет четырех со вздутым животом и жирными полосами алой растительной краски уруку на лице вылез из своего укрытия и подошел, чтобы поглазеть на нарушителей спокойствия. Любопытство придало ребенку храбрости. Черрик застыл на месте, Локк тоже. Один за другим, из хижин, из-под деревьев у ограды вылезли члены племени и стали, как мальчик, глазеть на пришельцев. Локк не мог разобрать на их плоских широконосых лицах ни проблеска эмоций. Этих людей – каждого индейца он воспринимал как часть одного зловещего племени – было невозможно раскусить: притворство входило в число их главных умений.

– Что вы здесь делаете? – сказал он. Солнце жгло ему шею. – Это наша земля.

Мальчик все смотрел на него. В его миндальных глазах не было и намека на страх.

– Они тебя не понимают, – сказал Черрик.

– Притащи сюда Краута. Пускай он им объяснит.

– Он не может идти.

– Притащи его сюда, – сказал Локк. – Пусть он обосрется, плевать.

Черрик побрел назад по тропе, оставив Локка стоять в кольце из хижин. Тот переводил взгляд с одной двери на другую, с дерева на дерево, пытаясь оценить число людей. Здесь было почти тридцать индейцев, из которых две трети составляли женщины и дети. Потомки великого народа – когда-то десятки тысяч их соплеменников странствовали по бассейну Амазонки. Теперь эти племена почти уничтожили. Лес, где они счастливо жили в течение многих поколений, вырубили и сожгли; по их охотничьим угодьям протянулись восьмиполосные скоростные шоссе. Все, что для них было священным – дикая природа и место в ее системе, – растоптали и захватили: они стали изгнанниками на своей собственной земле. Но все равно отказывались платить дань новым хозяевам, несмотря на имевшиеся у тех винтовки. Только смерть заставила бы их признать поражение, думал Локк.