Книги крови. Запретное

– Это свинья, – сказал Черрик. – Я застрелил свинью.

– Я видел, – проворчал Локк.

– Этот старый черт…

Черрик не закончил. Он смотрел на пальцы, которыми тыкал в старика.

– Я коснулся его, – пробормотал он, ошеломленный тем, что увидел. На кончиках его пальцев осталась кровь, хотя на груди старика крови не было.

Локк, не обращая на Черрика ни малейшего внимания, развернул джип и рванул подальше от поселка по дороге, которая, казалось, за последний час заросла еще больше. Преследовать их, похоже, никто не собирался.

Крошечная фактория к югу от Аверто была единственным форпостом цивилизации, но и ее хватало. Здесь можно было увидеть белые лица и найти чистую воду. Штумпф, чье состояние по пути назад ухудшилось, попал в руки Дэнси, англичанина с манерами изгнанного графа и лицом, похожим на отбивную котлету.

Дэнси утверждал, что в лучшие времена был врачом, и, хотя доказательств своей квалификации не представлял, его право лечить Штумпфа никто не оспаривал. Немец нес всякий бред и порой вел себя агрессивно, но Дэнси, чьи ручки утяжеляли висевшие на них золотые кольца, похоже, с удовольствием усмирял буйного пациента.

Пока Штумпф бредил под москитной сеткой, Локк и Черрик пили в полумраке комнаты, освещенной одной лампой, а потом рассказали о своем столкновении с племенем. Когда рассказ был окончен, беседу продолжил Тетельмен – владелец складов в фактории. Он хорошо знал местных.

– Я тут не первый год, – сказал он, кормя орехами шелудивую обезьянку, вскарабкавшуюся к нему на колени. – Знаю, как у этих людей устроены мозги. Они могут вести себя глупо, даже трусливо. Но поверьте мне, они ни дураки, ни трусы.

Черрик хмыкнул. Непоседливая обезьянка уставилась на него пустыми глазами.

– Индейцы же не кинулись на нас, – сказал он, – хотя их было в десять раз больше. Это разве не трусость?

Тетельмен откинулся в скрипнувшем кресле и согнал зверюшку с колен. Лицо у него было серое и потрепанное жизнью, и лишь губы, постоянно присасывавшиеся к стакану, сохранили хоть какой-то цвет. Он похож на старую шлюху, подумал Локк.

– Тридцать лет назад, – сказал Тетельмен, – вся эта земля была их домом. Никому она была не нужна, они ходили, куда хотели, и делали, что хотели. В то время мы, белые, считали джунгли грязным местом, полным болезней. Нам тут было не нужно ни клочка. И, конечно, в каком-то смысле мы были правы. В джунглях полно грязи и болезней, но здесь есть ресурсы, которые нам теперь очень нужны: минералы, а может, и нефть. Теперь в них сила.

– Мы заплатили за эту землю, – сказал Локк, нервно потирая край треснутого стакана. – Теперь она наша.

– Заплатили? – фыркнул Тетельмен. Обезьянка заверещала у его ног, явно столь же изумленная этим утверждением, как и хозяин. – Нет. Вы заплатили лишь за закрытые глаза, так что можете взять землю силой. Вы заплатили за право драть индейцев в хвост и в гриву, насколько вас хватит. Вот что куплено за ваши доллары, мистер Локк. Правительство этой страны дождаться не может, пока каждое племя на этом субконтиненте не сотрут с лица земли вы или подобные вам. И не надо изображать из себя оскорбленную невинность. Я тут слишком давно…

Черрик сплюнул на голый пол. От слов Тетельмена у него вскипела кровь.

– Так почему же ты сюда приперся, раз такой охрененно умный? – спросил он торговца.

– По той же причине, что и ты, – скромно ответил Тетельмен, глядя на деревья за магазином. Их силуэты дрожали на небе, то ли от ветра, то ли от ночных птиц.

– И что за причина? – спросил Черрик, почти не пытаясь скрыть неприязнь.

– Жадность, – тихо ответил Тетельмен, все еще глядя на деревья. Что-то прошуршало по низкой деревянной крыше. Обезьянка, сидевшая у его ног, прислушалась, наклонив голову.

– Я думал, что смогу сколотить здесь состояние, так же как и вы. Дал себе два года. Три в крайнем случае. Это были лучшие годы за двадцать лет. – Тетельмен нахмурился. Какие бы образы ни мелькали у него перед глазами, они были безрадостными. – Джунгли вас разжуют и выплюнут, рано или поздно.

– Только не меня, – сказал Локк.

Тетельмен посмотрел на него влажными глазами и вежливо спросил:

– Вы так думаете, мистер Локк? Тут в воздухе витает вырождение. Я чую его.

Потом он отвернулся обратно к окну.

Что бы ни было на крыше, теперь у него появилась компания.

– Они ведь сюда не придут? – сказал Черрик. – Они нас не будут преследовать?

В вопросе, высказанном полушепотом, звучала скрытая мольба об отрицательном ответе. Как Черрик ни старался, ему не удавалось выкинуть из памяти вчерашние картины. Его преследовал не труп ребенка – как раз это он мог быстро забыть. Но старик, с его меняющимся на солнце лицом и ладонями, поднятыми так, словно на них зияли стигматы, – его забыть было не так легко.

– Не беспокойтесь, – сказал Тетельмен снисходительно. – Иногда кто-то из них наведывается сюда, чтобы продать попугая или пару горшков, но я ни разу не видел, чтобы пришло больше двух человек. Они этого не любят. Здесь цивилизация, она их пугает. К тому же они не обидят моих гостей. Я им нужен.

– Нужен? – переспросил Локк. Кому нужны эти человеческие останки?

– Им нужны наши лекарства. Дэнси их поставляет. И иногда одеяла. Как я сказал, они не так глупы.

Из-за соседней двери раздались завывания Штумпфа. Дэнси пытался его утешить и унять панику, но безуспешно.

– Вашему другу хуже, – сказал Тетельмен.

– Он нам не друг, – ответил Черрик.

– Она гниет, – пробормотал Тетельмен про себя.

– Что гниет?

– Душа, – произнес Тетельмен слово, дико прозвучавшее на его пропитанных виски губах. – Она как фрукт, знаете ли. Она гниет.

Крики Штумпфа служили тому подтверждением. Сохранившее здравый смысл существо не могло издавать такие полные разложения звуки.

Черрик спросил, больше желая отвлечься от издаваемого немцем шума, чем испытывая реальный интерес:

– Что они тебе дают в обмен на лекарства и одеяла? Женщин?

Такое предположение явно позабавило Тетельмена. Он засмеялся, сверкнув золотыми зубами:

– Мне не нужны женщины. Я слишком давно болен сифилисом.

Он щелкнул пальцами, и обезьянка опять вскарабкалась ему на колени.

– Душа, – сказал он, – не единственное, что гниет.

– Ну ладно, так что ты тогда получаешь от них в обмен? – спросил Локк.

– Предметы быта, – ответил Тетельмен. – Стрелы, горшки, циновки. Их скупают американцы и продают потом на Манхэттене. Все теперь хотят вещи, сделанные вымирающим племенем. Memento mori.

– Вымирающим? – повторил Локк. Слово было таким соблазнительным, что прозвучало почти как «жизнь».

– Конечно, – сказал Тетельмен. – Им, считай, уже конец. Если вы их не изничтожите, они сделают это сами.

– Самоубийство? – спросил Локк.

– Своего рода. Они просто падают духом. Я десятки раз видел такое. Племя теряет свою землю, и вместе с ней желание жить. Они перестают заботиться о себе. Женщины больше не беременеют, мужчины начинают пить, старики просто морят себя голодом до смерти. Пара лет – и их словно что и не было.

Локк залпом проглотил остаток выпивки, молча отдавая дань гибельной мудрости этого народа. Они знали, когда умирать, что нельзя сказать про многих, кого он встречал на своем пути. Мысль об их желании умереть полностью избавила его от чувства вины. Чем было оружие в его руках, как не инструментом эволюции?

На четвертый день после их приезда на пост лихорадка Штумпфа спала, к большому разочарованию Дэнси.

– Худшее позади, – объявил он. – Еще пара дней отдыха, и можете возвращаться к своим делам.

– Что планируете делать? – поинтересовался Тетельмен.

Локк наблюдал с веранды за дождем. Потоки воды лились с облаков, которые висели так низко, что задевали вершины деревьев. Потом, так же внезапно, как и начался, ливень прекратился, словно выключили кран. Выглянуло солнце. От омытых дождем джунглей шел пар, и природа снова была готова расти и цвести.

– Не знаю, – сказал Локк. – Может, найдем подмогу и вернемся сюда.

– Есть способы, – сказал Тетельмен.

Черрик, сидевший у двери, где было хоть немного прохладней, взял стакан, который редко выпускал из рук в последние дни, и наполнил его снова.

– Только без оружия, – сказал он.

Черрик не прикасался к винтовке с тех пор, как они сюда приехали. По сути, он избегал контактов со всем окружающим, не считая бутылки и кровати. Его кожа облезла и потрескалась.

– Оружие не понадобится, – тихо промолвил Тетельмен. Его слова повисли в воздухе, как невыполненное обещание.

– Избавимся от них без оружия? – сказал Локк. – Если ты предлагаешь ждать, пока они вымрут сами, у меня не хватит терпения.

– Нет, – сказал Тетельмен, – можно и побыстрее.

– Как?

Тетельмен лениво глянул на Локка:

– Они для меня один из источников средств к существованию. Прося о помощи, вы делаете меня банкротом.

«Он не только выглядит как старая шлюха, но и мыслит так же», – промелькнуло в голове у Локка.

– И чего она стоит, твоя великая мудрость? – спросил он.

– Долю того, что найдете на своем участке, – ответил Тетельмен.

Локк кивнул:

– Что мы теряем? Черрик? Ты согласен дать ему долю?

Черрик выразил согласие, пожав плечами.

– Хорошо, – сказал Локк, – говори.

– Им нужны лекарства, – объяснил Тетельмен, – потому что они так легко подхватывают наши болезни. Подходящая болезнь может уничтожить их за одну ночь.

Локк поразмыслил над этим, не глядя на Тетельмена.

– Покончим одним махом, – продолжил Тетельмен. – Они практически беззащитны перед некоторыми бактериями. Не могут им сопротивляться. Триппер. Оспа. Даже корь.

– Как? – спросил Локк.

Опять молчание. За ступеньками веранды, где кончалась цивилизация, джунгли распускались навстречу солнцу. В этом влажном мареве растения цвели, гнили и расцветали вновь.

– Я спросил как, – повторил Локк.

– Одеяла, – ответил Тетельмен, – одеяла умерших людей.

В ночь после выздоровления Штумпфа незадолго до рассвета Черрика внезапно разбудил кошмар.

Снаружи царила кромешная тьма. Глубокую ночь не освещали ни луна, ни звезды. Но внутренние часы, которые работа наемника настроила очень точно, говорили, что первые лучи скоро проглянут, и он не хотел снова погружаться в сон. Старик только и ждет, чтобы он заснул. Черрика так напугали не поднятые ладони и не стекающая с них кровь, а слова, которые своим беззубым ртом произнес во сне старик. Это от них теперь по телу наемника стекал холодный пот.

Что это были за слова? Теперь он не мог припомнить, но хотел, отчаянно хотел восстановить те ощущения наяву, где над ними можно было посмеяться и забыть. Но слова так и не пришли. Он лежал на измятой постели, а темнота вокруг была такой густой, что он не мог пошевелиться, и внезапно перед ним повисли окровавленные руки. Ни лица, ни неба, ни племени. Только руки.

– Я сплю, – сказал Черрик сам себе, но в глубине души знал, что это не так.

И еще голос. Его желание исполнилось. Это были слова, которые привиделись ему во сне. Некоторые имели смысл. Черрик лежал, как новорожденный младенец, слушающий разговоры родителей, но не способный понять ничего. Он был полным невежей и впервые, выйдя из детского возраста, ощутил горечь незнания.

Голос заставил его бояться неопределенности, которой он так долго избегал, бояться шепота, который он так долго заглушал. Старик говорил от лица мира и об изгнании из мира; о том, что тот, кто ищет обладания, всегда терпит поражение. Черрик с трудом выносил его слова, жалея, что не может остановить голос и попросить объяснений. Но тот уже затих, растворился в диком бормотании попугаев на деревьях, в хриплых и ликующих звуках джунглей, которые теперь разрывали тишину со всех сторон. Сквозь ячейки москитной сетки Черрику был виден разгоравшийся за ветвями деревьев рассвет.

Он сел. Руки и голос исчезли, и с ними пропало все, кроме раздражающего бормотания, которое он по чти понял. Во сне он сбил в комок единственную простыню и теперь с отвращением смотрел на свое тело. Спина, ягодицы и внутренняя сторона бедер зудели. Слишком пропотели жесткие простыни, решил он, и в очередной раз вспомнил маленький домик в Бристоле, который когда-то считал родным.

Птичий гомон спутывал мысли. Он переместился к краю кровати и откинул москитную сетку. Ее грубые нити впились ему в ладонь. Он отпустил сетку и выругался про себя. Опять кожа будет страдать от зуда, начавшегося с самого первого дня приезда на пост. Даже подошвы ступней, придавленные к полу весом тела, словно чувствовали все выступы и зазубрины. Черрик хотел убраться отсюда как можно скорее.

Вдруг он почувствовал теплую струйку на запястье и уставился на кровавый ручеек, стекающий с ладони на предплечье. В основании большого пальца, там, где Черрика задела москитная сетка, красовался порез. Он кровоточил, хотя и не сильно. Черрик пососал его, снова чувствуя ту странную чувствительность к прикосновениям, которую заглушала только выпивка, и то лишь в большом количестве. Сплюнув кровь, он начал одеваться.

Одежда как бичом обожгла спину. Рубашка, жесткая от пота, натирала плечи и шею. Черрик чувствовал себя так, словно каждая нитка раздражала нервные окончания. Можно было подумать, что рубашка сделана из дерюги, так она драла кожу.

За дверью послышались шаги Локка. Осторожно завершив туалет, Черрик вышел к нему. Локк сидел за столом у окна. Он углубился в карту Тетельмена, попивая крепкий кофе со сгущенным молоком, который с таким удовольствием варил Дэнси. Локку и Черрику было нечего сказать друг другу. После того что случилось в деревне, все претензии на уважение или дружбу испарились. Локк теперь демонстрировал нескрываемое презрение к своему временному компаньону. Их держало вместе одно – контракт, который подписали Черрик и Штумпф. Вместо того чтобы выпить на завтрак виски, что, как хорошо знал Черрик, Локк воспримет как еще один признак его морального распада, Черрик налил себе тошнотворного пойла Дэнси и вышел наружу поглазеть на рассвет.

Он чувствовал себя странно. В занимавшемся дне что-то было глубоко не так. Черрик знал, какую опасность таят в себе необоснованные страхи, и старался победить их, но справиться с ними было ему не под силу.

Неужели он стал так болезненно все воспринимать этим утром лишь от простой усталости? Из-за чего еще он так остро чувствовал тяжесть своей пропотевшей одежды? Голенище сапога как наждаком скребло по косточке на лодыжке, брюки при ходьбе натирали внутреннюю поверхность бедра и даже порывы ветра оставляли следы на лице и руках. Ему казалось, что мир давил на него со всей тяжестью – давил так, словно хотел стереть с лица земли.

Большая стрекоза, звеня радужными крыльями, врезалась в руку. От боли он выронил кружку. Та не разбилась, но скатилась с веранды и затерялась в подлеске. Разозлившись, Черрик прибил насекомое, и на его татуированном плече осталось кровавое пятно, повторявшее форму почившей стрекозы. Он стряхнул стрекозу прочь. Пятно опять набухло на прежнем месте.

Черрик понял, что это не кровь насекомого, а его собственная. Стрекоза каким-то чудом порезала его, хотя он ничего не почувствовал. В раздражении Черрик принялся внимательнее рассматривать поврежденную кожу. Рана была незначительной, но болезненной.

Из дома доносилась речь Локка. Он громко описывал Тетельмену неадекватность своих наемников.