Книги крови. Запретное

– Это чумное захоронение, – сказал полицейский. – Обычная предосторожность.

Элейн слушала этот разговор, и язык у нее чесался от желания высказаться. Всего несколько слов – и она сэкономит им кучу времени. В конце концов она ведь живое доказательство того, что, какая бы эпидемия ни погубила семьи в крипте, болезнь больше не представляла опасности. Элейн вдыхала этот воздух, Элейн дотрагивалась до затхлой плоти, и теперь чувствовала себя лучше и здоровее, чем за многие годы. Но ей ведь не скажут спасибо за такое откровение? Они слишком заняты своими ритуалами. Может, их даже возбуждают все эти ужасы, а смятение только подогревается тем, что чумная смерть, возможно, еще жива. Элейн поступит благородно, если не станет подрывать их энтузиазм, признавшись в своем удивительно хорошем самочувствии.

Она отвернулась от священнослужителей с их ритуалами и горьким ладаном, висевшим в воздухе, и пошла прочь от сквера. Оторвавшись от своих мыслей, она вдруг заметила знакомую фигуру, глядевшую на нее с угла примыкавшей улочки. Когда Элейн его заметила, он отвернулся, но, несомненно, это был Кавана. Она окликнула его и пошла на угол, но Кавана быстро уходил опустив голову. Она снова его позвала. На этот раз он обернулся – изобразив на лице заведомо фальшивое удивление, – и прервал свое отступление, чтобы наконец поприветствовать ее.

– Ты слышал, что там нашли? – спросила она.

– О да, – ответил Кавана. Несмотря на легкость, с которой они общались в последний раз, Элейн вдруг вспомнила о своем первом впечатлении – Кавана не из тех, кто любит говорить о своих чувствах.

– Теперь ты никогда не получишь свои камни, – сказала она.

– Похоже на то, – ответил он, не особенно удрученный потерей.

Ей хотелось рассказать, что она видела чумное захоронение собственными глазами, она надеялась, что от этой новости лицо его просветлеет, но залитая солнцем улица казалась неподходящим местом для такой беседы. Кроме того, она заподозрила, что он и так все знает. Кавана смотрел на нее так странно, и вся теплота их предыдущей встречи куда-то делась.

– Почему ты вернулась? – спросил он ее.

– Просто посмотреть, – ответила она.

– Я польщен.

– Польщен?

– Тем, что мой интерес к гробницам оказался таким заразным.

Он все смотрел на нее, и она, встретив его взгляд, была поражена холодностью его блестящих глаз. Они напоминали стекло, подумала Элейн. А кожа – кожа походила на шероховатую замшу, плотно натянутую, словно капюшон, поверх изящного каркаса его черепа.

– Мне надо идти, – сказала она.

– По делу или развлекаться?

– Ни то ни другое, – ответила она. – У меня друзья заболели.

– Ясно.

У нее сложилось впечатление, что он хочет уйти, и лишь страх выглядеть глупо удерживает его от того, чтобы развернуться и убежать.

– Может, увидимся снова, – сказала она. – Когда-нибудь.

– Конечно, – ответил он, благодарно принимая этот предлог и отступая назад по улице. – А твоим друзьям – мои наилучшие пожелания.

Если бы она и хотела передать Рубену и Соне наилучшие пожелания от Каваны, то не смогла бы это сделать. Ни Гермиона, ни остальные на звонки не отвечали. Пришлось оставить сообщение на автоответчике Рубена.

Легкомыслие, которое она чувствовала в начале дня, ближе к его концу переросло в странную сонливость. Элейн снова перекусила, но после плотного обеда ее диссоциативное расстройство лишь продолжало усиливаться. Она чувствовала себя хорошо, прежнее ощущение неуязвимости не исчезало. Но по мере того, как день клонился к ночи, она то и дело ловила себя на том, что стоит на пороге комнаты, не зная, зачем сюда пришла, или смотрит на густеющие сумерки за окном, не понимая толком, кто она такая – тот, кто смотрит, или то, на что смотрят. Однако ей было хорошо в собственной компании, и мухам в ее компании тоже было неплохо. Они продолжали жужжать, несмотря на наступившую темноту.

Около семи часов вечера Элейн услышала, как к дому подъехала машина, а затем в парадную дверь позвонили. Она подошла к дверям квартиры, но выйти в холл и открыть парадную поленилась, а вместо того принялась гадать, кто бы это мог быть. Скорее всего, опять Гермиона, а у Элейн не было ни малейшего желания вести унылые беседы. Ей вообще не хотелось ничьей компании, вполне хватало мух.

В парадную дверь звонили все настойчивее, и с каждой секундой ее решимость не открывать только росла. Элейн прокралась вдоль стены к входной двери в квартиру и прислушалась к приглушенным спорам на пороге. Это была не Гермиона, а совершенно незнакомые ей люди. Теперь они стали по порядку звонить в квартиры над ней, пока мистер Прадоу, бормоча что-то себе под нос, не спустился сверху и не открыл им дверь. Из последующего разговора она ухватила лишь слова о неотложности дела, но ее рассеянное сознание не смогло воспринять детали. Незнакомцы убедили Прадоу позволить им войти в холл. Они дошли до ее квартиры и стали колотить в дверь, выкрикивая ее имя. Элейн не отвечала. Они снова принялись стучать, обмениваясь недовольными репликами. Элейн представляла, что бы они сказали, увидев, как она улыбается в темноте. Наконец – переговорив напоследок с Прадоу – они оставили ее в покое.

Она не знала, сколько просидела на корточках у двери, но, когда встала, ноги ужасно затекли, и она опять проголодалась. Элейн с жадностью поела, прикончив почти все продукты, купленные утром. Мухи, похоже, расплодились за эти часы. Они облепили стол и ползали по объедкам. Элейн не стала их прогонять, им ведь тоже хотелось жить.

Наконец она решила выйти на свежий воздух, но стоило ей перешагнуть порог квартиры, как бдительный Прадоу уже показался наверху и окликнул ее:

– Мисс Райдер, подождите минутку. Мне нужно кое-что вам передать.

Ей хотелось захлопнуть дверь перед его носом, но она знала, что Прадоу не успокоится, пока не исполнит свой долг. Он поспешно спускался вниз – Кассандра в стоптанных тапках.

– Приходили полицейские, – объявил он, не успев дойти до нижней ступеньки, – они вас искали.

– Они сказали, что им нужно? – спросила она.

– Переговорить с вами. Срочно. Двое ваших знакомых…

– Что с ними?

– Они умерли, – сказал Прадоу. – Сегодня днем. Какая-то болезнь.

В руках он держал записку и протягивал ее Элейн. Едва та дотронулась до записки, как Прадоу отдернул руку.

– Они оставили вам номер телефона и просили позвонить, – сказал он. – Вам нужно связаться с ними как можно скорее.

Доставив свое сообщение, он тут же начал подниматься по ступенькам.

Элейн опустила глаза на клочок бумаги с небрежно нацарапанными цифрами. Когда она разобрала семь цифр, Прадоу уже исчез.

Она вернулась к себе в квартиру. Почему-то Элейн думала не о Рубене с Соней – которых, похоже, ей не суждено больше встретить, – а о моряке, Мейбери, который увидел Смерть и избежал ее, но лишь затем, чтобы та последовала за ним, как верная собака, ожидая лишь момента, чтобы прыгнуть на грудь и лизнуть в лицо. Она села у телефона и уставилась на цифры, а затем на пальцы, в которых был зажат листок, и на кисти рук, из которых пальцы торчали. Неужели их прикосновение, таких невинных на вид, было настолько смертельным? И детективы собирались сказать ей именно это – что ее друзья мертвы из-за нее? Если так, то скольких же людей она задела и дохнула на них за дни, прошедшие после ее чумного посвящения в крипте? На улице, в автобусе, в супермаркете, на работе и на отдыхе. Она вспомнила о Бернис, лежавшей на полу в туалете, и о Гермионе, потиравшей щеку, куда Элейн ее поцеловала, словно зная, что за напасть стоит рядом. И внезапно она поняла, до мозга костей ощутила, что те, кто ее преследовал, были правы в своих подозрениях. Все эти рассеянные дни она вынашивала роковое дитя. Отсюда ее голод, отсюда то смутное счастье, которое она чувствовала.

Элейн положила записку и села в полумраке, пытаясь определить, где же живет чума. Она у нее на пальцах, или в животе, или же в глазах? Нигде и везде одновременно. Первое ее ощущение оказалось ошибочным. Это был вовсе не ребенок. Не было в ее теле ни единой клетки, которая стала носителем неведомой темной силы. И все же эта сила витала повсюду, став с Элейн единым целым. Невозможно было вырезать из Элейн пораженную часть, как вырезали опухоли и все места, куда они проросли. Но вряд ли из-за этого от нее отвяжутся. За Элейн пришли, чтобы заключить в стерильную комнату, лишить собственного мнения и достоинства, сделать пригодной лишь для бездушных исследований. От такой мысли Элейн пришла в ярость. Она скорее умрет в агонии, как та женщина с каштановыми волосами в крипте, чем снова сдастся им. Элейн порвала листок и выкинула в мусорное ведро.

Решать что-то было слишком поздно. Грузчики открыли дверь и обнаружили с противоположной стороны Смерть, рвущуюся на свет. Элейн была ее орудием, а Смерть – в своей неизреченной мудрости – даровала ей неприкосновенность, придала сил и мечтательного восторга, избавила от страхов. В ответ Элейн несла ее проповедь дальше, и это откровение было уже не остановить. Все те десятки, а может, и сотни людей, которых она заразила в последние несколько дней, понесли смертельную проповедь дальше, когда отправились к своим семьям и друзьям, на свои рабочие места и туда, где привыкли отдыхать. Они передавали роковое послание своим детям, укладывая их в постель, и супругам во время любовного акта. Священники, без сомнений, раздавали его с причастием, а продавцы – протягивая на сдачу пятифунтовую банкноту.

Пока она думала обо всем этом – о болезни, распространявшейся как пожар в сухом лесу, – в дверь позвонили снова. За ней вернулись. И, как и раньше, стали звонить в другие квартиры. Ей было слышно, как сверху спускается Прадоу. В этот раз он знал, что Элейн дома. Он скажет им. Они станут колотить в дверь, и, когда она не ответит…

Прадоу открывал переднюю дверь, а она в этот момент отпирала заднюю. Выходя на задний двор, она услышала голоса у двери в свою квартиру, а затем стук и требования открыть. Она отодвинула задвижку калитки и растворилась в темноте в проулке за домом. Когда дверь взломали, она была уже вне зоны слышимости.

Больше всего ей хотелось вернуться к церкви Всех Святых, но Элейн понимала, что так ее наверняка арестуют. Преследователи ждут, что она вернется туда, как убийца на место преступления. Но ей хотелось снова взглянуть Смерти в лицо, теперь сильнее, чем когда-либо. Поговорить с ней. Обсудить ее стратегии. Их стратегии. Спросить, почему она выбрала ее.

Она вышла из проулка и с угла смотрела, что происходит перед домом. Теперь там было больше двух людей. Она насчитала по меньшей мере четырех. Что они там делали? Скорее всего, копались в ее нижнем белье и любовных письмах, искали на кровати выпавшие волосы и следы ее отражения в зеркале. Но даже если они перевернут всю квартиру, если обследуют каждый клочок бумаги, то все равно не найдут никакой разгадки. Пусть ищут. Герой-любовник ускользнул. Остались лишь пятна от слез, да мухи у лампочки воздавали Элейн хвалу.

Ночь была звездной, но, пока она шла к центру города, яркую подсветку на рождественских елках и на зданиях выключили. Большинство магазинов к этому часу уже закрылись, но на тротуарах еще стояли люди, глазевшие в витрины. Правда, Элейн скоро устала от витрин, от елочной мишуры и манекенов, и свернула с главной дороги на боковые улочки. Здесь было темней, что больше соответствовало ее отвлеченному состоянию духа. Сквозь открытые двери баров доносились музыка и смех; откуда-то сверху, где стояли игровые автоматы, слышны были ругань и драки; в одном из подъездов парочка любовников бросала вызов общественному мнению; в другом мужчина пускал струю, фыркая от удовольствия, как лошадь.

Лишь теперь, в относительной тиши этих кварталов, она осознала, что идет не одна. Кто-то шел сзади, осторожно соблюдая дистанцию, но стараясь не отставать. За ней следили? Ее окружили, готовясь схватить и препроводить в камеру? Если так, то бегство – лишь отсрочка неизбежного. Лучше вступить с ними в схватку сейчас и дать подойти поближе, на расстояние, с которого она сможет их заразить. Элейн скользнула в укрытие, прислушиваясь к приближающимся шагам, а затем вышла на свет.

Но это были не представители закона, а Кавана. Вначале она поразилась, но тут же поняла, почему он следует за ней. Элейн внимательно посмотрела на него. Кожа обтягивала его череп так туго, что даже в полумраке было видно, как просвечивают кости. Как же она не узнала его раньше, крутилось в ее мозгу, – не поняла, кто он такой, на первой встрече, когда он толковал о мертвых и их очаровании, когда говорил так, словно он и есть их творец?

– Я шел за тобой, – сказал Кавана.

– Всю дорогу от дома?

Он кивнул и спросил:

– Что они тебе сказали? Полицейские. Что они сказали?

– Ничего, о чем бы я уже не догадалась, – ответила она.

– Ты знала?

– В некотором смысле. Должна была знать, в глубине души. Помнишь наш первый разговор?

Он пробормотал, что помнит.

– То, что ты говорил о Смерти и об эгоизме.

Он внезапно ухмыльнулся, обнажив костлявые десны.

– Да. Что же ты обо мне подумала?

– Даже тогда для меня это имело какой-то смысл. Но я не знала, почему. Не знала, что принесет будущее…

– И что же оно принесло? – тихо поинтересовался он.

– Смерть ждала меня все это время, так ведь? – пожала она плечами.

– О да, – сказал он, довольный, что Элейн все понимает. Он сделал к ней шаг и дотронулся до лица.

– Ты удивительная, – сказал Кавана.

– Да не особо.

– Но быть такой равнодушной ко всему. Такой холодной.

– А чего бояться?

Кавана погладил ее по щеке. Она ждала, что сейчас его кожаный капюшон расстегнется, а камушки вылетят из глазниц и разобьются. Но он хранил свою маску неизменной.

– Я хочу тебя, – сказал он.

– Да, – ответила она. Ну конечно. Это с самого начала было в каждом его слове, но ей не хватило ума, чтобы все понять.

Каждая история любви в конце оказывается историей смерти. На этом настаивают поэты. Почему же не может оказаться наоборот?

Они не могли вернуться к его дому, потому что, как он сказал, полицейские могли оказаться и там, так как должны были знать об их романе.

В ее квартиру они тоже пойти не могли. Поэтому нашли отельчик поблизости и сняли там номер. Уже в обшарпанном лифте он свободно погладил Элейн по волосам, а затем положил руку на ее податливую грудь.

Номер был обставлен плохо, но отблеск цветных огней от стоявшей на улице рождественской елки придавал обстановке некое очарование. Возлюбленный Элейн не сводил с нее глаз, словно даже сейчас ожидал, что она со всех ног удерет из-за его поведения, так откровенно порочного. Но Каване не было нужды волноваться – он обращался с Элейн так, что жаловаться ей было не на что. Его поцелуи были настойчивыми, но не чрезмерно, а то, как он ее раздевал – если не обращать внимания на некоторую неуклюжесть, – было образцом нежности и ласковой торжественности.

Элейн удивилась, что ее шрамы стали для него неожиданностью, но лишь потому, что свято верила – их близость началась на операционном столе, когда она дважды попадала в его объятия и дважды была вырвана из них хирургами. Но, может, он, не будучи сентиментальным, забыл их первую встречу. Какой бы ни была причина, Кавана словно разочаровался, когда снял с нее одежду, и в какую-то тревожную минуту Элейн думала, что он сейчас ее отвергнет. Но этот момент прошел, и теперь он спустился вниз по животу и провел пальцами по шраму.

– Красивый, – сказал он.

Элейн обрадовалась:

– Я чуть не умерла под наркозом.

– Это было бы огромной потерей, – сказал он, дотрагиваясь до ее тела и трудясь над грудью. Судя по гортанному звучанию голоса, происходящее его возбуждало.

– Что они тебе сказали? – спросил он, лаская впадинки над ее ключицами. До Элейн уже несколько месяцев дотрагивались лишь продезинфицированными руками, и она вся затрепетала от такой нежности. Удовольствие было столь велико, что она даже не смогла ответить. Кавана спросил еще раз, положив руку ей между ног:

– Что они тебе сказали?

Сквозь туман предвкушения она все-таки ответила:

– Оставили мне номер телефона, где я найду помощь…

– Но тебе ведь не нужна помощь?

– Нет, – выдохнула она. – Зачем мне помощь?

Она заметила улыбку на его лице, хотя держать глаза открытыми было сложно. Его внешний вид не разжигал в ней страсти. Конечно, во многом из-за его маскировочного облика (чего стоил один галстук-бабочка), казавшегося нелепым, но с закрытыми глазами Элейн могла забыть о таких дурацких подробностях. Она как будто накидывала капюшон на любовника и просто воссоздавала его в воображении. Когда она начинала так думать, ее сознание словно улетало куда-то.

Он убрал руки. Элейн открыла глаза. Он возился с поясом от брюк. Вдруг с улицы раздался чей-то крик. Кавана резко повернулся к окну, и все его тело напряглось. Ее удивила такая внезапная реакция.

– Все нормально, – сказала она.

Он наклонился и положил руку ей на горло.

– Лежи тихо, – приказал он ей.

Она всматривалась в его лицо, на котором выступил пот. Крики на улице продолжались еще пару минут. Обычная ссора двух припозднившихся гуляк. Теперь он понял свою ошибку.

– Мне показалось, я слышал…

– Что?

– Мне показалось, что назвали мое имя.

– Кто же это мог быть? – нежно произнесла она. – Никто не знает, что мы здесь.

Он отвернулся от окна. Вся его решимость куда-то исчезла. После приступа страха он словно размяк и выглядел почти глупо.

– Ко мне подобрались близко, – сказал Кавана, – но никогда меня не поймают.