Помоги проекту - поделись книгой:
– Извините. – Я не стал объяснять причину опоздания.
– Выразить соболезнование семьям погибших дело, конечно, важное, – продолжил генерал, – но с этим можно было и не торопиться. Тем более что при расследовании катастрофы выяснились новые обстоятельства.
Генерал сделал паузу, не спуская с меня пронзающего взгляда. И сердце у меня екнуло: неужто подтвердились мои подозрения относительно преднамеренного тарана? Но откуда?… Заколку я забрал, дневник мы с Романовым сожгли.
– … Вы доложили нам, что вчера утором при осмотре мест падений самолетов удалось обнаружить только останки тела летчика Мигунова. От второго пилота ничего не осталось. А катапультное кресло или какие-либо детали от него вы не нашли?
– Нет. Детали самолета разбросаны далеко, а кругом густые заросли… Я оставил там группу поиска.
Генерал в раздумье пожевал губами.
– По обломкам самолета можно предположить, что летчик Хмуров катапультировался. Правда, найти его пока не удалось. Что думаете вы по этому поводу?
Я был ошарашен. Хмуров катапультировался? Чушь какая-то. Самолеты столкнулись, взорвались. От Мигунова остались только клочья одежды… Какие же шансы спастись были у Хмурова? Никаких. Сила удара и взрыва были такие мощные, что летчик вряд ли успел что-то сообразить. Даже если бы произошел отстрел катапультного кресла, пилот не остался бы жив.
– Вы нашли кресло? – вырвалось у меня.
– Пока, к сожалению, нет, вы же видели, какие там, в предгорье заросли.
– Если бы Хмуров остался жив, он сообщил бы, – возразил я.
– А если он ранен, при приземлении сломал ногу или еще что?
– Мы вчера облетали район падения на вертолете, тщательно обследовали каждый клочок, но ни парашюта, никаких других примет, что Хмуров спасся, не обнаружили…
– Н… да, – генерал отвел наконец свой пронзающий взгляд. – Завтра надо продолжить поиски. И пока не найдем пилота живого или мертвого, я ничего обстоятельного не могу доложить командующему.
Он допил чай и поднялся. Все члены комиссии последовали его примеру.
4
Несмотря на то, что двое суток я не сомкнул глаз, сон не шел. Я лежал, уставившись в потолок, и мысли мои неотступно крутились вокруг ночного полета, рисуя в воображении довольно явственные картины сближения самолетов, их столкновение, взрыв и падающие обломки. Если Хмуров катапультировался, значит, взорвался в небе только истребитель Мигунова. Хмурова – пролетел еще какое-то время, пока пилот не убедился, что машина повреждена и неуправляема, только после этого принял решение. Значит… Значит, невнятное «кэзе» вовсе не сокращенное «командир звеана», а довольно прижившееся оскорбительное – «козел». И не «штука», а «сука»… Значит…
Но верить в такое не хотелось. Мигунов был другом Хмурова и разве можно из-за ревности пойти на убийство. И почему Сергея, а не главную виновницу, Жанну? Андрей – умный мужик и должен был понять, что если жена слаба на передок, дело не в Мигунове…
Свалившаяся беда ни на минуту не отпускала мои мысли, прокручивая в голове все невзгоды, прошлые и настоящие, не давая сомкнуть глаз ни на минуту, и я переворачивался с боку на бок, вздыхал, кусал в беспомощности губы. Задремал лишь под утро и почти сразу проснулся. С тяжелой головой и невеселыми думами отправился на службу.
По пути на аэродром обдумал план поиска Хмурова. Зашел на метеостанцию и попросил выписать мне все данные ветра на высотах в ночь с двадцатого на двадцать первое мая, в ночь полетов. Правда, катастрофа произошла километрах в трехстах от нашего аэродрома и ветры там, в предгорье, сильно отличаются от наших, но лучше иметь хоть что-то. Поправки я внесу.
Взял с собой восемь солдат и на вертолете вылетел к месту катастрофы.
Поиск начали от воронки, оставленной двигателем и уже извлеченным из земли для исследования. Остальные детали от истребителя были разбросаны в разные стороны так далеко, что справиться нам за день вряд ли удастся. Ко всему склон горы, куда упали обломки, местами был покрыт густым колючим кустарником, увитым лианами, хмелем, ежевикой.
Распределив солдат по участкам, я на вертолете поднялся в небо и, заставив летчика кружить над местом падения обломков самолета Хмурова, стал сверху осматривать землю. Если пилот катапультировался, его парашют, шестьдесят квадратных метров белого полотна, видно будет в любых складках местности. Если, разумеется, парашют раскрылся… Раскрылся ли? Года два назад техник самолета забыл перед полетом выдернуть предохранительную чеку катапульты. Как назло, в полете отказал двигатель. Летчик катапультировался и упал в ущелье. Две недели его искали…
И вот снова ищем. Более часа бороздили небо, пока летчик не предупредил, что топлива осталось только на обратный путь. Пришлось садиться.
До позднего вечера я и солдаты лазили по отрогам, продираясь сквозь ветви деревьев и кустарники, но ни летчика, ни парашюта, ни катапультного кресла не обнаружили.
И второй, и третий день поисков не принесли успеха.
Генерал торопил, нервничал; причина катастрофы была установлена, но для окончательного заключения не хватало объяснения пропажи Хмурова. Злость он срывал на мне, грозя, если не найду, разжаловать в рядовые. Но это было еще не самое страшное наказание…
Говорят, пришла беда – открывай ворота. В мои ворота она хлынула вал за валом. Новое чрезвычайное происшествие затмило даже катастрофу…
Накануне очередных поисков, то есть вечером третьего дня, когда я вернулся с места падения самолета Хмурова, ко мне подошел старший лейтенант Барсуков, наш полковой финансист, и сообщил, что завтра нам в Госбанке обещают выдать задержанное за два месяца денежное довольствие.
– Кого из летчиков прикажете взять в охрану? – спросил он.
– Возьмите тех же, Кононова и Захарова. На машине Захарова и съездите. У других наверняка бензина нет…
А вернувшись вечером следующего дня с поисков, дежурный сообщил мне потрясающую весть: машину с финансистом и летчиками, возвращавшихся из банка, перехватили бандиты, расстреляли всех, похитили деньги и скрылись.
Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!..
Генерал Возницкий ждал меня в штабе в моем кабинете, хотя о результатах поиска Хмурова я доложил ему по радио. Перед генералом лежала крупномасштабная карта с обозначенным красным кружочком места падения самолета Хмурова. Не говоря ни слова о расстреле бандитами летчиков и финансиста, он потребовал показать ему маршруты поисков и доложить, что нами обнаружено.
– Не густо, не густо, – комментировал мой доклад Возницкий. – За четыре дня вы десятка гектаров не обследовали.
– Там же горы, заросли, – попытался я оправдаться.
– Знаю. – И вдруг, как и в первый раз, уставился на меня проломным взглядом: – А доложите-ка мне, товарищ командир полка, кого вы послали за получением денежного довольствия личному составу и как инструктировали их?
Я рассказал все как было.
Генерал помолчал.
– Кто знал о поездке за деньгами?
Я пожал плечами.
– Кроме меня, финансиста и летчиков, думаю, никто.
– Не может быть! – нервно воскликнул генерал. – По шоссе мчатся десятки машин, а расстреляли только «жигули» Захарова. Значит, кто-то информировал бандитов.
Вполне вероятно. Но бандиты могли нацелиться на Барсукова еще в банке. Или кто-то из работников банка на него навел. Я высказал это предположение генералу.
Возницкий помотал головой.
– Это исключено. Так, во всяком случае, заявили работники уголовного розыска. Кстати, они ждут тебя. Расскажешь им, что мне доложил. Искать преступников – это их дело. А твое – найти Хмурова или что от него осталось. Не растворился же он в воздухе.
Или кто-то его подобрал, снова подумал. Хотя…
Я понял, что он имел в виду. Здесь, на Северном Кавказе, народ своеобразный, немало тех, кто к русским относится враждебно. Особенно к военным. Были случаи, когда их похищали и продавали в Чечню, в рабство или на перепродажу – чеченцы требовали за выкуп намного дороже. Но верить в такой исход не хотелось.
– Остался бы парашют или катапультное кресло.
– Да, – кивнул генерал. – И все-таки пошарьте у дороги. И в станицы загляните. Порасспрашивайте народ, может, кто-то что-то видел, слышал.
Следственная группа из пяти человек во главе с майором Чудаковым находилась еще в штабе, в кабинете Романова. Я представился им и рассказал о состоявшемся накануне разговоре с Барсуковым.
Майор задал мне еще несколько ничего не значащих вопросов и отпустил…
Две недели мы искали Хмурова, облазили все окрестности, дороги и тропинки, предгорье и ущелья. И никаких следов.
Параллельно с нами работала группа уголовного розыска во главе с майором Чудаковым, расследовала нападение на инкассатора. И тоже безрезультатно.
Москва, видимо, требовала от генерала Возницкого результатов расследования, и он, считая, что дальнейшие поиски ничего нового не дадут, собрал в клубе членов комиссии и командный состав полка для подведения итогов работы. На сцене висели крупномасштабная карта нашего района с маршрутом полета бомбардировщиков и наших истребителей, схемы ведения перехватов и столкновения самолетов Мигунова и Хмурова, снимки экранов радиолокаторов, на столе стояла радиоаппаратура с пленками наших переговоров.
По суровому лицу генерала, по нервной походке у стола, где заседали члены комиссии и наш комдив полковник Дмитрюков, нетрудно было догадаться, что разговор предстоит серьезный с серьезными последствиями. И больше всего достанется мне, главному виновнику происшествий: и за катастрофу, и за убийство инкассатора с охранниками, похищение трехмесячного денежного содержания личного состава полка – плохо организовал охрану, допустил утечку информации о поездке.
Генерал глянул на наручные часы – ровно девять, – взял указку и подошел к схеме неудачных перехватов первой пары. Заговорил рокочущим, как предгрозовые раскаты, голосом, не обещающим ничего хорошего:
– В ночь с семнадцатого на восемнадцатое мая полку была поставлена задача отражать налеты бомбардировщиков «противника», оснащенных современной антирадарной аппаратурой. Заранее хочу предупредить несогласие и возражения некоторых товарищей: знаю, раньше в условиях такого активного противодействия летчики не отрабатывали боевые задачи, но на то и «противник», чтобы ставить перед нами неожиданные вводные. Потому не случайно именно вашему полку, лучшему полку в дивизии, как заверял нас полковник Дмитрюков, мы доверили такую ответственную задачу. Первая пара майора Бойко, первоклассных летчиков, поднятых на перехват ровно в двадцать два часа, с заданием не справилась. Наведение с земли велось с перебоями, что позволило бомбардировщикам нанести бомбовый удар по объекту и уйти безнаказанно. Более подробно причины этих упущений будем еще анализировать и сделаем соответствующие выводы. Но помимо серьезных просчетов в боевой подготовке летного состава вскрылись более серьезные, я бы сказал авантюрные, действия вашего бывшего командира полка подполковника Белозерова…
Меня будто обухом ударили по голове: «вашего бывшего»… Значит, я уже не командир… Без предварительной беседы, без объяснений… Хотя все ясно без бесед и объяснений, я заранее знал, что за случившееся придется отвечать. Но не предполагал, что со мной обойдутся бесцеремонно и жестоко: как-никак, а полк действительно считался лучшим на Северном Кавказе – два года у нас не было летных происшествий, серьезных дисциплинарных проступков…
Я еле уловил грозный окрик:
– … Вы что, не слышите!?
Генерал сверлил меня глазами. Поняв, что это ко мне, я встал.
– Слушаю, товарищ генерал.
Возницкий мотнул головой, возмущаясь моей невнимательностью.
– Еще раз повторяю вопрос: почему вы на столь серьезное задание послали молодых, неподготовленных летчиков?
– Я уже объяснял вам в первой нашей беседе: на молодых летчиков не так отрицательно сказывается перерыв в полетах. А из-за отсутствие топлива…
– Знаю! – оборвал меня генерал. – Это ваше личное научное обоснование относительно молодых или в наставлении по производству полетов вы вычитали?
Я готов был сорваться, но все же сумел взять себя в руки. Хотя ответил не без сарказма:
– В инструкции и наставления это еще не успели внести. Потому что инструкции и наставления писались десяток лет назад, когда топлива было в достатке и длительные перерывы в летной работе не допускались. Теперь такой фактор придется учитывать.
– Вот, значит, как. Оказывается вы не только практик, вы еще и теоретик, и ваши действия имеют научную основу. А как вы объясните вот эту команду? – генерал повернулся к подполковнику, сидевшему у радиоаппаратуры. – Включите переговор с летчиками в момент атаки.
Подполковник нажал клавишу, лента магнитофона зашуршала, запищала, скороговорка невнятных голосов, похожих на детские, сверлила уши, не давая возможности уловить смысл. А подполковник был дока в своем деле, да, видимо, и не раз прокручивал ленту, остановил в нужном месте, и вот уже зазвучали голоса летчиков Мигунова и Хмурова, начальника станции наведения капитана Вербицкого:
«Ни черта не вижу! Экран прицела забит… – Это голос Мигунова.
– Смените частоту! – советует Вербицкий.
– Менял. Все равно… Стоп, кажется, обозначилось…
– Не вижу ведущего! – тревожно докладывает Хмуров.
– И у меня все пропало…
– Цель уходит вправо. Курс двести пятьдесят, – подсказывает капитан Вербицкий.
– Довернул… Ни черта не видно…
– Как сейчас помехи?
– Такие же. Может, чуть послабее, – докладывает Мигунов.
– Попробуйте отработать хоть друг по другу…»
Генерал дает знак рукой остановить прослушивание и снова поворачивается ко мне.
– Ваша команда?
– Моя.
– Решили проверяющим очки втереть?
– Решил удостовериться, только ли дело в системе помех бомбардировщиков, заодно потренировать летчиков.
– И тут вы правы. На все находите оправдание. Потренировали… А почему в сбербанк посылали одних и тех же офицеров?
– Потому что личная машина только у Захарова и только у него имелся бензин.
– Послали бы свою, служебную.
– Мне десять литров дают на день.
– Но вы знали, что в городе и в вашем регионе действует банда?
– Знал. Но не предполагал, что для прикрытия надо эскадрилью послать.
– Он еще острит! – все больше накалялся генерал, сверкая глазами как молниями; грохнул кулаком по столу. – Мало того, что ты бездарь, выскочка, ты еще и наглец! Ты не только отстраняешься от командования полком, – резкий кивок в сторону моего заместителя, – майор Романов, примите дела, а и будешь представлен к увольнению из армии. Такие «герои» нам не нужны…
5
Мысли о розыске наводчика, об отмщении за смерть подчиненных в какой-то степени отвлекли от собственной судьбы, и я стал готовить ужин. Все же решил поджарить яичницу: нечего слюни распускать, надо новую жизнь отметить по-мужски, серьезно и торжественно.
Только включил газовую горелку и поставил на плиту сковородку, как в дверь позвонили. Мне никого не хотелось видеть, и от служебных обязанностей я считал себя уже свободным, потому решил проигнорировать звонок и никому не открывать. Звонок настойчиво засвиристел. Я не отзывался. И вдруг услышал женский голос:
– Евгений Васильевич, откройте. Это я, Жанна. Нам надо поговорить.
Жанна живет в доме напротив, наверное, видела, как я возвращался. Снова будет спрашивать о муже. А что я могу сказать нового?… Но не пустить женщину на порог – высшее свинство, такого я позволить не мог.
Открываю дверь. Жанна в белоснежной блузке ярко контрастирующей с антрацитовыми глазами под тонким разлетом бровей, таких же черных, как и глаза и волосы. Я с тревогой ожидал увидеть перед собой надломленную, убитую горем женщину, ломая голову, как ее утешить, а передо мной стояла вальяжная, ничем не опечаленная красавица.
Заметив мое смущение, Жанна поспешила извиниться:
Поделиться книгой: