Генеральский гамбит

– Смените частоту!

– Менял. Все равно… Стоп, кажется, обозначилось…

– Не вижу ведущего, – внезапно докладывает Хмуров.

– И у меня все пропало…

– Цель уходит вправо. Курс двести пятьдесят.

– Довернул… Ни черта не видно…

Так продолжалось минут пять. Бомбардировщики вошли в зону досягаемости ракет «воздух-земля», выпустили их по цели и повернули обратно…

Зря я надеялся на молодых. Да и при чем здесь молодые или старые, если мы совместные учения с бомбардировщиками не отрабатывали ни разу. Дурацкая система: то у них полеты, то у нас. То у них нет топлива, то у нас. И вот результат. А еще собираемся с американцами тягаться. Может, после этих учений кое-кто задумается, на чем надо и на чем не надо экономить…

От злости кусаю губу и думаю, что же делать? Понимаю – все шишки достанутся мне: не сумел, не подготовил, не обеспечил… Даже попыток на атаку не представилось. Кинопулеметы не включали…

– Как сейчас помехи? – спрашиваю с запозданием.

– Такие же. Может, чуть послабее, – докладывает Мигунов.

– Попробуйте отработать хоть друг по другу.

– Понял… Двадцать первый, видишь меня? – спрашивает Мигунов у ведомого.

– Смутно, – глухо и с непонятной хрипотой отвечает Хмуров. – А вообще-то… – И после довольно-таки длительной паузы, совсем хрипло и невнятно: – Получай (то ли кэзе – командир звена, – то ли козел)… – И еще что-то наподобие: «…сука» или: «…штука». Возможно: «…смутно».

– Двадцать первый, отворачивайте вправо, вы опасно сблизились…

Никакого ответа.

И вдруг панический возглас начальника станции наведения:

– Отметки от истребителей пропали!

…Обломки самолетов мы нашли на рассвете, в разных местах, километрах в десяти друг от друга. Мигунова – в винограднике какого-то хозяйства, Хмурова – на склоне горы, поросшей густыми зарослями терновника, ежевики и еще каких-то вьюнковых растений, сквозь которые без ножа трудно было пробиться. От обоих самолетов остались лишь обгоревшие, покореженные куски металла, которые были разбросаны в радиусе с полкилометра, а от истребителя Хмурова и того больше. Растительность вокруг либо сгорела, либо была посечена и вывернута с корнями. Хорошо еще, что это не злаки и вдали от селения, иначе фейерверк получился бы потрясающим. От тела Мигунова остались лишь обрывки одежды, осколок от гермошлема, кости да пепел, останков Хмурова пока не нашли: самолет взорвался в воздухе, его обломки разбросало мелкими бесформенными кусочками далеко вокруг…

Всего полчаса назад я видел веселое, беззаботное лицо красавца Мигунова, серьезное, вдумчивое – Хмурова. И вот нет ни того, ни другого. У меня заныло сердце, слезы покатились из глаз, как я ни старался держаться. Со мной были начальник штаба майор Терещенко и старший полковой врач капитан Брыков. В эту ночь дежурил он. Хорошо, что не жена Хмурова. Я невольно подумал о ней. Как сообщить такую убийственную весть? Ведь Андрей и Жанна не прожили вместе еще и полгода! Как воспримет женщина? Мне уже доводилось видеть подобные сцены. Два года назад у нас погиб капитан Сорокин, отец двоих детей. На высоте 9 тысяч отказал двигатель. Попытки запустить его ни к чему не привели. Летчику дали команду катапультироваться. Он выполнил команду. А кресло не отделилось от пилота, парашют не раскрылся… Жена, узнав о случившемся, потеряла сознание, и врач еле отходил ее.

Страшная картина, и не дай бог видеть ее снова. А куда денешься, коль такое произошло. Я – командир, мне и предстоит выполнить эту жуткую миссию.

В воображении явственно всплыло лицо Жанны. Но почему-то не убитое горем, а такое, каким увиделось в день знакомства, когда она прибыла к нам в гарнизон: любопытно-настороженное, с очаровательно-лучистыми глазами, жизнерадостными и вызывающими симпатию. В иссиня-черных волосах, собранных сзади в тугой пучок, сияла перламутровая заколка с золотым узором лавра и крошечным длиннохвостым павлином с крапинками драгоценных камней. Одета женщина была элегантно, со вкусом – шелковая блузка с изящной кружевной отделкой на рукавах и отворотах, бежевая чесучовая юбка, перехваченная в тонкой талии черным ремнем…

Молодая докторша мне очень понравилась. Мы мило побеседовали. Жанна рассказала о себе: родилась в Дагестане. Отец аварец, тоже врач, мать русская, домохозяйка. Живут в Москве. Братья и сестры есть только двоюродные, учатся в университете, в Москве. Жанна сама напросилась в воинскую часть – любит порядок и дисциплину, перемену мест, особенно теперь, когда военнослужащих бросают то в одну горячую точку, то в другую. Да и работа с мужественными людьми опасной профессии намного интереснее, чем с детьми и стариками…

В общем, я остался доволен новым сотрудником нашего коллектива. Девушка, по всему было видно, умна, серьезна, значит, и дело свое знает. Так потом и оказалось. А то, что многим летчикам вскружила голову, так это не только она виновата. Правда, побеседовать с ней по душам пришлось. Не без напускной строгости и внушения, и не без обиды поначалу с ее стороны, но когда она вышла замуж, отношения наши наладились, Жанна здоровалась со мной приветливо и почтительно, не стеснялась обращаться за той или иной помощью. Я даже дважды побывал со своей супругой у Хмуровых в гостях – на дне рождения у Андрея и на именинах у Жанны.

И вот…

Утром к нам из Москвы прилетела комиссия по расследованию летного происшествия. Председатель – генерал Возницкий, сорокалетний шатен, назначенный на эту должность всего три месяца назад. Я с ним немного знаком – полгода назад, будучи заместителем, у бывшего председателя комиссии по расследованию летных происшествий генерала Журавского, он приезжал к нам в полк потренироваться полетам в облаках. Человек жесткий, высокого мнения о себе. Так, во всяком случае, тогда мне показалось. Теперь я убедился, что не ошибся. Появившись в штабе, Возницкий сразу дал мне понять, чтобы я без его разрешения ни к каким летным документам не прикасался, опросы подчиненных не вел и меньше «путался под ногами».

– … Когда понадобитесь, мы вас вызовем, – категорично предупредил он. – Займитесь погибшими. Выясните, как они отдыхали, успокойте по возможности родственников…

Я понял, что ничего хорошего ждать от такой постановки вопросов не следует. Да и, откровенно говоря, чувствовал свою вину – напрасно послал на такое сложное задание молодых, не первоклассных летчиков. И генерал, несомненно, не упустит такой «жареный» факт. Похоже, о причине катастрофы он уже имеет свое мнение. Такой служака будет носом рыть землю, чтобы оправдать оказанное ему доверие.

Да, повод оказаться в роли стрелочника я дал превосходный: вина моя усугублялась еще тем, что я приказал Мигунову и Хмурову отработать друг по другу. А это уже можно посчитать очковтирательством, попыткой обмануть командование. То, что за весь текущий год летчики имели мизерный налет из-за отсутствия топлива (всего по десять часов), не тренировались в перехватах целей в условиях помех, в счет не возьмут: прав тот, у кого больше прав…

Члены комиссии улетели к месту катастрофы. Меня с собой не взяли, и мне, по существу, отстраненному от основных обязанностей, пришлось заняться не менее тяжкими делами – организацией похорон.

Пока начальник штаба соображал, как собрать останки пилотов и в каком виде представить их на обозрение семей и однополчан в Доме офицеров, я решил побывать на квартирах подчиненных. Взял с собой заместителя по воспитательной работе майора Романова, и направились с ним поначалу к Мигунову. Дежурная по гостинице открыла нам номер (Мигунов жил в гарнизонной гостинице для холостяков), и мы вошли в небольшую, с неказистой мебелью комнату: кровать, однотумбовый стол, на котором примостился телевизор, платяной шкаф, три стула. Вот и весь офицерский гарнитур. Правда, в комнате чисто, убрано. У кровати даже повешен недорогой ковер. Все эти вещи, пока друзья не растащили на память, надо описать и передать родителям погибшего.

Я открыл шифоньер. Вот щегольской, кремового цвета штатский костюм, в котором Сергей появлялся в особо торжественные дни; рядом с ним – черный, спортивный, сидевший на хозяине безукоризненно, подчеркивая его атлетическую фигуру. В нем Мигунов приходил в спортивный зал, где мы отрабатывали приемы самбо. На нижней полке две пары туфель…

Небогато живут наши офицеры…

Открываю бельевую створку шифоньера. И на верхней полке натыкаюсь на… женские трусики, бюстгальтеры, нижние рубашки. На каждой фломастером или шариковой ручкой начертано мелким неровным почерком: «Люся – 2, 03, 08; Надя – 13, 03, 08; Оля – 4, 04, 08»… А в уголке рука натыкается на перламутровую заколку волос… Меня будто пронзает током. Заколка Жанны. Не верю своим глазам… Читаю: «13, 05, 08». Сразу вспоминаю: 13 мая Хмуров находился на полигоне. И страшная догадка пронзает мозг: Андрей каким-то способом узнал об измене жены и… «Ну, берегись, козел!» Именно козел, а не кз – командир звена. Вспоминается и еще одна деталь: за два дня до летно-тактических учений у Мигунова собирались приятели на его день рождения. В их числе был и Хмуров. Случайно он мог увидеть заколку жены…

– Ну что там еще? – прервал мое замешательство и ошеломляющее открытие заместитель по воспитательной работе, сидевший за столом и составлявший перечень обнаруженных вещей.

– Исподние вещи его любовниц, – в сердцах отвечаю я. – Стоит ли записывать их?

Романов чешет в раздумье затылок.

– И много? – спрашивает с ухмылкой.

– Более десятка.

– Ходок! – присвистывает майор, выражая не то восторг, не то осуждение. – Наверное, не стоит. Бабы сами к нему липли. Да и без того сплетен о нем немало ходило.

– И я так думаю, – принимаю окончательное решение. – Пиши дальше: нательное белье – три комплекта. Постельное – тоже три. – И когда Романов склоняется над тетрадью, прячу в карман заколку. О ней и вовсе никто не должен знать, иначе Жанне не жить в гарнизоне…

Почему в этот миг я пожалел вдову, не знаю. Просто в душе мелькнуло непонятное чувство – то ли сострадание, то ли симпатия к ней. А больше всего хотелось оградить светлую память о Хмурове – порядочный, честный был человек. А то, что нервы у него не выдержали, с каждым может случиться. По себе знаю, не раз и я бывал на грани срыва. Правда, в других ситуациях, но предательства тоже никогда не прощал… И тут же сомнения роем ринулись в голову: а если заколка случайно попала в руки Мигунова? Могло же такое случиться? Вполне. Жанна – серьезная, умная женщина, разглядела в Сергее ловеласа еще в девушках и отвергла его. Тем более не было причин связываться с ним теперь… Катастрофа могла произойти совсем по иным причинам…

Но сомнения мои развеялись, когда я наткнулся на дневник Мигунова. Среди имен девушек, чьи «сувениры» хранились в шкафу, значилась и Жанна, с короткой припиской: «13 мая, 2008 г.»

Все-таки измена. Я с минуту стоял как пришибленный. У меня не укладывалось в голове: как можно? Закадычные друзья! И Жанна, серьезная, умная женщина. Сколько раз обращалась она ко мне за помощью: то поликлинику подремонтировать, то перетащить аппаратуру из одного кабинета в другой; и я выделял солдат, восхищаясь ее хозяйской стрункой, инициативой: не начальник поликлиники, даже не старший врач, а вон как заботится о порядке.

За Хмурова она вышла в конце января, прожили чуть более четырех месяцев. Могла ли пойти на такое? Уму непостижимо! На такое могла пойти либо развратная женщина, либо не любящая жена. Жанну я не мог отнести ни к той, ни к другой категории.

А если все-таки Мигунов сподличал, возвел напраслину? В отместку за отказ, так сильно пошатнувший его авторитет в глазах товарищей? В таком случае он обязательно похвастался бы кому-то своей победой. И слухи дошли бы если не до меня, то до моих помощников. Но даже намеков не было…

Голова моя шла кругом от несуразных всевозможных мыслей…

К Жанне я не торопился идти с убийственной вестью, да и обстоятельства так сложились, что к ней я выбрался лишь вечером. Настроение у меня было прескверное: председатель комиссии генерал Возницкий так допек провокационными, оскорбительными вопросами, преднамеренно ставя меня в дурацкое положение, что я не выдержал и хлопнул дверью. На его истошное: «Вернитесь!» послал мысленно на три буквы…

Жанна, разумеется, уже знала о катастрофе. Такие вести разлетаются по гарнизону быстрее ветра. Но вид у нее, к моему удивлению, оказался не убитой горем беспомощной женщины, какой представлялось увидеть, а довольно собранный, осмысленный, волевой – умела держать себя в руках.

Я замешкался было в прихожей, и Жанна помогла мне выйти из затруднительного положения.

– Проходите. Я знаю, с чем вы пришли.

И провела меня в комнату. Указала на диван.

– Присаживайтесь. Соседи сообщили. – Она на мгновение закрыла лицо руками. – Ужасно. – Помолчала. – Но если говорить откровенно, я словно предчувствовала… Я никогда не верила в безопасность полетов. И Андрей… казался мне каким-то обреченным…

Слово «Андрей» покоробило меня: любимого мужа, погибшего, она назвала не ласково Андрюшей, как следовало бы, а будто постороннего, чужого человека. Правда, я и раньше никогда не слышал от нее проявления нежности к мужу, считал – такой уж у нее характер, но теперь было совсем иное. Почему она так холодна к нему, так бесчувственна? Неужели мои подозрения и в самом деле имеют основания?… И на лице ее ни черточки переживаний…

– Вы сказали, что предчувствовали такое, что Андрей казался вам обреченным. Он что, чем-то был расстроен, угнетен?

– Да нет… Просто в последнее время он стал еще замкнутее, скрытнее. Он и раньше не очень-то делился со мной своими служебными делами, а тут, похоже, что-то у него не ладилось. На мой вопрос, что случилось, пожал плечами и ответил, что все в порядке. Вот и все.

– Накануне никаких размолвок между вами не произошло?

Жанна удивленно посмотрела на меня.

– Между нами никогда никаких размолвок не было. С чего вы взяли?

– Просто так. Повод для мелких обид, ссор всегда найдется.

– У нас таких поводов, к счастью, не было, – сказала Жанна твердо, даже с обидой, что заставило меня усомниться в ее искренности: хотя я прожил не так много и не со многими семьями водил крепкую дружбу, идеальных семей не встречал. И я не выдержал, достал из кармана заколку.

– А вот это не могло быть причиной замкнутости Андрея, его подавленности?

Глаза Жанны стали круглыми, как блюдца. И чего больше было в них – испуга или удивления, я не мог разгадать. Но то, что она была ошарашена, потрясена – не вызывало сомнения.

– Где это вы взяли?

– Вспомните, где вы ее оставили? – ответил я на вопрос вопросом.

– Я потеряла ее, не помню где и когда, – сказала Жанна. – Как-то поначалу не обратила внимания.

Я повертел в руках заколку и прочитал, преднамеренно растягивая слова:

– «Жанна. Тринадцатого мая две тысячи восьмого года». Эта дата ни о чем вам не напоминает?

Жанна захлопала своими длинными ресницами, похожими на крылья бабочки, выражая удивление и возмущение, помотала головой.

– Абсолютно ни о чем. Тринадцатого мая, совсем недавно, и я хорошо помню этот день: проводила Андрея утром на полигон и отправилась в поликлинику. Обычная работа. Вечером смотрела телевизор, в десять уже спать легла.

– Не в этот день потеряли заколку?

Жанна снова помотала головой.

– Я же сказала, не помню когда. Так где вы ее нашли?

– Об этом потом. А как Андрей относился к Мигунову?

– Они дружили. Буквально накануне отмечали Серегин день рождения. Мальчишник устроили.

– Кто там еще был, Андрей не рассказывал?

– Нет. Да я и не интересовалась. Он пришел поздно, я уже спала. Утром тоже некогда было поговорить. Вечером он рано лег спать.

– А вас не задело, что Андрей один ушел на день рождения?

– Ни капельки. Да если бы Мигунов и пригласил меня, я не пошла бы: я всегда относилась к нему с… неуважением.

– Были основания?

– Без всяких оснований. Просто человек мне не нравился: строил из себя этакого неотразимого покорителя женских сердец, сыпал пошловатыми комплиментами…

Тут Жанна была права. Мне самому доводилось видеть и слышать, как Мигунов пытался обхаживать появившуюся в гарнизоне красивую докторшу и как разбивались его притязания о ее неприступность. И все-таки… «Женщина чаще всего просит не делать того, чего она так страстно и искренне желает», – вспомнилось когда-то прочитанное. Разве признается Жанна в своих чувствах после происшедшего? Не всякая простушка открыла бы свою тайну. А Жанна умная, сообразительная женщина, могла сразу догадаться, что к чему. Не предпочтительнее ли поговорить с ней в открытую?…

– Эту заколку я нашел у Мигунова. Как она к нему попала, вам лучше знать.

Жанна равнодушно пожала плечами.

– Ума не приложу. Наверное, нашел или украл – он не раз приходил к Андрею.

– Зачем ему это? – не согласился я. – Извините, Жанна Джавидовна, но в его дневнике в списке любовниц я обнаружил и ваше имя. И дата стоит – тринадцатого мая.

Жанна стиснула зубы, в глазах сверкнули молнии.

Какие это были глаза! Громадные, пылающие гневом, ненавистью. Она кусала губы, и видно было, какая буря бушевала в ее душе. И от этого лицо ее показалось мне еще прекраснее: чистое как яичко, черные круто изогнутые брови, прямой, с едва заметной горбинкой нос, придающий лицу твердый характер, недоступность.

Я на время забыл, зачем пришел, и, видимо, слишком долго не отрывал от лица взгляда. Хорошо, что Жанна не обратила на это внимания – ей было не до моих любований.

– Подлец! – еле слышно выдохнула она. – Теперь понятно зачем: решил отомстить за то, что я отшила его и отдала предпочтение Андрею. И вы подумали… Не знаю, чем он завоевывал симпатии у женщин, да и у вас, командиров, за что вы продвигали его по службе, а у меня он всегда вызывал неприязнь: этакий прилизанный херувимчик, играющий на публику. Бог его покарал. Жаль Андрея. – Помолчала, кусая губу. – И что вы решили делать с этой заколкой?

Ее негодование, ее аргументы были так убедительны, а глаза и лицо так правдивы, что я поверил ей. Мне искренне стало ее жаль. Я протянул заколку.

– Возьмите. Не хочу, чтобы Андрея и вас пачкали грязью. Простите. – Повернулся и направился к выходу.

3

Вечер был жаркий, тягостный; духота не спадала, несмотря на то, что солнце уже скрылось за горизонтом. И на душе у меня было скверно и тягостно, я испытывал гнетущее чувство, будто поступил в отношении Жанны не так, как следовало, сказал что-то не то. Да, разговор получился далеко не дипломатичный и не утешительный; я не только ничего путного не узнал о причине катастрофы, но и поставил себя в дурацкое положение: высказал необоснованное подозрение, рассердил женщину, вследствие чего пришлось просить прощение.

«Не знаю, чем он завоевывал симпатию у женщин, да и у вас, командиров, – звучал в ушах ее голос, – за что вы продвигали его по службе, но у меня он всегда вызывал неприязнь: этакий прилизанный херувимчик…»

Вроде бы убедительно. Но как заколка оказалась у Мигунова? То, что Сергей был легкомысленный ловелас, «этакий прилизанный херувимчик», Жанна права. Но чтобы он слишком хвастался своими победами, я сказать не мог – Сергей умел держаться в рамках приличия, и я не слышал, чтобы он афишировал о связях с замужними женщинами. Больше о нем говорили сами женщины, считая достоинством, если он уделил кому-то внимание…

В столовой ужин подходил к концу, но летчики, похоже, не торопились расходиться, оживленно о чем-то спорили. При моем появлении замолчали и отвели от меня глаза. Такого раньше не бывало, отношения с сослуживцами я строил ровно: сам перед начальниками не гнул спину и подчиненным не позволял передо мной угодничать, на корню пресекал подхалимаж, за что меня уважали. Значит, что-то стряслось еще…

Ко мне подошел дежурный по столовой и, кивнув на зал командного состава, сообщил, что меня разыскивал генерал Возницкий. Я направился туда.

За столом сидела вся комиссия, восемь старших офицеров во главе с генералом. Я пожелал им приятного аппетита и, не спрашивая разрешения, сел с краю, рядом с подполковником, инженером по спецоборудованию. Генерал зыркнул на меня недовольным взглядом и сказал с ехидцей:

– Оно, конечно, появляться хозяину первым в столовой – не признак хорошего тона, но и заставлять гостей ждать – не делает ему чести.