Помоги проекту - поделись книгой:
— А какое касательство…
— О-о-о, Мокей Авдеевич, это долгая песня, к ней еще нет нот.
Несколько лет тому назад самая-самая наша инстанция, выше и демократичнее которой нет, удостоила меня… ну конечно же запрета. Напечатать что-либо было невозможно. Грозная бумажка официально именовалась: «МОРАТОРИЙ». Мало того что инстанция палила из пушек по воробьям, она к тому же пользовалась какой-то товарной терминологией. И тогда некий поэт пристроил меня в Дом культуры автомобилистов, чтобы я художественно сводила концы с концами. Он совершил это доброе дело и от удивления на самого себя тут же скончался во цвете буйных лет, не успев дать содеянному обратный ход. Будучи при жизни человеком в высшей степени талантливо безалаберным, он, и устраиваясь на том свете, не изменил себе и для начала попал в чужую могилу. «Как? — спросил старец. — Возможно ли?!» Я отвечу: «Если гарцуют у катафалка, то в жизни вообще ничего невозможного нет». И придется рассказывать, что могила предназначалась для Юрия Осиповича, но родственники от нее отказались и так далее и тому подобное… Лучше не задевать эту тему. Я достала из шкафа книжку, на которой детскими крупными буквами было написано: «ЛЕРЕ С ЛЮБОВЬЮ 17 АПРЕЛЯ 77 г. ДОМБРОВСКИЙ», — и подала ее старцу, предупредив:
— Только потрогать.
— «Ретлендбэконсоутгемптоншекспир», — прочитал старец.
— Да, это о Шекспире.
Затем из своих бумаг я извлекла листок. И его прочел старец: «Я, член Союза писателей с 1939 года, никогда никому не дававший рекомендаций, на сей раз…»
Старец возвратил мне книжку и листок, вздохнул и возобновил прерванный разговор.
В благодарность за дар, пополнивший просветительскую колоду, Мокей Авдеевич, как человек, не привыкший оставаться в долгу, намерен растащить по лужам мой хворост. Ниже всякой критики подходы к садовому участку. Можно провалиться в тартарары.
— Что вы, Мокей Авдеевич! — запротестовала я. — Хворост мне нужен самой. Разве вы не знаете, что я развожу цветы?
Старец не мог уловить связь между кучей корявого сушняка, гниющего под дождем, и цветами, которые дремали сейчас под землей в нектарных зарождающихся почках.
— Хворост я сожгу, — начала я урок цветоводства. — Останутся угли, ими посыплю пионы… Некоторые предпочитают делать это осенью, а я…
— Пеплом?
— А как же! Вы любите хлебушко, а они — золу…
И я начала перечислять сорта пионов, которыми очень гордилась.
— Алиса Шоу? — возликовал старец, уцепившись за последнее название. — Милая свистунья? — Он говорил с таким видом, как будто вчера расстался с Алисой. — Блистательное владение амбюшуром, — начал перечислять он ее достоинства, пугая меня новым музыкальным термином, — виртуознейшее… Мало напрягать мышцы рта… Художественный свист — это полет, блеск, это мечта! Куда все подевалось? Все извели. А наша Таисия! Где Таисия Савва?
Он так расстроился, что забыл про пионы и про золу. «Алиса», «Таисия» не сходили с его языка, уж не помешался ли старец на свистуньях?..
Помешался? Ничего подобного. Более светлой головы он еще не носил на плечах. Тут же он припомнил мои слова недельной давности:
— Вы, мадам, говорили, что необходимо съездить за рукописью. Я к вашим услугам.
Действительно, я надумала вызволить свои заброшенные странички. Но отпускать Мокея Авдеевича одного на ночь глядя не хотелось. Дорога предстояла в творческий кооператив «Литперо», за город. К Маститому. Самой мне путь к нему был заказан: герой пословицы про вора и горящую шапку, Маститый боялся ревности своей жены. И мы с Мокеем Авдеевичем решили поехать вместе.
— Как мне представиться? — спросил мой посол, еле отрываясь от стоп-крана, куда его бросило, когда электричка замедлила ход возле нашей платформы.
— Скажете: «Салтыков-Щедрин», — и я выправила старца на твердую дорожку после пройденных ступенек.
— Но ведь он же умер.
— Ну и что?.. Живых-то он знает. И смелее… Подумаешь, явиться незваным! Вы — классик, и он… Иудушка… из Магнитогорска. Вас тоже власть всегда опекала. — Потом я добавила: — Он будет квакать о человеческой неблагодарности, о том, что облагодетельствовал половину человечества, а вы не сдавайтесь… Иначе он протянет с рецензией еще лет десять, и не видеть мне книги к концу тысячелетия от рождества Христова…
Старец ринулся в темноту, как будто там его ждало что-то большее, чем рукопись, и до меня донесся хруст тонкого льда под его ногами.
Я осталась на станции. Близ железнодорожного домика, который глядел сверху вниз электрическими окнами. Мне не грозила тоска одиночества: ночь надвигалась пасхальная, и поезда то и дело привозили людей; они озабоченно спешили мимо, кое-кто с белыми узелками в руках. Неподалеку, над голоногими соснами, громоздился храм, за ним — кладбище, а дальше, обведенная яркими фонарями, под мелкими звездами среди луны, плутающей по стылым лужам, никуда не могла подеваться дорога, до самого «Литпера».
Уже последние запозднившиеся продышали возле меня, а старца все не было. Я начала скучать и мерзнуть. Накинув Мокею Авдеевичу еще полчаса на медленную ходьбу после сытного ужина, которым его, по всей вероятности, накормили, я решила двинуться навстречу.
Самый короткий путь шел через кладбище. Какие-нибудь десять — двенадцать минут страха, зато перехвачу Мокея Авдеевича на просторе, у первых домиков. Но возле надгробий встречаться с кем бы то ни было я не желала: мое чересчур светлое пальто — не лучшая одежда для посещения подобных мест. Тем более предстояло воскресение из мертвых.
Тонкие свечки множились и плыли передо мной, когда я подошла к воротам. В неверном огне мерцали надгробия, и венки, и пасхальные приношения — яички, рассыпанная крупа, куличи… И так это было красиво, что захотелось помолиться. А в стороне, сквозь глухие сумрачные деревья, длинной светящейся гусеницей мчался состав, и, пока он не скрылся, я испытывала с ним чувство единства. Потом же — едва слышный шорох бумажных цветов и слабое дрожание огня.
Я протискивалась себе между оградами, скатывалась в пористый снег. Но что это?.. Я обмерла, не в силах двинуться с места.
Впереди, от высокой плиты, отделилась фигура и шарахнулась в сторону. Здесь где-то, я знала, на возвышении, покоился писатель, с проклятиями выдворенный на тот свет и вновь призванный оттуда в ряды живущих. А что, если… после многолетних мытарств?..
Жуткая фигура приближалась. Проваливаясь в топкую землю, хлюпая и скользя. Тень от нее сквозила по иссеченному снегу, будоража далеких апрельских собак. Они облаивали усопшего.
Я съежилась и закрыла глаза. Еще минута, и он вознесет надо мной костлявую длань. Однако в нескольких шагах от меня привидение тоже остолбенело. Наверно, и оно не из шустрых. Но все же оно оказалось смелее, чем я. Закашлялось, издав неповторимое:
— Ух-ха-а-а-а!
Я узнала голос, и у меня отлегло от сердца. Я смело шагнула вперед.
Мокей Авдеевич стоял обескураженный, с куском кулича в руке. А рукопись?..
— Так и знала!.. Вас задобрили, и вы забыли обо всем на свете.
— Тихо! — И Мокей Авдеевич стряхнул крошки с бороды. — Пусть мертвые спят спокойно… Где бы они ни были… Здесь или у Кремлевской стены…
Старец дохнул вином.
Уж не ввязался ли он в дискуссию о политике, которой бредит и сейчас?.. Вероятно, у Маститого они спорили: изгонять тирана-утописта из могилы или нет.
— Эх вы, литераторша, тонкий человек, и вдруг такая толстокожесть. А я, наоборот, дурак, но позорнейшая чувствительность… — И, крепко взяв меня под руку, запел: — «Высота, высота ль, поднебесная…»
Со старцем что-то творилось. Но кладбище — не лучшее место для объяснений. Мы вышли на дорогу.
Рядом ломилась река, увлекая за собой коряги и ветки. В ее теченье трепыхалось подломленное дерево, кроной образуя порог, через который вода яростно переваливала и протаскивала свой скарб. А днем, под солнцем, здесь, должно быть, блестело и шумело еще сильнее. Но и сейчас буйная голова Мокея Авдеевича закружилась, он вздохнул:
— Эх, жаль, не могу взять си-бемоль, а то бы спел «Весна идет!».
Тем не менее и голые деревья, и дорога в потоках грязи, и мать-и-мачеха на пригорках услышали, как две тени, падающие на них, оглашали звенящий воздух нестройным пением.
«Еще в полях белеет снег…» — возвещала одна тень. «А воды уж весной шумят…» — клокотала вторая.
На мостике они задержались и под шум мутной рвущейся реки объявили округе:
Больше они не посягали на самозванство и шли безмолвно. А дорога все равно откликалась и Тютчевым и Рахманиновым.
— Ну вот, — отдышавшись, сказала я, — а еще недавно, Мокей Авдеевич, вы хотели разучивать: «О, не буди меня, дыхание весны…» Где же все-таки рукопись?
— Ох, мадам, простите.
— Потеряли?
— Не совсем.
Определенно старец был создан для непредвиденных обстоятельств. Он не мог без них, они — без него.
Кажется, я четко сказала: сорок шестая комната в главном корпусе кооператива. Нет, старец устремился в сорок пятую.
Было время ужина, и творческое общество вкушало в столовой. А мой старец с холода и долгой дороги разомлел в тепле и, прождав в пустой комнате минуту-другую, не придумал ничего иного, как рухнуть на кровать и заснуть. При свете яркого уличного фонаря Мокей Авдеевич в своем длинном плаще, с газетой под головой выглядел на чужом ложе вполне пристойно. Его модная обувь, отягощенная загородной грязью, отдыхала внизу.
Дальше произошло то, что должно было произойти, если возвращается хозяин и чует что-то неладное. Именно чует, потому что зрения он был лишен…
Они обомлели одновременно: Мокей Авдеевич, когда спросонья увидел впотьмах склоненную над ним зловещую маску, и хозяин комнаты, когда вместо подушки нашарил старческую бороду. Не робкого десятка человек-маска вскричал: «Кто здесь?!» Но обезумевший Мокей Авдеевич именно этого и не мог вспомнить. Он выскользнул из тяжелых рук хозяина и, сшибая, круша на пути мебель, вылетел в коридор, все же с туфлями под мышкой. Так он бежал до ворот, где сообразил обуться.
За ним не гнались, не спускали собак, не стреляли вдогонку, и он понял: пронесло… Но теплее от этого не стало. Чтобы сократить путь, Мокей Авдеевич свернул на кладбище. И тут оттаял: господи, пасха же! В сиянии стояли перед ним надгробия. Холодный и голодный, он благодарно принял с гостеприимной могилы стаканчик за чужое успокоение, а потом причастился куличом. И вот, когда на него снизошла благодать и готова была открыться истина, откуда ни возьмись — белая фигура. Как он желал высказать ей все, что думает об этой жизни. Но фигура спросила про рукопись, как будто свет клином именно на ней. Меж тем Мокея Авдеевича куда больше занимало, кто же его напугал.
— Король Умберто, кто же еще! Мастер кошмаров… Он спрыгнул с высокой башни в бурную ледяную реку, бежал и скрывался в одеянии монахини, а потом пробрался к вам, чтобы отомстить за пренебрежение.
— От странности вашей фантазии, мадам, мухи дохнут.
— Ну, хорошо, единственный в своем роде… Романтик… Вас устраивает? Его ранило в лицо, и с тех пор он носит черную бархатную маску… И надо же вам сунуться именно к нему! Побеспокоили уважаемого человека. Так и знайте, я пожалуюсь Маэстро.
Ну вот уж и пожалуюсь! Что за привычка осведомлять? Мокей Авдеевич против. Скуратову дай повод: начнет потешаться, обзовет лопухом, а Мокей Авдеевич с детства не переваривает это растение. Ну зачем жаловаться? Ведь ничего особенного. Все исправимо. Более того, складывается наилучшим образом. Завтра же, кровь из носу, он заберет рукопись, а сегодня… сию минуту, предлагает свернуть на проторенную дорожку. Когда еще представится случай послушать звон всех колоколов — знаменитый «Полиелейный»?! Одновременно «ми» и «до» контроктавы. Это же чудо!
Даже после перипетий этой ночи: сумеречного появления короля Умберто, панического бегства из «Литпера» и кладбищенского причастия — Мокей Авдеевич оставался верен себе.
IX
Маэстро звонил мне редко, а если и удостаивал, то по чрезвычайному поводу. Ну еще бы: дважды наведываться в Измайлово и дважды упереться в замок. Где старец? Тон Маэстро не вызывал сомнений: он возлагал на меня ответственность за каждый шаг неугомонного. А я не могла предъявить такого-сякого. Он отправился на почту вместе со своим новым знакомым Палестриной.
Маэстро решительно отказывался что-либо понимать. Я начала свое объяснение с азов, то есть с письма, адресованного мне, — в нем читатель называет мое сочинение «высокой материей», вопрошая: «Какие высокие материи, если я, инженер, хожу без штанов?!» Вот Мокей Авдеевич, будучи моим заместителем по саду слов, и взялся за ответ, грозя задать читателю березовой каши по тому самому месту, которое он не потрудился обеспечить одеждой. Старец разоблачился сам: снял ботинки, пиджак… Не знаю, что сталось бы с моими скудными канцелярскими запасами, если бы он промучился дольше. В конце концов Мокей Авдеевич исторг из себя следующий текст: «ПРИСКОРБНО, ПОЧТЕННЫЙ, ЧТО ВЫ, ПРОЧТЯ УКАЗАННЫЙ ОПУС, НЕГАТИВНО ОТРЕАГИРОВАЛИ ОТСУТСТВИЕМ У ВАС ШТАНОВ, И ТЕМ ХУЖЕ ДЛЯ ВАС».
Ответ Мокей Авдеевич запечатал, наклеил марку с изображением Палестрины, притом наклеил вверх ногами, — вероятно, и теперь, по прошествии времени, строгий южный господин все еще не мог привыкнуть к неожиданному почитателю своей музыки и очертя голову бросался прочь.
Успокоенный объяснениями, Скуратов заметно повеселел и перевел разговор в иные, более высокие, сферы. Он заговорил о юбилее нашей альма-матер. Слушая его, я видела дату «50», взятую в лавровый веночек среди нарисованных фанфар. Ревностный читатель объявлений, знающий толк в наглядно-ротозейской агитации, Маэстро и все остальное на своем плакате изобразил столь же убедительно. «Торжественное заседание с участием… Представители ЮНЕСКО… Анонимный пожертвователь… За заслуги в области хранения и консервации…» С последним он либо явно переборщил, либо в его мысли вкралась опечатка. Хотя чем черт не шутит?.. Ведь наш Василий Васильевич — очень хозяйственный баритон, да и сам Маэстро… Но это неважно! Главное — девиз суверенного певческого государства: «Мы хотим остаться такими, какие мы есть!» Под этим девизом Маэстро задумал грандиозный гала-концерт. Старца он намеревался пустить заключительным номером.
Подозреваю, что Мокей Авдеевич понятия не имел о чести, которая его ожидала. Но больше говорить о бородатом отступнике Маэстро не желал. Он обратил мое внимание на человека, постоянно пребывающего в тени. Не пора ли воздать должное Эдуарду Романовичу? Кто, если не наш энергичный администратор, обеспечивал нам свободу задолго до того, как ее разрешили! Кто дарил нам время, когда оно еще не наступило! Да и вообще…
Действительно, трудно представить себе, что было бы, если бы на нашу голову посадили какого-нибудь новоявленного культуроносителя, защитника ВСЕГО, как то и заведено в замечательно-профессиональных цитаделях. И я поддержала Маэстро, пообещав одну из дорожек в саду слов назвать именем нашего благодетеля. Но Маэстро сразу же выразил опасение, не будет ли это слишком пресно: ведь Эдуард Романович — это колорит, «разве вы не находите — в его внешности есть что-то библейское? Он же — караим, родом из Бахчисарая», а для Скуратова Бахчисарай — это больше, чем фонтан, больше, чем поэма, Бахчисарай — это Пушкин! И в чудное мгновение Маэстро воздвиг памятник своему кумиру на еще не названной чужой аллее.
Идея торжества под эгидой ЮНЕСКО заслуживала всенародного обсуждения. И, попрощавшись с Маэстро, я тут же позвонила Василию Васильевичу. Но его лучшая половина доложила драматическим сопрано, что в доме кончилась квашеная капуста и она шинкует новую, а Василия Васильевича послала на базар за специями и добавками, поскольку готова поступиться моченым виноградом, но уж антоновскими яблочками — никогда.
Тогда я кинулась к Шарлахову, но его конструкторское бюро уже обзавелось более интересным собеседником и постоянно давало отбой.
Ниночке звонить бесполезно — она аккомпанировала где-то на стороне и по совместительству. Наша же певица Оля в утренние часы шлифовала голос.
И я решила оповестить своего доброго знакомого — добрейшего из живущих около метро «Речной вокзал» (однажды меня угораздило выбрать его в герои своего рассказа). Узнав мой голос, он назвал меня скорпионом — седоком плывущей черепахи — и тотчас отправил под воду, предупредив: доиграетесь, мол… простодушные черепахи откажутся перевозить на другой берег. Но прежде чем швырнуть трубку, он смилостивился и бросил мне круг, промолвив, как его величество патриарх: «Звоните».
По соседству с ним в записной книжке маячил телефон другого знакомого. Этот денно и нощно трудился в жанре, который изобрел сам, — «опупея» и, естественно, нуждался в светлых минутах. Но, оказывается, он уже достиг предела желаний. А всего-то вывел меня в тысячестраничной саге под названием «Кретины-88».
Наконец, я позвонила своему литературному наставнику — вот кто воистину терпел от меня. Но и он — золотые руки, мудрая головушка, — высунувши язык, пребывал в бегах из страны безголовых в страну безруких вместо того, чтобы заниматься делом.
Увы, никогда еще ползучие традиции так не шагали нога (тьфу!) в ногу с действительностью, как сейчас. И я поняла, что лучшего товарища по счастью, чем бывший каторжник Мокей Авдеевич, не найду.
Но старец не торопился. Я прождала его до вечера, не явился он и назавтра. Неисповедимы пути тех, у кого перепутаны башмаки. Но кто же совратил безумного? И вдруг я вспомнила про них… Алиса с Таисой — эти сирены вполне могли заманить беднягу. Я поспешила на садовый участок, где Алиса Шоу пробивала из-под земли свои пионовые рожки.
Какие они были молоденькие, какие беззащитные, особенно рядом… рядом с огромным железным баком неизвестного происхождения, который еще считанные сантиметры — и угробил бы их. Но бак, как всякий подкидыш, соблюдал дистанцию, тяготея к забору. Он упирался в него могучим боком, наводя оторопь и прочими своими величественными формами. Откуда здесь это чудовище? Из какой прачечной?
Я не сразу догадалась, что это работа Мокея Авдеевича, как будто так уж много людей, способных на добрые дела. И не спросила себя: кто, кроме него, может раздобыть, доставить и перевалить через закрытую калитку бак углей и золы? Полцентнера. Сначала я подумала: уж не разорил ли кто мою самодельную крошку домну, сооруженную на месте недавнего костра? И подалась к бывшей куче хвороста. Но нет, земляная крепость нерушимо хранила пепелище. Тогда одна загадка сменилась другой. Сколько же надо пожечь добра, чтобы получить полный бак золы? Целого «Литпера» не хватило бы спалить вместе с его господскими, складскими, пристройками для дворни, охраны и всяческих тварей. Затем я перебрала в памяти всех соседей — близких и дальних, но никто из них не составлял с баком достойную пару. И образ старца все решительнее начал выбираться из тьмы, расправлять крылья и поднимать голову. После того как я тщательно исследовала землю возле калитки и не обнаружила на ней отпечатков колес, последние сомнения исчезли. Бесспорно, то был очередной подвиг старца в честь Палестрины Великолепного. Вот что значит иметь дело с людьми, не привыкшими ходить в должниках.
(Забегая вперед, скажу, что кроткий старец никого не поджигал. Просто он собрал пепел от гигантских кабельных катушек — их с хозяйственным рвением предавали огню работяги. А потом перевез на себе сей государственный прах. Общественное остроумие поддерживало его на долгом пути, на всех перевальных пунктах, в трамваях, троллейбусах, метро, электропоезде. И лишь однажды старец был выведен из себя, когда некий зубоскал расшаркался перед ним: «Здоров, леопард!» — а затем нахально вякнул: «Не иначе, дед, парашу везешь из одной тюрьмы в другую!» Тут чувство собственного достоинства изменило Мокею Авдеевичу (полагаю, наш рыцарь рассердился за «деда»), и он едва не запустил в бездельника горсть драгоценных народных углей.)
После такого подвига у меня были веские причины волноваться за здоровье пропавшего. Новые поиски не дали результатов. Самое верное — ждать подпольщика на ближайшем уроке. Пока он жив, ни за какие коврижки не поступится исполнением романса об огне, который горит не где-нибудь, а в его крови. И что же?..
Сначала пожаловал Василий Васильевич. Он патриархально раскланялся со всеми сразу и с каждым по очереди: «Мое почтение, Владимир Дементьевич», «Разрешите ручку, Нина Михайловна», «Держите календарик, Валерия Сергеевна». За сим последовала пауза. Василию Васильевичу непременно хотелось обратить внимание на художественное исполнение дареного предмета. Начались восторги по поводу печати, сочных красок да и самой темы, избранной для украшения оборотной стороны календарика. Златоглавое семейство церквей сияло на нем во славу тысячелетия русского христианства. Календарик уже завершал почетный круг, когда в класс влетели Шарлахов и Оля. Они тоже присоединились к зрителям. А старца все не было и не было. «Негодяй!» — сказал Маэстро, но в эту самую минуту дверь отворилась…
Это походило на столбняк, а может, на помешательство, все разинули рты, превратившись в коллективную окаменелость.
Огромная труба, изогнутая над орехово-золотистой шкатулкой: «Мелисандра и К°», была наставлена на нас старинным граммофонным жерлом. Деревянная, тускло поблескивающая, напоминающая гигантский цветок. Поддерживаемая знакомыми музыкальными руками, она торжественно двинулась вперед вместе с белокурым амуром — обитателем фирменного знака, держа курс на столик.
Маэстро опомнился первый:
— Смейся-смейся, — отозвался Мокей Авдеевич, бережно опуская ношу, — не пришлось бы заплакать.
Он принялся колдовать над граммофоном, бормоча про обещанный прощальный вечер.
У белокурого амура появились двойники, мал мала меньше, на коробочках, футлярчиках, этикетках — все они держали в пухлых ручках по гусиному перу, склонившись над черными пластинками с красными наклейками, у всех был один и тот же адрес (насмешка судьбы!): Лубянская площадь, дом человеколюбивого общества, и все они именовались в честь фирмы-родительницы: «Пишущий амур». Затем к ним присоединилась голубая собака, разинувшая пасть на голубой граммофон и в этом бестолковом виде застывшая на коробочке с иголками. Когда гоп-компания полностью собралась и заняла положенные места, Мокей Авдеевич начал быстро-быстро крутить ручку граммофона. Диск завертелся, обернувшись серебряным кольцом, белокурый амур вихрем втянулся в красную этикетку, послышался шорох, треск и шипение, а потом далекий голос тонко запел:
К нему присоединился мужской голос:
А потом третий поддержал их:
Снова шипение, и вновь белокурый амур возрождается на этикетке.
Маэстро сидел, обхватив голову руками, и кажется… Не берусь утверждать, что именно с ним происходило: у меня самой першило в горле. Мокей Авдеевич глядел вперед пророческими глазами. Но видел ли он, что его предсказание сбывается? Слышал ли, как Маэстро вскрикнул: «Надя!» — протянув руки к трубе? По-моему, Мокей Авдеевич был далеко. Ему светило юное солнце, и он спешил в студию звукозаписи. Он взбегал по ступенькам — чуть раньше по ним уже пробежали молодой Скуратов со своей воскресшей женой. Мокей Авдеевич устремлялся в блестящее будущее, которое сулило трио Даргомыжского и которое серебряным вихрем промелькнуло сейчас на диске.
Машина времени молчала. Амур тосковал на пластинке.
— Совсем неплохо, — сказал Маэстро больным голосом. — Сама Збруева не спела бы лучше… А уж она-то в этом трио не знала равных…
Поделиться книгой: