Помоги проекту - поделись книгой:
— Куда там, Владимир Дементьевич… Конечно, не спела бы, — ожил Василий Васильевич.
— Превосходная интерпретация, — авторитетно подтвердил Шарлахов, и Оля с Ниночкой, соглашаясь, закивали из разных углов.
Но Мокей Авдеевич не собирался сокращать программу в угоду лирическим отступлениям. Он снова принялся шуршать, что-то искать, перебирать, поминая Алису Шоу, которая сто лет назад открыла своим свистом эру звукозаписи. Если бы не она, старцу и в голову не пришло бы поехать в Апрелевку к собирателю редких пластинок. На многое Мокей Авдеевич не рассчитывал. Всего лишь прощальный романс, специально для Нины Михайловны. Но старый товарищ по местам не столь отдаленным не стал мелочиться. И с гусарским размахом бывший акционер граммофонного общества «Метрополь-рекорд» предоставил в распоряжение Мокея Авдеевича добрую половину своей коллекции. Гулять так гулять! Пожалуйста и романс: «Капризная, упрямая, вы сотканы из роз…»
Это походило на волшебство. Вкрадчивый голос щекотал слабые нервы Нины Михайловны.
Было слишком хорошо, чтобы так могло продолжаться долго. Что-то зарождалось в воздухе. Какая-то пакость. Она крепла, матерела, обрастала щетиной. Человекообразная, огнедышащая. Она надвигалась. Ближе, ближе… И вот она — вахтерша! Раздувающаяся в дверях, затмевающая собой все, вооруженная осатанелыми очками. Они подпрыгивали и кипятились у нее на носу.
Маэстро держался мужественно. Он не кинулся к ней, не пригласил в партер. Он даже не пошел наперерез. В своем праве вахтерша наползла на граммофонную трубу и, обнюхав ее очками, еще шире распространилась, вперилась в прекрасную «Мелисандру». Но не успела пластинка в последний раз простонать: «Уйдите…» — как вахтерша взревела:
— Опять Лазаря затянули! Здесь Дом культуры, не что-нибудь. Лучше подобру-поздорову, поганцы… Не то милицию вызову.
И все стражи культуры — эти, присной памяти, дозировщики, столоначальники, главшумответлекальщики, все кровососущие окололитературные насекомые вкупе со своими покровителями — вопили вместе с ней:
— А-а-а, танцульки-свистульки… Бездари… Безголосые. Праздника им захотелось. А что человечество на краю… Вон отсюда!
Но Маэстро оставался невозмутимым, ожидая конца извержения.
— Увы, милейшая, — сказал он сухо, — бесконечно сожалею… У нас автономия… Разве вам не известно? Самоопределение вплоть до отделения!!! На белом коне. В двадцать первый век. ЮНЕСКО… По случаю юбилея… Как Финляндия… Да-а. Объявления надо читать.
Подойдя к двери, Маэстро распахнул ее и воззвал:
— Товарищ Умберто!.. Будьте любезны… Проводите стража…
Ошалевшая старуха начала блекнуть, опадать, сокращаться… Она попятилась, кляня малахольных. Ее подхватило и понесло, швырнув на выросший катафалк. Она своротила его, разметав венки. А потревоженный покойник, выпростав мощи, гневно вознесся и со всего маху хватил «милейшую» по чугунной башке. Тут уж было не удержаться не то что от смеха, а от дикарского гогота.
— ХА-ХА-ХА-ХА-а-а-а-а-ХА-ХА-ХА-а-а-а-ХА-ХА-ХА-ХА!..
А над этим коловращением реял голос Мокея Авдеевича:
— Помяните мое слово, я заставлю вас заплакать!
ДИЧЬ
Часть I. ЗОНА ПОКОЯ
1
Уже вид огромной усадьбы озадачивал. Отшельничья, странная, не похожая на другие. У всех земля как земля: огород, грядки, виноградник, а тут — в траве сгинешь, стоит некошеная, выше человеческого роста. И чего сюда только не нанесло! Пырей, донник, пижма, белая марь… Ярко-желтой повиликой, как неводом, опутан чебрец. Деревья растут где попало, дупла не замазаны. На песке — побуревшие веники, поставлены хатками. На буграх — сухие ветки. Рядом — груды камней.
Ни огорода, ни сада, зато дом как крепость. Приступом не возьмешь. Не подожжешь кирпичную кладку. Не чета даже станичным хороминам, низким, одноэтажным. Этот высится как дозорная башня перед въездом в лес. И прожектор под крышей. Если залают сторожевые, он вспыхивает и шарящим лучом выхватывает из темноты дорогу, кусты, ворота. Гремит выстрел, и красная ракета в розоватой дымке зависает над двором. Обезумев, взвиваются мраморные жуки, слетевшиеся на свет, и, словно размагниченные, падают с обожженными крылышками. И тот, кто смотрел вверх, снова видел небо с крупными звездами, далекое, безучастное.
Но сейчас тихо кругом. Двор точно вымер. В солнечном свете жасминовый куст. Его ослепительное цветенье напоминает о весне, о прохладных садах. Белая бабочка отделяется, и кажется: один из цветов пустился в дорогу.
Егерь оставил в лопухах мотоцикл и, отдирая от штанин колючки, пошел искать директора.
Сразу же в сторону кинулись дикие утки, изумрудно-зеленые головки селезней замелькали в бурьяне. А вдалеке, заметив чужого, беспокойно закричал коршун. «Точь-в-точь лошадь ржет, только резче и тоньше», — подумал егерь, любуясь его струистой коричневой шеей и крыльями в яшмовых разводах. На шум вылез из спального домика сурок и, зло щелкая длинными желтыми зубами, стал возле решетки столбиком. Блестящий мех фиолетово отливал на солнце. Рядом закружилась-замелькала по клетке рыжая лисица. И тучей сорвались дикие голуби. Лишь белое перо приземлилось на кучу зерновых крошек, которые они только что клевали.
Тут егерь услышал человеческий голос и, свернув, вышел к клетке, где с небольшими пятнисто-желтоватыми зверьками обретался директор.
— За что вас туда, Василий Прохорович? За какие грехи? — Егерь с интересом присел на корточки.
Однако директору не до шуток. Утром колхозники привезли пару молодых хорей-перевязок. Увидели дерущихся на дороге, накрыли ведром — и в повозку. У одного морда была в крови. Особенно рдела она на белой полосе, как бы перевязывающей черный лоб. Сейчас директор лечил зверька, который только и норовил вырваться.
— Уж и не знаю, за что побил тебя муж. Видно, за дело. Новожилов вот на женщин никогда руку не поднимал. Да не бойся ты! Не то в глаза угожу. Муж твой под замком. Одни ушки торчат беленькие…
— Самка, значит, — сказал егерь, с удовольствием слушая Новожилова.
— Она! Мужик у нее красавец. Чует, что я на него злой. Притаился. Да и она хороша. Жалко, если погибнет. Редкое животное.
— Не должна, — успокоил егерь, помогая директору выбраться. — Они, хорьки, живучие, даже иностранными прыскалками не уморишь.
Закрывая дверцу, Новожилов вдруг видит, что подопечная пытается просунуть израненную тупую мордочку между прутьями.
— Придется пересадить!
И егерю кажется, что и директор испытывает боль, которую терпит зверек.
— Вот короста! А ну вылазь!
И под следяще-снисходительный взгляд егеря: мужик, дескать, а балуется, как дитя, — извлекает перевязку и, осторожно держа за шею — она ведь не прочь укусить спасителя, — переносит в дом.
В пустой нежилой комнате выпускает. А пока егерь дивится причудам директора и думает, что после такого жильца в комнате не выдержит ни один человек, Новожилов рвет сухую траву для подстилки. Набирает и ягод с шелковицы, относит раненой.
А управившись, кричит егерю: подожди-ка еще. И вот уже из глубины двора, откуда-то из-под старых верб, раздается сердитый голос:
— Где она? Где эта идиотка?!
Егерь неуверенно подается к директору:
— Вы про кого?..
— Неужели не слышишь?! Десяток голодных ртов кричат «караул!». А ты не слышишь… — И опять принимается ругать наседку, которая бросила цыплят некормлеными.
«Валяет дурака или нет?» — думает егерь, действительно обращая внимание на оголтелый писк. Виноватый, он принимает на свой счет и сердитое бормотанье: «Не проследи — и передохнет, зароет рогом в землю!» Тогда и решает порадовать директора — рассказывает о найденном гнезде: его чуть не истолкли буренки, а он, Петрухин, стадо завернул.
— Вот ты, Петрухин, такой умный, прямо старик, — говорит директор, на ходу останавливаясь, чтобы вытряхнуть из калош просо, — как думаешь, из-за кого у меня сейчас голова болит? — И, не дождавшись ответа, сообщает: — Рано утром зашла в мой кабинет дикая лисица. Я прикрыл дверь, и рыжая оказалась в плену. Вот и гадаю: что делать?
— Что?! Сбывайте скорее. Она вам всю мебель извозит — не оберетесь.
— Между прочим, у Томаса Мора… Знаешь такого?.. Надо знать великих людей. Так вот, у Томаса Мора дома всегда жили разные животные: хорек, — и директор со значением делает паузу, — лисица, ласка, попугай, обезьяна… А он был большой человек при дворе.
2
Несмотря на высокий рост и грузность, он появлялся в лесу бесшумно, оставаясь незамеченным, пока в самый неожиданный момент не палил в воздух из пистолета. Иногда имени его было достаточно, чтобы привести кое-каких дичекрадов в трепет. Не то что рукою — пальцем они боялись пошевелить, когда он напускался на них, как ястреб на воробьев. Никто, конечно, не догадывался, что пистолет у него стартовый. И даже в охотничьей инспекции возмущались: «Позволяет себе… С оружием на человека!»
По узкой дороге, которой держались сейчас, ехал Новожилов однажды с двумя лучшими егерями, И вдруг — мотоцикл навстречу. А дорога среди снега — ни разминуться, ни свернуть. И сидит на мотоцикле он самый — главный колхозный зоотехник, кого давно честили за браконьерство. Поравнялись. Зоотехник с улыбочкой поздоровался и вкрадчиво говорит:
— Еду расстрелять старые патроны.
Новожилов развел руками: воля охотничья. Но почему бегают глаза у товарища главного зоотехника, почему ищут, куда бы глянуть и не видеть проклятой зеленой машины с белой надписью «Охрана природы»? Кто же за семь километров от дома расстреливает патроны?!
— А путевка на охоту есть? — спрашивает Новожилов язвительно.
Берет протянутую бумагу — разрешение на лисиц. В коляске же, которую мигом обыскали егеря, — белые маскхалаты, ножи, один острее другого. Полный набор для разделки. Явно не для мышкующей лисички. Но пока Новожилов не спорит. Конечно-конечно, зоотехник случайно захватил с собой холодное оружие. И случайно перепоясан патронташем с пулями и картечью, тогда как на лисицу нужна крупная дробь. А дорога вела к силосной яме, куда повадились дикие кабаны. Разрыли край и шли на приятный парной запах готовенькой травки. Стрелку засесть недалеко очень удобно. Не надо мотаться по снегу, выслеживать… Маленькая неувязка: с разрешением на лисиц не бьют кабанов, да еще таким подлым способом. Директор едва сдерживает себя, чтобы не сказать: «Ах ты, разбойник, вор! Ручного зверя собрался исполосовать. Из природы сделать жаркое. Нажраться и опять браконьерничать!»
Зоотехник улыбается. Охотничий билет? Нет его. Забыл дома.
Побойчей и напористей объяснялся он на следующий день, когда пришел к Новожилову за конфискованным оружием. И снова комедия. Директор рассердился сильнее, чем вчера на дороге.
В хозяйстве работала столичная киногруппа. Снимали фильм о флоре и фауне района. Ребята покладистые, свойские, в кепочках. Зажгли, подключили, завертели. Лучшего кадра, чем эпизод с браконьером, они и желать не могли. Кассовый сюжет! И зоотехника подманили, как лисицу на мышиный писк. Оперативно, чисто, бесшумно. Кумом королю он чувствовал себя в свете ламп. Ему кивали, пока он выкладывал небылицу о расстреливании патронов. Не пожалели пленки, чтобы проявил артистические способности. Выкачали до последнего, а потом…
«Заложили!» — иного слова не нашел зоотехник после того, как фильм прокрутили по телевидению.
Что вскоре началось!.. Новожилов и вспоминать не хотел. По сей день спрашивал: «Кто же виноват? Я, который его поймал и предупредил браконьерство, или он — заядлый враль?»
На экстренном заседании райисполкома всыпали обоим. Новожилову — за обнародование, зоотехнику — за то, что попался. Относительно же связей с телеоператорами, корреспондентами и разной газетной братией было грозно приказано: «Отменить!»
3
В пору, когда работал простым охотоведом, вздумал он поймать Хлыстобуева — своего начальника, недавно назначенного и начавшего исполнение обязанностей с широких охот в запретных местах. Особенно полюбилось Хлыстобуеву озеро с небольшим островком. На зеленой поляне с видом на дали можно было развести огонь и удобно расположиться.
За костром и увидел теплую компанию нагрянувший Новожилов. Пирамида вареных раков, как свечами, украшенная бутылками коньяка, высилась в центре застолья. Недалеко от берега лежали горы битой дичи. На нее сразу же и наставил фотоаппарат Новожилов. Из клюва верхнего селезня еще сочилась кровь.
То ли запах жареного гуся расслабил приятелей, то ли близость Хлыстобуева, который где-то там стрелял за деревьями, только в появлении незнакомца они не усмотрели ни малейшей угрозы для себя. И спокойно продолжали подкладывать в огонь ветки. Так и запечатлелись бы на фотографии, если бы не подоспел Хлыстобуев. В бешенстве он спросил: почему охотоведишка позволяет себе контролировать директора? А Новожилов и у него потребовал путевку на охоту.
Тогда разъяренный начальник отобрал у наглеца фотоаппарат и засветил пленку. Но в следующее воскресенье Новожилов опять следил из укрытия, как Хлыстобуев с гостем приближается к стае бедствующих уток. По ноябрьскому холоду они низко кружили над полыньей.
Вот хлыстобуевская лодка показалась между камышами, сейчас выйдет на открытую воду. Новожилов поднял фотоаппарат. Но что такое? У горе-охотника, гостя Хлыстобуева, упало в воду ружье. Только что лежало на борту, и вдруг — бульк! — и нет дорогого ружья. Не колеблясь ни секунды, Хлыстобуев разделся и спрыгнул вниз. Будто охотничий пес! Долго нырял в ледяной воде, пока не нашел драгоценность.
Глядя на дрожащего Хлыстобуева, которому благодарный гость помогал одеваться, Новожилов понял, что с этим начальником он не сработается никогда. И, вернувшись, дал согласие на переход в Сухой Ерик, где осиротело хозяйство.
4
Даже ручей ушел отсюда, оставив излучину русла да память о себе в названии места — Сухой Ерик.
И вот явился Новожилов, глянул на ивы, сторожившие песчаное ложе, и сказал:
— Был бы лес, любую землю заселю зверьем!
И теперь, когда заселил, каждый охотник норовил приехать к нему — пострелять.
В конце лета, едва открывался охотничий сезон, машина за машиной тормозили на базе, и гремел голос:
— Всего полно: зверят и птичат! Лоси, олени, кабаны, косули… На каждом шагу! Дикие утки, фазаны — прямо во дворе!
А возле утренних прохладных подсолнухов уже гремели первые выстрелы — по перепелам.
Почти всегда ходил он в широченных вельветовых брюках, калошах на босу ногу, а когда надевал лесную форму, сразу было видно: ему тесно.
Для простоты и удобства делил он людей на друзей природы, ее врагов и безразличных, прибавляя: «У меня в мозгу всего четыре извилины: дичь, фотография, хищники, браконьеры».
Вот привозят гостя, которого нужно уважить, показать особое отношение, короче — сделать исключение, а Новожилов заявляет: «Стреляйте то, что записано в путевке. И на указанной территории. Если кто нарушит — убьет, к примеру, лишнего зайца, — поймаю. Повешу зайца на шею. Сфотографирую и пошлю фото в газету. Мол, начальник такой-то». Гость улыбался, находя, что товарищ колоритный, не без юмора. А сопровождающим становилось не по себе. Они знали: с Новожилова станется, — как сказал, так и сделает. И думали: скорее бы оттеснить гостя от опасного колорита, пока не добавил дурацкую присказку: «Никаких исключений! На охоте, как в бане, все равны!!!»
Мало кто догадывался, что директору не доставляли удовольствия душеспасительные разговоры. Лучше бы он пригласил людей в кабинет, ознакомил бы с делом, авось и помощь какую-нибудь выговорил бы. Но… не получалось! Всякий раз, напутствуя, он чувствовал неприятный холодок внутри. Тем сильнее, чем заметнее суетились сопровождающие, стараясь поскорей вырваться из-под надзора.
Особенно строго предупреждал он перед охотой на лося или кабана. Давным-давно вывел Новожилов для себя закон: чем крупнее дичь, тем крупнее браконьеры, а чем крупнее браконьеры, тем больше они себе позволяют. Сначала норовят залить егеря коньяком или водкой, а потом лупят, что понравится. Если собственное, новожиловское, начальство бьет благородного оленя, на которого охота вообще запрещена, что же могут угрохать представители республиканского главка?! Задастся неразрешимым вопросом — и возблагодарит природу: уберегла, мудрая, от разведения слонов.
5
В тишине странная усадьба преображается словно по волшебству. Начинает шевелиться, двигаться, подавать голоса. Из веничных хаток выскакивают кролики, а из дупел вылетают птицы. Дятлов еще отличишь. Названия других скажет потом сам хранитель усадьбы: «Большая сине-голубая, неписаной красоты — сизоворонка, а с длинным клювом и пестрым хохлом на голове — удод». И камни, оказывается, не просто так лежат, а для птицы каменки, которая устраивает в них гнездо. Даже коридорное окно в доме оставлено разбитым вовсе не от бесхозяйственности: через него снует челноком ласточка — в комнате она слепила гнездо и теперь носит корм птенцам.
И уже нет сомнения: всё на усадьбе специально приспособлено к тому, чтобы служило дикой природе, — и сухая прошлогодняя трава, и родник, и песчаная коса, и деревья.
Бросив взгляд за ограду, видишь соседнюю землю. И она представляется скучной и голой. Ведь над ней не порхают бабочки, делая сам воздух цветным и трепещущим, не гудят синие пчелы-плотники и темно-лакированные жуки, не цепенеют в воздухе мухи-журчалки. Трава вытоптана и съедена козами; кроме осоки, поблизости ничего не растет. И ни огороди Новожилов землю для насекомых, не уцелел бы в здешних краях богомол, который крохотным зеленым истуканом сидел в траве, молитвенно поджидая добычу, не прятались бы под кочками бронзово-зеленые жужелицы-бегунчики с чернильно-золотыми брюшками, точно отлитые напоказ, не тузили бы друг друга, борясь за дубовый сок, огромные жуки-олени.
За оградой простиралась голая земля.
Сколько же было недовольных, когда отвели этот участок! «Какой еще микрозаповедник?! А коз где пасти? Ведь это же деньги. Будущие пуховые платки!» И, не дожидаясь троицы, потянулись благообразные старушки на охотничью усадьбу с зелеными вениками. В них упрятывали ошептанные клинышки. Но не брала порча Новожилова. И присмирели бабули: видно, силен антихрист. Раз церковь отдали под склад удобрений, а крест своротили, затянув железной удавкой да протащив трактором по земле, дивно ли, что у божьей твари — бедненьких козочек — заступника нет? И осеняли себя святым знамением: нет его и у претерпевшего господа!
Куда уж дальше?.. Новая свиная ферма поставлена в аккурат рядом с памятником вечной славы:
Памятник стоит разоренный, извоженный. Куда-то подевался тесаный камень. «Куда-то!.. — рассердился Новожилов. — Если такие благочестивые, лучше глядите под ноги — на дорожки собственных садов, да еще наведайтесь на свои мельницы, рассмотрите, из чего жернова. А еще к богу взываете! Он за свой мир в ответе, а не за идиотов, которые истребляют его».
А далеко-далеко, где виднелся низкий лесок, опять начиналась охранная территория. Она называлась зоной покоя.
6
Директор хорошо помнит день, когда его вызвали к новому секретарю райкома Москалеву. По дороге в город машина, на которой он ехал, застряла, и, помогая шоферу ее выталкивать, он испачкал свою новую лесную форму. Долго вытирал зеленоватое сукно платком, прежде чем вошел в тепло-коричневую приемную и ступил на мягкую, словно мох, дорожку. Новожилов захотел тогда даже снять туфли, но пол рядом, светлый, блестящий, в котором желтыми кувшинками плыли отражения люстр, показался еще чище.
Чистотой сиял и Москалев: белая рубашка, серый костюм.
Прежде директор видел его всего один раз. Месяц назад, только назначенный, Москалев объезжал район, знакомился с людьми, обстановкой. Наведывался и в Сухой Ерик. Сопровождал его какой-то городской начальник, тоже, как и секретарь, в кожаном пальто. Рядом с ним, еще нестарым, но тучным и важным, с презрительно выпяченной нижней губой, выглядел секретарь по-особенному молодо, хотя было ему лет сорок.
Новожилов водил гостей по усадьбе, показывал домашний зоопарк и, начав между делом разговор об охоте, неожиданно услышал от нового секретаря собственную любимую фразу: «На охоте, как в бане, все равны!» Это очень понравилось ему, как и осведомленность секретаря в заботах хозяйства. Уезжая, Москалев приглашал к себе, заверив, что партия всегда поддерживала и будет поддерживать охрану природы, главное — руководителям не замыкаться в себе. Однако Новожилов не торопился с ответным визитом. И вот дождался — вызвали телеграммой.
— Между прочим, — сказал Москалев, едва посетитель уселся напротив, — крупные неприятности начинаются с пренебрежения мелочами. — Видя, что Новожилов теряется в догадках, пояснил: — Заповедники — дело хорошее, но пока что их называют вашими вотчинами.
При слове «вотчины» Новожилов одернул китель и положил пятерню на колено так, чтобы закрыть непросохшее пятно.
От гладкого стола взгляд директора поднялся и остановился на лице секретаря. Человек или маска? А может, профессиональное испытание на прочность? Их разделяла узкая отлакированная поверхность. Если бы психологическое расстояние между людьми измерялось километрами, то между ним и секретарем оно было больше, чем между Москвой и Землей Франца-Иосифа в Ледовитом океане. И расстояние следовало преодолеть.
Поделиться книгой: