Волшебный компас Колумба. Неизвестный шедевр Рембрандта

– Ну, может быть, не совсем нищей, но не слишком обеспеченной женщиной. Даже дом вам придется продать. Кстати, – спохватился адвокат, – а как Елена Павловна?

– Плохо, – вздохнула Галина. – Я отправила ее в швейцарскую клинику, боюсь, ей придется провести там долгое время. В свете того, что вы мне сейчас рассказали, хорошо то, что отец завещал ей некоторую сумму, помещенную в независимый фонд, и этой суммы должно хватить на лечение и пребывание в клинике. И для меня отец открыл счет в швейцарском банке, когда отправлял на учебу. Так что мама ни в чем не будет нуждаться…

– Что ж, остается радоваться таким вещам…

Проводив Стейница, Галина долго сидела в той же комнате и думала.

Не зря ее томили нехорошие предчувствия. Хотя Груздев и не смог убить ее, он сумел-таки лишить ее всего. Самое главное – она потеряет банк, дело жизни отца…

Отец, отец! Он так верил в нее, надеялся, что она продолжит его дело – но ей не удалось удержать его в руках…

Как же так? Ведь он всегда был таким дальновидным, таким предусмотрительным… неужели он не предвидел такой поворот событий? Что он писал в своем последнем письме? Он писал, что не сомневается в ней, верит, что она сделает все, как надо…

Что он еще там писал?

Галина почувствовала, что должна перечитать отцовское письмо.

Она поднялась в свою комнату, выдвинула ящик стола, достала письмо…

«Галчонок, раз ты читаешь это письмо, значит, меня уже нет… – Она быстро проглядела первые строки. – …Ты сможешь все преодолеть, сделаешь то, что должна. Если возникнут серьезные проблемы – тебе поможет наш однофамилец, тот, который говорил по-турецки…»

Что это значит? Какой однофамилец? Кто из ее знакомых говорил по-турецки? Проблемы возникли, причем очень и очень серьезные, и помочь ей некому. Совет-то ей даст Альберт Францевич, а вот чтобы прижаться к чьей-нибудь широкой груди и выплакаться, и чтобы кто-нибудь по головке погладил и сказал, что все будет хорошо… нет, похоже, этого не будет у нее никогда.

Галина ходила по комнате, повторяя текст письма и пытаясь понять, что хотел сказать ей отец. В голову ничего толкового не приходило, и в конце концов она решила пойти в отцовский кабинет – может быть, сама его обстановка даст ей какую-нибудь подсказку, подтолкнет к разгадке этого письма.

Она не заходила в кабинет отца с самого приезда – просто боялась, что не выдержит, сломается.

Кабинет был открыт. Должно быть, Анфиса время от времени прибирала в нем – во всяком случае, здесь не было ни беспорядка, ни толстого слоя пыли.

Галина обошла до боли знакомую комнату, где прежде бывала очень часто.

Вот старинные географические карты, которые многие годы коллекционировал отец, – пожелтевшие гравюры в старых, поеденных жучком рамках. В детстве Галина спрашивала отца, отчего он не закажет для этих карт новые рамы, но он отшучивался, говорил, что древоточцы, которые живут в старых рамах, – его давние знакомые и он не хочет лишать их жилья. На самом деле, когда Галина подросла, она поняла, что отец ценит само неповторимое ощущение старины и подлинности, которое создавали эти старые рамы.

Она обошла кабинет по кругу и медленно, с опаской подошла к отцовскому столу. Здесь сильнее всего чувствовалось его незримое присутствие – на видном месте стоял его ноутбук, рядом – обычный блокнот в синем переплете, красивая перьевая ручка.

Тут же, в самом центре стола, стояла Галина детская фотография.

Девочка с двумя криво торчащими хвостиками улыбалась, прижимая к себе большого игрушечного матерчатого крокодила.

И тут Галя застыла, как громом пораженная.

Она вспомнила, как отец перед сном читал ей сказку Чуковского «Крокодил».

Жил да был Крокодил,Он по улицам ходил,Папиросы курил,По-турецки говорил…

Так вот о ком говорит отец в своем письме! Вот о каком однофамильце! Ведь Галя в детстве действительно называла этого крокодила «Крокодил Басманов»!

«Мы все Басмановы, – говорила она, – а Крокодил – член семьи, значит, и он тоже Басманов. Крокодил Крокодилович Басманов».

И папа смеялся, и хватал свою дочку на руки, и подбрасывал высоко в воздух вместе с крокодилом.

Но чем же ей может помочь эта старая детская игрушка?

Как бы то ни было, для начала нужно найти этого крокодила.

Галина вышла из отцовского кабинета, отправилась на кухню, где хлопотала Анфиса, и спросила ту, не знает ли она, где ее старый игрушечный крокодил.

Анфиса удивленно взглянула на нее, сложила руки на переднике и проговорила:

– Надо же, а я как чувствовала, что вы про него вспомните! Татьяна, прежняя горничная, нашла его под лестницей и хотела выбросить, а я не дала, отнесла на чердак. Вспомнила, как вы в детстве с ним любили играть. Принести вам?

– Да, Анфисочка, пожалуйста!

Анфиса вытерла руки передником, поднялась на чердак и через несколько минут вернулась с игрушечным крокодилом в руках.

– Только он пыльный очень, – проговорила она виновато. – Может, я его сперва в машине постираю?

– Нет, не надо! – Галина схватила крокодила, прижала его к себе и ушла в свою комнату.

Анфиса, глядя ей вслед, горестно покачала головой. Досталось Галиночке, ох и досталось! Видно, совсем плохо ей, раз про детские игрушки вспомнила! И то сказать, раньше отец ее уж так любил да баловал, а теперь и слова доброго сказать девочке некому. С матерью-то у них и раньше отношения были так себе, а уж теперь-то… Одно хорошо: управляющего этого противного арестовали, не будет теперь в доме торчать и хозяином себя чувствовать. Какой ты хозяин? Жулик ты последний, вот кто! И прохиндей, окрутил хозяйку-то, раскисла она совсем. Закрутила она с ним еще при живом муже, она, Анфиса, кое-что замечала, да помалкивала. Кто ее спрашивает, пускай сами разбираются. Видно, муж-то узнал кое-что, да, видит бог, не от Анфисы.

Вот хозяин Леонид Петрович был человек, царствие ему небесное, земля пухом и светлая память…

Крокодил оказался гораздо меньше, чем Галя помнила. Он был потертый, выцветший, матерчатая пасть глупо ухмылялась, но все же Галина испытала какое-то забытое, теплое чувство, к ней словно вернулось детство…

Но вот чем эта мягкая игрушка может ей помочь?

Она еще раз перечитала отцовское письмо.

«Если возникнут серьезные проблемы – тебе поможет наш однофамилец, тот, который говорил по-турецки…»

Отец не стал бы этого писать просто так, не стал бы оставлять для нее это письмо в надежном месте, если бы оно не было действительно важно, очень важно.

Галина положила крокодила на стол, под лампу, и внимательно осмотрела его.

Выцветшая, потертая ткань, аккуратно сшитая ровной машинной строчкой. Однако в одном месте, возле ухмыляющейся пасти, строчка была не такой ровной. Возможно, ее в этом месте распороли, а потом снова зашили, только вручную…

Галя достала маникюрные ножницы и снова распорола ткань, запустила руку в разрез. Внутри крокодил был набит поролоновыми шариками. Галя порылась в этих шариках – и вдруг нащупала какую-то бумажку.

Вытащила ее и внимательно разглядела.

Это была заполненная от руки квитанция. В верхней ее части было напечатано: «Багетный салон «Рококо», рамы, окантовка, багетные работы». Ниже, от руки, имелась приписка, что от господина Л.П. Басманова принята некая живописная работа размером двадцать два на тридцать пять сантиметров для оформления ее в раму.

Срок стоял примерно трехмесячной давности, значит, отец отдал какую-то картину в окантовку меньше чем за месяц до своей смерти. Причем отдал ее сам, не послал шофера, охранника или еще кого-то из своих людей. Значит, он придавал этой картине очень большое значение.

Ну да, недаром же он так хитро спрятал квитанцию, недаром оставил ей зашифрованное письмо, о смысле которого не смог бы догадаться никто, кроме нее…

На квитанции был напечатан телефон и адрес багетной мастерской. Галина тут же набрала этот телефон.

Ответил ей вежливый женский голос, который, однако, сообщил, что мастерская закрывается через полчаса.

– Приходите завтра, мы работаем с десяти, без перерыва на обед!

«Обязательно приду, – сказала себя Галя, повесив трубку, – больше мне ничего не остается…»

Она походила по комнате и поняла, что просто сойдет с ума, если останется этим вечером дома. Этот дом – огромный, мрачный, угрюмый, дом, где отравили отца, где пытались убить ее саму, где мама едва не покончила с собой… нет, это даже хорошо, что дом придется продать. Она все равно не сможет в нем жить. А сейчас нужно куда-то уйти хотя бы ненадолго.

Расхаживая по комнате, она взглянула на себя в зеркало и рассмеялась. Ну, нечего обманывать саму себя, ей хочется в гости к Вафле. Там было так хорошо, спокойно, и Вафля такой милый, надежный… И Буран… Галина едва не хлопнула себя по лбу. Ведь она обещала забрать Бурана к себе! Вот и повод навестить Вафлю!

Анфиса испуганно выглянула из кухни, когда Галя с грохотом скатилась по лестнице.

– Я поздно буду! – крикнула она. – Может, вообще не приду!

Вафля, предупрежденный звонком, открыл дверь сразу же.

– Ой, Вафлечка! – Галина повисла у него на шее. – А у меня там полный багажник разного-всякого…

Вафля увидел огромную коробку с пирожными и издал рык голодного льва. Буран вертелся рядом и оглушительно лаял, Галя смеялась, так ей стало вдруг хорошо и спокойно.

На шум выглянул из двери Игорь, помог донести мешок с собачьим кормом и еще кое-какие полезные вещи, которые нужны были Вафле в клинике.

– Ну что, – спросил непосредственный Вафля, прожевав очередное, кажется третье по счету, пирожное, – как тебе там, в банке, удобно на мешках с деньгами сидеть?

Игорь привстал было, чтобы пихнуть Вафлю в бок, но не дотянулся и только головой покачал. Потом бросил быстрый взгляд на Галю и отвел глаза.

– Вот с мешками пока плоховато, – вздохнула она, – то есть мешки есть – денег нет.

– Как так? – Вафля так и застыл с открытым ртом и протянутой рукой, забыв взять очередное пирожное. – А я думал – уж чего-чего, а денег в банке навалом…

– Ох, Вафля… – теперь уже вздохнул Игорь.

Буран вклинился между стульями и положил голову Гале на колени.

– Буранчик… – Она ласково потрепала его по загривку. – Как я по тебе скучала… Вафля, ты только не подумай, что я отказываюсь, но мне просто некуда его сейчас взять. Понимаешь… дом, кажется, придется продать, и мне жить негде.

– Неужели? – Игорь насмешливо приподнял брови.

Она посмотрела на него так грустно, что он тут же разозлился на себя. Ну что он все время задирается? Видно же, что ей плохо. На лице заботы одни отражаются, глаза беспокойные, растерянные, сама бледная, никакой макияж не помогает. У него глаз наметанный. Это как картина, он посмотрит и видит, что за верхним слоем обязательно что-то есть.

– Вот если скажешь, что богатые тоже плачут, сразу встаю и ухожу! – предупредила Галина. – А Бурана потом заберу! Надоели уже твои ухмылочки!

– Эй, ребята-ребята! – забеспокоился Вафля. – Ну что вы все время ссоритесь? Ну хорошо так сидим, чай пьем…

– Расскажи, как все прошло там, у Стейница, – попросил Игорь, – если можно, конечно…

– Да какие там секреты! – вздохнула Галя. – Прошло-то все хорошо, но вот потом…

И она рассказала, что мерзавец Груздев, оказывается, занял кучу денег под акции банка и теперь бывший компаньон ее отца, между делом ставший конкурентом, требует уплаты огромного долга. И выплатить этот долг не удастся, так что придется отдать ему банк. И дом продать, и вообще все имущество.

– Так что можете меня поздравить, – закончила она, – я – нищая и бездомная. Вот так наследница! Позволила все на ветер пустить! Отец на меня надеялся…

– Ты не виновата, – тут же возмутился Вафля, – просто слишком много всего навалилось! Видано ли дело – на девчонку такое повесить! Этот Груздев – самый настоящий злодей!

– Все из-за денег, – заметил Игорь.

Галя промолчала. Сумеет ли она объяснить, что больше всего ее огорчает не потеря денег, а то, что она не смогла продолжить дело отца! Он-то в нее верил…

Они засиделись допоздна, и спала она на жесткой кушетке в той самой комнате, где провела до этого без малого две недели. Буран устроился рядом на полу и будил ее рыканьем во сне.

На следующий день, ровно в десять, Галина подъехала к торговому центру, в котором находилась багетная мастерская. Саму мастерскую она нашла не без труда – она занимала небольшое помещение между магазином итальянской сантехники и салоном по изготовлению портьер и занавесок.

Внутри, среди стендов с образцами багета и готовых картин, сидела полная, коротко стриженная женщина в вязаной кофте и читала детектив в яркой обложке. Взглянув на квитанцию, она вздохнула:

– Что же вы так долго не приходили? Ваша работа уже давно готова!

– У меня были сложные обстоятельства, – неохотно проговорила Галина. – Я заплачу сколько нужно за хранение.

– Ничего не нужно, – отмахнулась женщина и отправилась в дальний угол помещения, где были стопкой составлены возле стенки готовые работы.

– Где-то она тут должна быть… – бормотала женщина, переставляя картины. – Это не она… и это не она… ага, вот она, кажется…

Она сверила номер на квитанции с ярлычком на раме и принесла Галине завернутую в пленку картину.

– Будете смотреть?

Галина разрывалась между желанием увидеть, что же оставил ей отец, и страхом.

В конце концов, она решила потерпеть, не разворачивая, взяла картину под мышку и отправилась к своей машине.

Только дома, в своей комнате, она размотала пленку и разглядела картину, которую оставил ей отец.

Это был темный холст в позолоченной резной раме, на котором был изображен курносый подросток в пудреном парике и голубом камзоле с серебряной отделкой. На камзоле красовался старинный орден, усыпанный бриллиантами.

Лицо подростка показалось Гале знакомым.

Чтобы проверить свою догадку, она взяла с полки альбом русской портретной живописи и через несколько минут нашла в нем портрет этого же подростка. Как она и думала, это был сын несчастного, недолго правившего царя Петра Третьего и Екатерины Второй, наследник престола, будущий император всероссийский Павел Первый.

– Это, конечно, очень мило, – проговорила вслух Галина, разглядывая картину. – Однако не знаю, как эта картина поможет мне решить все мои проблемы… вряд ли она настолько дорогая, чтобы заплатить долги, которые сделал мерзавец Груздев…

Мысль эта терзала ее остатки субботнего дня и все воскресенье. В понедельник закончился аудит, и ей дали краткий предварительный отчет о делах банка.

Дела и правда были плохи. По всему получалось, что Стейниц был прав и что заплатить долги Фортинскому никак не получится. Банк был обречен. Галина по совету Альберта Францевича попросила только об отсрочке. Фортинский говорил с ней не очень любезно, от личной встречи отказался, сославшись на неотложные дела. Все ясно – ее в грош не ставит, не считает деловой женщиной и ровней себе. Однако из уважения к памяти ее отца, как подчеркнул Фортинский, он согласен подождать с взысканием долгов. Но недолго, максимум две недели.

Дома Галина еще раз перечитала письмо отца и долго разглядывала картину. Так, на первый взгляд ничего особенного, портрет давно умершего мальчика. Ах да, его же убили! Ну да, он был сумасшедший, его убили его же придворные. Заговор и все такое. Табакеркой в висок. Что-то такое рассказывала в школе учительница.

Но ей-то, Галине, какая с этой картины польза? А отец пишет – она поможет. Ну ладно, обратимся к специалисту, может быть, картина и правда очень ценная.

Она взялась уже за телефон, чтобы позвонить Стейницу, но тут же остановилась. Ведь есть же Игорь! Он искусствовед и реставратор, он точно определит, в чем дело с этой картиной. И сделает это тихо, без лишних разговоров. Галина поняла уже, что чем меньше шума, тем лучше. Не зря отец так скрывал эту картину, что-то в ней, несомненно, есть…