Волшебный компас Колумба. Неизвестный шедевр Рембрандта

Она позвонила Игорю и, услышав его голос в трубке, почувствовала, что рада. Рада с ним поговорить и еще больше будет рада с ним увидеться, чтобы отдать картину. И потом можно будет встретиться, чтобы поговорить о картине, и потом… господи, разве сейчас время об этом думать?

Она взяла себя в руки и очень сдержанно попросила Игоря исследовать картину, которая случайно попала ей в руки. Отец ею очень дорожил, вот Галя и хочет узнать о ней побольше. Игорь согласился – быстро, но говорил таким же сухим голосом.

Игорь Венедиктов осторожно вытянул гвоздики, крепившие картину к раме, вынул холст на подрамнике из рамы и поставил его на мольберт.

Для начала он осмотрел портрет при ярком свете.

Он всегда, перед тем как начать исследование картины, приглядывался к ней, как бы знакомясь, старался вызвать в себе те чувства, которые она вызывала у создавшего ее художника и у современников, которые видели эту картину сразу после ее завершения. Он верил своей интуиции, верил, что почти всегда может по этому первому ощущению отличить подлинник от фальшивки, и обычно последующие технические проверки подтверждали первое впечатление.

Вот и сейчас он внимательно, пристально разглядывал портрет.

Портрет был хорош. Лицо изображенного на нем подростка было удивительно живым, со всеми присущими ему достоинствами и недостатками. Надменный и вместе с тем трагический взгляд, подозрительная, недоверчивая складка у губ, живые, выразительные глаза, глядящие в будущее без оптимизма…

Кроме того, портрет производил впечатление старинного. На взгляд Игоря, этому портрету было не меньше двухсот лет – об этом говорил благородный оттенок красок, легкая сетка тонких кракелюров, покрывающая холст. Кроме того, была еще одна особенность, говорящая о возрасте картины. Тот художник, который писал юного наследника престола, видел его перед собой, хорошо знал его, видел его одежду, камзол тонкого сукна, его пудреный паричок.

Интуиция Игоря говорила ему, что это – подлинник.

Однако что-то все же вызывало у него сомнения.

Была в картине какая-то тревожащая его деталь, какой-то диссонанс…

Игорь смотрел на картину, потирая переносицу, пытаясь понять, что его смущает.

Потом шагнул к полке с альбомами и книгами по искусству, взял оттуда тяжелый том, быстро пролистал его, наконец нашел подходящий портрет.

На этом портрете был какой-то знатный екатерининский вельможа в роскошном, шитом золотом камзоле. С портретом на мольберте этого вельможу объединял усыпанный драгоценными камнями орден на левой стороне груди – орден Андрея Первозванного.

Игорь поочередно смотрел то на один орден, то на другой, как будто играл в детскую игру «Найди десять отличий». Но искал он всего одно отличие.

И очень скоро его нашел.

На ордене в альбоме у звезды было восемь лучей, а на портрете юного Павла – семь.

– Эврика! – воскликнул Игорь.

Хотя он и сам не знал, какой вывод сделать из своего открытия.

Портрет Павла – фальшивка?

Но если художник старательно подделывал его, если он состарил краски, навел кракелюры – неужели он не мог правильно изобразить старейший и высший орден Российской империи?

Нет, здесь кроется что-то другое… Наверное, он нарочно исказил орден, с какой-то определенной целью…

Как бы то ни было, нужно было продолжать работу над картиной.

Игорь достал скальпель, осторожно соскреб несколько крупинок краски с края холста, поместил краску в специальную реторту, добавил к ней химические реактивы. Теперь нужно было следить за цветом получившейся смеси.

Через пятнадцать минут смесь реактивов в реторте приобрела характерный голубовато-серый оттенок. Это свидетельствовало о присутствии в красках свинца невысокой степени очистки, который использовали производители до начала девятнадцатого века.

Проверив краску, Игорь перешел к холсту.

Сначала он внимательно осмотрел его изнанку, определил характер плетения, тип нитей. Затем отрезал крошечный кусочек ткани от края, загнутого за подрамник, и положил его на предметное стекло микроскопа, чтобы исследовать при большом увеличении. Наконец, сжег этот кусочек и провел химический анализ входящих в него веществ.

По всему выходило, что холст, во всяком случае, старше двухсот лет, а возможно, относится к еще более раннему периоду. В этом, впрочем, не было ничего странного – многие художники повторно использовали холсты, на которых уже была какая-то более ранняя живопись.

Впрочем, это интересно проверить…

Игорь включил специальную лампу, которую используют для исследования глубинного слоя красок, надел поляроидные очки и снова посмотрел на портрет…

И теперь он увидел под изображением юного наследника престола другую картину. Тоже портрет, но, судя по смутным, расплывчатым очертаниям, это был портрет пожилого человека в необычном головном уборе.

Игорь немного отступил от картины, еще раз внимательно посмотрел на нее… и сердце у него забилось от волнения.

Неужели это то, о чем он думает? Неужели он находится на пороге открытия, о котором мечтает каждый искусствовед?

Он снял очки, взял в руки картину, перевернул ее.

Он уже изучал изнанку холста, но теперь, после того, что он увидел в поляризованном свете, он смотрел на этот холст другими глазами. Да, несомненно, ткань старше, чем он предполагал. Она относится не к восемнадцатому, а к семнадцатому веку… более того, это, несомненно, голландский холст… неужели он прав?

И тут Игорь заметил то, что проглядел при первом осмотре изнанки портрета. В уголке, возле самого подрамника, он увидел едва заметную закорючку, сделанную обычной шариковой ручкой. Подпись. Причем подпись, хорошо ему знакомую.

Когда Игорь был еще студентом, ему часто приходилось видеть эту подпись в собственной зачетной книжке. Это была подпись его учителя по Академии художеств, старого, хорошо известного искусствоведа и реставратора Антона Платоновича Старицкого.

После окончания академии Игорь стажировался в его мастерской, участвовал в реставрации многих выдающихся картин, по результатам этой работы написал совместно с Антоном Платоновичем несколько серьезных статей. Он многому научился у Старицкого и поддерживал с ним прекрасные отношения.

В первый момент Игорь почувствовал разочарование.

Выходит, Старицкий уже держал в руках этот портрет, изучал его – а значит, он уже сделал открытие, на которое надеялся сам Игорь. Но тогда почему он не опубликовал результат этой работы? Ведь это была бы настоящая сенсация!

Игорь потянулся к телефону, набрал номер Старицкого.

Услышав хорошо знакомый голос, он проговорил:

– Здравствуйте, Антон Платонович! Это Игорь, Игорь Венедиктов…

– Игорь! – В голосе старика прозвучала искренняя радость. – Рад вас слышать! Надеюсь, у вас все благополучно?

– Более-менее… но я звоню вам вот по какому поводу… вы ведь занимались портретом Павла Первого в юности? Я заметил на изнанке этой работы вашу подпись и хотел бы спросить…

– Вот что, Игорь. – Голос Старицкого стал настороженным. – Не хотите ли вы приехать ко мне, навестить старика? Что-то давненько вы у меня не были…

– Приехать? А когда?

– В моем возрасте, Игорь, ничего нельзя откладывать. Приезжайте прямо сейчас.

Игорь понял: разговор предстоит не телефонный и очень важный.

– Хорошо, Антон Платонович! – проговорил он жизнерадостным тоном. – Если вы не возражаете, я прямо сейчас и приеду!

– Вот-вот, приезжайте! Чайку попьем! – Старицкий заметно обрадовался, что Игорь понял его с полуслова.

Прежде чем отправиться к Старицкому, Игорь снял картину с мольберта, бережно завернул в чистый холст и спрятал за шкафом. Выходя из квартиры, включил сигнализацию и запер дверь на все замки.

Если он прав, сейчас в его квартире находится целое состояние.

Антон Платонович встретил его в явном волнении.

Он запер дверь за Игорем и провел его в свой кабинет.

– Я понял, что это не телефонный разговор, – проговорил Игорь, усевшись в удобное кресло.

– Совершенно верно, – подтвердил Старицкий. – Как эта картина оказалась в ваших руках? Вам передал ее Басманов?

– Леонид Басманов умер, мне дала эту картину его дочь. Но когда я внимательно изучил ее, я понял, что под портретом Павла… впрочем, что я вам говорю, ведь вы и так уже все знаете!

– Да, под портретом Павла находится работа Рембрандта – «Старик в чалме». Эта работа принадлежала какое-то время прусскому королю, потом она пропала и считалась безвозвратно утерянной.

Несколько лет назад Леонид Басманов купил у интеллигентной старушки, наследницы старинного рода Мелидовых, портрет императора Павла Первого в юности. Портрет хранился в их семье на протяжении многих поколений, старушка была последней в роду. Когда-то она хотела передать этот портрет в Эрмитаж, но хранитель, с которым она разговаривала, заявил, что портрет – новодел, не имеет художественной и исторической ценности. Старушка обиделась и в конце концов продала картину Басманову. Сама она вскоре умерла. А Басманов попросил меня провести ее атрибуцию.

Вот тогда-то я и обнаружил под живописью восемнадцатого века другую, более раннюю, провел необходимые исследования и сделал вывод, что под портретом Павла скрыта работа Рембрандта. Вывод, конечно, не окончательный, для его подтверждения нужно снять верхний слой, изучить холст современными методами… ну, что я вам говорю, вы все это прекрасно понимаете.

– Почему же вы не продолжили исследования и не опубликовали результаты? – удивленно спросил Игорь.

– Такова была воля владельца картины. Басманов очень хорошо заплатил мне за работу, но попросил держать ее результаты в тайне, до тех пор, пока он сам или его наследники не разрешат их обнародовать. У него были для этого какие-то очень серьезные причины.

– Да, достаточно серьезные… – протянул Игорь, – но теперь, я думаю, ситуация изменилась.

Галина попросила о встрече председателя совета директоров «Гамма-банка» Николая Васильевича Бондаренко.

Бондаренко, один из богатейших людей в городе, известный меценат и филантроп, принял ее почти сразу.

– Я хорошо знал вашего отца, – сказал он, когда Галина вошла в его кабинет и села в удобное кресло. – Леонид был опытным бизнесменом и достойным человеком. Примите мои искренние соболезнования в связи с его смертью…

– Спасибо. Но как вы понимаете, Николай Васильевич, я пришла к вам по делу. После смерти отца я должна была принять руководство банком, такова была его воля. Но преступная деятельность нашего управляющего Груздева привела к тому, что банк находится на грани банкротства…

– Да, я знаю о вашей ситуации, – кивнул Бондаренко.

– Буду с вами честной: мне не к кому обратиться, кроме вас. Я хочу просить у вас кредит, чтобы расплатиться по долгам, которые сделал Груздев и из-за которых я могу потерять банк. Мне очень не хотелось бы, чтобы дело всей жизни отца пропало…

– О какой сумме идет речь?

– О тридцати миллионах долларов. Банк работает хорошо, если мне удастся расплатиться с этими долгами и продержаться год, я смогу выплатить вам кредит. В крайнем случае, выпущу дополнительный пакет акций. Если банк будет на подъеме, их можно будет продать по хорошей цене, а если выпустить их сейчас, когда мы на грани банкротства, это только еще больше усугубит ситуацию…

– Я вас понимаю… – осторожно проговорил банкир. – Я понимаю и уважаю ваши намерения. Но, к сожалению, ничего не могу сделать. Вы ведь, Галина Леонидовна, знаете законы банковского бизнеса: кредиты предоставляются только под соответствующее обеспечение. Причем – под вполне ликвидное обеспечение…

– Вы не могли бы предоставить кредит под залог части акций моего банка? – спросила Галина без особой надежды.

– Нет, к сожалению. – Бондаренко развел руками. – Я еще раз повторяю – обеспечение должно быть ликвидным, а акции банка, находящегося на грани банкротства, таковыми не являются. Даже если я своей властью решу выдать вам кредит под такое обеспечение, мое решение опротестуют остальные акционеры, перед которыми я обязан отчитываться. И они будут правы. Если сведения о таком слабом обеспечении кредита просочатся за пределы моего банка, наши акции значительно упадут, а доверие к банку будет подорвано. Может наступить так называемый маржин-колл, и котировки нашего банка обвалятся…

– Я понимаю, – вздохнула Галина. – А что, если я предложу вам другое, безусловно, ликвидное обеспечение?

– Какое? – с интересом спросил Бондаренко.

– Что, если в качестве обеспечения кредита я предложу вам картину Рембрандта?

– Картину Рембрандта? – На лице Бондаренко возникло выражение недоверчивого интереса. – Какую именно картину? Вы знаете, Галина Леонидовна, я слежу за рынком произведений искусства и не слышал, чтобы в данный момент в частных руках находилась какая-то картина Рембрандта, предназначенная для продажи…

– Тем не менее я могу предложить вам «Старика в чалме» – картину, которая принадлежала прусскому королю, а в середине восемнадцатого века исчезла и считалась утерянной.

– Я слышал об этой картине. – Бондаренко посерьезнел. – У вас есть серьезные доказательства ее подлинности?

– Безусловно, – кивнула Галина, – атрибуцию провели искусствоведы Старицкий и Венедиктов.

– Антона Платоновича Старицкого я хорошо знаю. Если он подтвердил подлинность картины – можно в ней не сомневаться.

Он ненадолго задумался.

– Что ж, такая картина может стоить не менее пятидесяти миллионов… под нее я могу с чистой совестью выплатить вам тридцать миллионов кредита. А вот что, Галина Леонидовна, – в голосе банкира зазвучали вкрадчивые и мечтательные нотки. – Не хотите ли вы продать мне «Старика в чалме»? Это разом решило бы ваши проблемы!

– Пока я к этому не готова. – Галина улыбнулась. – Ведь эту картину я получила от отца… значит, мы договорились? Вы… то есть ваш банк… вы дадите мне кредит?

– Несомненно. – Бондаренко улыбнулся. – Под такое обеспечение – почту за честь!

– Ну вот. – Галина открыла дверцу фургона, и Буран одним прыжком вырвался наружу.

Мигом обежав участок, он пришел в восторг от его размеров, растоптал свежевскопанную клумбу, облаял ворону, сидевшую на сосне, и едва не схватил за хвост зазевавшуюся белку.

Галя с Игорем наблюдали за ним со смехом. Буран никак не влез бы в ее машину, поэтому Вафля вызвался привезти его сам в своем фургоне. Однако как раз перед отъездом в клинику доставили здорово покусанного ротвейлера, так что Вафля занялся своим неотложным делом, а Бурана привез Игорь.

– Пускай побегает напоследок, – вздохнула Галя, – скоро отсюда переедем, дом выставляю на продажу. Только кто его купит, махину такую… мрачный, угрюмый, да еще стоит на отшибе…

– А ты куда, в город?

– Да нет, сняла дом в коттеджном поселке поближе к городу, чтобы не так уединенно. В городе с собакой гулять негде…

На крыльцо вышла Анфиса и едва не выронила из рук миску.

– Господи, Буран вернулся! Буранчик, я тебе сейчас котлетку или косточку мозговую…

– Вот кто мне собаку избалует! – усмехнулась Галя. – Только Анфису с собой возьму, больше никого не нужно, дом небольшой. Охрана общая, участок маленький…

– Как там, взяли у тебя картину в залог? – полюбопытствовал Игорь.

– Еще бы не взяли! И видел бы ты лицо Фортинского, когда я сказала ему, что деньги переведу незамедлительно! Он-то губу раскатал, сам лично приехал для последнего разговора. Хотел все по местам расставить – дескать, банк теперь мой, а ты пошла вон! Но не вышло…

– Ладно, поеду я… – Игорь отвернулся, чтобы скрыть охватившее его чувство утраты. – Вдруг Вафле фургон понадобится.

– Послушай, – Галя тронула его за рукав, – ты передай Вафле, если он захочет Бурана повидать, пускай заезжает. Я, как обустроюсь, позвоню. И сам тоже приезжай…