Великая Армия, поверженная изменой и предательством [К итогам участия России в 1-й мировой войне]

Пока формировался этот комитет, в Таврическом дворце собрались общественные деятели, рабочие и солдаты, и по требованию большинства был образован Совет рабочих и солдатских депутатов, который сразу взял на себя заботу о нуждах солдат и рабочих, напрямую обратившись к населению города для оказания им помощи. В состав образованного исполкома были введены по одному представителю от заводов и фабрик, а от воинских коллективов — по одному от каждой роты. К исходу дня Совет рабочих имел сильную поддержку рабочих коллективов заводов и фабрик и воинских частей.

Течение событий в революцию подобно бурному весеннему потоку, от которого не знаешь, какой ждать от него беды и как он поведет себя завтра; так и события в Петрограде развивались настолько быстро и непознаваемо, что за ними не поспевали сами участники. Стало очевидно, что одним манифестом о правительстве доверия — волнения в столице и стране не остановить, и что если Временный комитет хотел удержаться у власти, то он должен был найти новые лозунги, чтобы оставаться на гребне событий. В ночь на 28 февраля члены Временного комитета Государственной думы пришли к убеждению, что для установления государственного и общественного порядка необходимо «создать новое правительство, соответствующее желаниям населения и могущее пользоваться его доверием»[477].

Состав Временного правительства долго не обсуждался — он был заранее известен лидерам думских фракций. В середине декабря 1916 года в Москве состоялась представительная встреча лидеров Земского и Городского союзов, Военно-промышленного комитета и членов «Прогрессивного блока», с участием крупной буржуазии и промышленников, на которой обсуждались возможные сценарии развития политической обстановки в России и что делать, если произойдет «какое-либо крушение, какой-нибудь переворот, и как устроить, чтобы страна немедленно получила власть, которую ей нужно»[478]. Тогда же было определено регентство великого князя Михаила Александровича при наследовании престола несовершеннолетним сыном Николая II Алексеем[479]. В этих предварительных переговорах был намечен состав правительства, который был объявлен в ночь на 2 марта Временным комитетом Государственной думы. Председателем правительства назначался князь Георгий Львов, и он одновременно занял пост министра внутренних дел.

Взлет этого человека был не случаен. Он был представителем национальной буржуазии и крупных промышленных кругов и показал себя умелым выразителем их интересов в ходе мобилизации экономики страны на нужды войны. С ним связывали возможность доведения войны до победного конца, в его лице видели и второго Столыпина, способного усмирить волнения и беспорядки в России. Остальные посты в правительстве заняли: министр иностранных дел — П. Н. Милюков (кадет), Военный и морской — А. И. Гучков (октябрист), путей сообщения — Н. В. Некрасов (кадет), торговли и промышленности — А. И. Коновалов(прогрессист), финансов — М. И. Терещенко (внепартийный), просвещения — А. А. Мануйлов (кадет), земледелия — А. И. Шингарев (кадет), юстиции — А. Ф. Керенский (трудовик, с марта — эсер), обер-прокурор Синода — В. Н. Львов (центр), государственный контролер — И. В. Годнев (октябрист)[480]. В правительстве большинство министерских постов принадлежало членам конституционно-демократической партии, к которой примыкал и председатель правительства князь Львов, и все они являлись представителями Москвы и глубинных центров России, откуда всегда черпалась сила русского народа. В русском обществе повсеместно не было доверия к петербургской знати, особенно к ее высшим слоям, которых обвиняли в «потере всякого национального чувства, в желании поражения, в подготовке к измене»[481].

Рассмотрев состав Временного правительства, участники совещания невольно обратились к форме правления в стране и как ее выстроить с учетом существующих монархических традиций в России. После долгих споров было решено оставить в России монархию, но непременно потребовать отречения Николая от престола.

Эту идею поддержал и приехавший под утро в думу Гучков, объезжавший всю ночь полки и вокзалы для принятия мер по обороне города и его пригородов. Он был в крайнем возбуждении от увиденного и взволнован гибелью ехавшего с ним в автомобиле князя Вяземского, убитого выстрелами распоясавшихся солдат. Он настаивал на принятии решительных мер по наведению порядка в Петербурге и считал необходимым, для спасения династии, потребовать отречения Николая II от престола. Гучков говорил: «Надо дать России нового монарха, с которым примирился бы народ», — и он сам предлагал собравшимся послать его к государю с требованием отречения его в пользу наследника[482].

В момент падения старого правительства и образования Временного комитета Государственной думы вся остальная Россия, кроме Петрограда, жила еще, ничего не зная о перевороте.

В Москве переворот произошел без единого выстрела. К концу дня 1 марта не было ни одной воинской части, не присоединившейся к Временному правительству. Охранные и сыскные отделы были разгромлены или подожжены, а количество арестованных полицейских и жандармов превышало 1000 человек. Быстро был организован общегородской комитет, численностью 150 человек, куда вошли представители демократических и общественных организаций. В городе был полный порядок, выходили все газеты, политические заключенные были освобождены[483]. Губернские управы по всей России жили в ожидании своей судьбы, и их никто не тревожил, за исключением Твери, где губернатором был Бюнтинг — незаконнорожденный сын прусского короля Вильгельма I. Его ненавидели за проявления жестокости, и он был убит при оказании сопротивления восставшими жителями города.[484] Курский губернатор при первых известиях о перевороте сбежал, орловский — попытался противодействовать, но был быстро смещен, пензенский — занял примирительную позицию между обществом, горячо сочувствовавшим перевороту, и начальником жандармского управления, желавшим применять жестокие меры, предписанные Протопоповым. Тогда, не доверяя губернаторам, Родзянко напрямую обратился к городским головам и председателям земских управ с требованием, чтобы они становились центрами переворота и брали власть на местах в свои руки[485].

По всей России, с востока на запад, и севера на юг, подобно крупному пожару в тайге, с большой скоростью пронеслась волна смещения и изгнания чиновников старой власти с насиженных мест, ненавидимых в обществе и презираемых людьми за их безразличие к нуждам и запросам простых людей. Горели дворцы и усадьбы, возведенные на украденные у народа средства, рушились судьбы взяточников и казнокрадов, и им никто не сочувствовал. Новая власть быстро утверждала себя без войск и без полиции — так сильно и долго народ ожидал перемен, и он их дождался.

В этот тревожный для страны час мысли новой зарождающейся власти были обращены к армии. Петроградский гарнизон был на стороне Временного правительства, но как поведет себя воюющая армия — никто не мог предсказать. Но сама армия, без поддержки правительства и народа, становится хрупким и податливым организмом, и в политических распрях она может стать большой опасностью для общества, и вдвойне опасной, если в ней появляются генералы с бонапартистским уклоном. Генерал Алексеев более двух лет возглавлял воюющую армию против армий Центральных держав, и в широких кругах русской общественности он снискал себе славу военного труженика рядом с бездействующим Верховным главнокомандующим Николаем II, который был тяжелой обузой для войск и штабов. Находясь в отпуске по болезни, Алексеев имел несколько встреч с князем Львовым, Родзянко, Гучковым и Милюковым и их представителями, с политическими взглядами которых он во многом был согласен. План заговора по отречению Николая II от власти генералом Алексеевым с видными представителями Прогрессивного блока был окончательно согласован, и, прервав отпуск, Алексеев прибыл в Ставку за три дня до прибытия туда царя. Военные заговорщики решили избрать местом низвержения императора от власти город Псков, где размещался штаб Северного фронта, и где командующий фронтом Рузский и его начальник штаба Данилов согласились быть исполнителями задуманного.

В Ставке до 28 февраля сохранялось относительное спокойствие. Министр императорского двора генерал-адъютант граф Фредерикс и дворцовый комендант Свиты Его Величества генерал Воейков были главными заговорщиками в Ставке, и все события, происходящие в Петрограде, они докладывали царю в благожелательном тоне и в том ключе, который ими был намечен и согласован по времени с заговорщиками в столице империи. Они знакомили Николая II с телеграммами Голицына, Родзянко и Беляева, давая им свою оценку, смягчая их и до поры до времени скрывая угрозу переворота, в котором они же сами и участвовали.

Когда события в столице подошли к роковой черте — там не существовало уже правительства, а влияние императрицы и поддерживавших ее лиц на происходящие процессы было парализовано, — то по настоянию генерала Алексеева в Ставке под председательством царя состоялось экстренное совещание, на котором обсуждалась вся информация, полученная из Петрограда, и план возможных действий. Алексеев высказался за принятие рекомендаций великого князя Михаила Александровича и Родзянко, Фредерикс загадочно отмалчивался, а царь, при поддержке генерала Воейкова, настаивал на принятии репрессивных мер против восставших.

Поздно вечером этого же дня царь склонил болтавшегося без серьезного дела в Ставке генерал-адъютанта Иванова Н. И. возглавить карательные силы, выделявшиеся Ставкой для подавления революции в столице империи, и одновременно назначил его командующим Петроградским военным округом, наделив его чрезвычайными полномочиями. В сопровождении Георгиевского батальона, составлявшего костяк охраны царя, он должен был немедленно выехать в Царское Село, и туда же распоряжением Ставки направлялись с Северного и Западного фронтов по два пехотных и по два кавалерийских полка и по одной пулеметной команде. Их должны были усилить еще три полка с Юго-Западного фронта. Днем 28 февраля было решено, что государь 1 марта отправится в Царское Село для переговоров с председателем Государственной думы Родзянко относительно уступок, которые требовала дума, хотя Алексеев советовал царю воздержаться от этой поездки и до выяснения полной обстановки в Петрограде оставаться в Ставке.

Когда настала ночь, император простился со всеми и ушел к себе отдыхать. Как всегда, вслед за царем ушел отдыхать и Алексеев. Ничего не предвещало грозы. Стартовый выстрел началу осуществления планов заговора сделал военный министр Беляев, от имени которого в Ставку на исходе ночи пришла тревожная телеграмма, которая должна была поднять царя с постели и заставить его срочно выехать в Петроград. Телеграмма была короткой: «В Царском Селе неспокойно, опасность угрожает императрице»[486]. Это был сигнал министру императорского двора и военному коменданту приступить к выполнению целей заговора по отречению императора от престола. В спальню к императору прошли Фредерикс и Воейков, и, выйдя от него, дворцовый комендант объявил генерал-квартирмейстеру Ставки Лукомскому, что отъезд в Царское Село его величества назначен безотлагательно, в ту же ночь.

Прямое, кратчайшее расстояние от Могилева до Царского Села по Московско-Виндаво-Рыбинской дороге — 759 верст. Царские поезда всегда следовали по этому самому короткому маршруту, но на этот раз дворцовый комендант Воейков его изменил, удлинив его на 200 км, приблизив маршрут по направлению к Пскову.

Когда поезд императора подошел к станции Малая Вишера, царю сообщили, что следующая большая станция Любань занята революционными войсками, и дальнейшее продвижение поезда небезопасно. Это была ложь. Маршрут следования императора охранял на всем его пути императорский железнодорожный полк, которым командовал генерал Цабель, посвященный в цели заговора. Императорская свита подталкивала царя направиться в сторону Пскова, где у них был сговор с главнокомандующим Северным фронтом Рузским. Два поезда направились на запад[487], а через несколько часов по направлению в Царское Село проследовал эшелон генерала Иванова, а вслед за ним и эшелоны с войсками для подавления восстания в Петрограде.

Вечером 1 марта в 7 часов 5 минут поезд императора подошел к станции Псков, куда за час до этого прибыл другой литерный эшелон, где находились офицеры свиты и охрана императора численностью до батальона. Обычно это делалось для того, чтобы до подхода императорского поезда сделать все приготовления для встречи императора и усилить его охрану, если в этом была необходимость. На этот раз все происходило не так. Было совсем темно. На платформе, при подходе императорского поезда, не было заметно признаков жизни, и она вся была огорожена высоким проволочным забором. Никакой встречи не было, и вся многочисленная свита царя молчаливо ждала развязки, не исполняя своих прямых обязанностей. Через несколько минут появился главнокомандующий Северным фронтом генерал-адъютант Рузский, с суровым и молчаливым лицом, за которым следовали генералы Данилов и Савич. Генерал передал Воейкову телеграмму от Родзянко, в которой тот сообщал, что по изменившимся обстоятельствам он на встречу с Николаем приехать не может. Новость была плохая, так как она отрезала возможные пути соглашения царя с образовавшейся властью в столице империи и отдавала судьбу царя в руки генералов.

Император хорошо знал этих генералов, более того, он сам прокладывал им дорогу во власть. Рузский был замечен окружением царя еще в Русско-японскую войну, а с началом Великой войны его ставят на самые высокие военные и гражданские посты как одного из верных исполнителей воли немецкой партии при царском дворе. В Галицийской битве командующий 3 армией генерал Рузский, не считаясь с приказом главнокомандующего фронтом генерала Иванова, сорвал успешные действия русских войск на Томашевском и Люблинском направлениях и устремился со своей армией к Львову, занятие которого не вызывалось военной необходимостью[488]. За проявленное самовольство главком Иванов добивался отстранения Рузского от должности и расследования его действий в Галицийской операции, но придворные круги поступили иначе. За занятие Львова ему была создана популярность в общественных кругах, а министр императорского двора граф Фредерикс наградил его сразу двумя орденами Святого Георгия, 4-й и 3-й степени. Вслед за этими наградами и почестями генерал Рузский назначается главнокомандующим армиями Северо-Западного фронта, и ему присваивается звание генерал-адъютанта — высшее воинское звание, устанавливаемое для лиц, состоящих при особе императора. В зимней кампании 1916 года Рузский виновен в катастрофе 10-й армии в Августовских лесах, проведенной по сценарию гибели армии Самсонова в начале войны. Но, вместо положенной ответственности за упущения и провалы в управлении войсками, генерала назначают членом Государственного совета — неслыханное повышение для военного человека — и одновременно назначают членом высшего военного совета, с возложением на него функций государственного контроля за армией. Он был номинальным главнокомандующим Северным фронтом, прикрывающим пути на Петроград, и появлялся в нем тогда, когда нужно было приостановить спланированные без его разрешения наступательные операции против немецких войск[489]. Северный фронт всю войну бездействовал, занимая пассивную оборонительную позицию против небольших немецких сил, оставленных Германией на Восточном фронте. В помощь генералу Рузскому, в преддверии выполнения планов свержения императора от престола, к нему был назначен начальником штаба генерал Ю. Н. Данилов, с душой изменника и проходимца по жизни. Это тот Данилов, который, находясь в должности генерал-квартирмейстера Генерального штаба, был главным разработчиком стратегически неверного плана подготовки к войне, когда, вопреки очевидным фактам, главным противником России признавалась Австро-Венгрия, а не Германия. Он же был председателем комиссии, разработавшей план уничтожения крепостей на западе России, одобренный Сухомлиновым и царем. С началом Великой войны генерал Данилов был назначен генерал-квартирмейстером Ставки, и посол Франции Палеолог сообщал императорской семье, что Данилов является агентом германской разведки. Вскоре и русская контрразведка нашла подтверждение этому, и она требовала предать его суду. Царь поручил расследовать дело Данилова дворцовому коменданту генералу Воейкову, одному из влиятельных лиц в окружении императора, служившему Германии так же преданно, как и Данилов. Дело об измене Данилова царской четой было закрыто, и Николай II ответил жене: «Что касается Данилова, то я думаю, что мысль о том, будто он шпион, не стоит выеденного яйца. Я тоже знаю, что его не любят, даже ненавидят в армии, начиная от Иванова и кончая последним офицером»[490]. Сейчас эти два генерала, вместе с министром императорского двора и дворцовым комендантом, должны были выполнить цели заговора — заставить Николая II отречься от престола в пользу своего сына Алексея при регентстве великого князя Михаила Александровича. Император, заметив небрежение к себе со стороны военных, назначил Рузскому встречу на 9 часов вечера, и тот в установленное время сообщил Николаю II, что весь гарнизон Петрограда и Царского Села перешел на сторону революции и что восставших поддерживают знаменитые гвардейские полки, и гвардейский морской экипаж с великим князем Кириллом во главе, и собственный Его Величества конвой императора, остававшийся в Петрограде[491].

Поведение Рузского и его начальника штаба Данилова, не разрешавшего Николаю связаться по телефону с Петроградом и Ставкой, чтобы самому узнать подробнее положение дел, добавило царю тревоги за жизнь семьи. Несколько часов Рузский склонял императора даровать стране «ответственное министерство» и поручить составить его по усмотрению председателя Государственной думы Родзянко[492]. Император возражал, доказывая, что он из-за клятвы перед Богом не может предоставить управление страной случайным людям, которые не выведут Россию из кризиса, а больше навредят ей. Рузский, в привычной для него манере военачальника, доказывал царю необходимость пойти на уступки, которые были поддержаны принесенной телеграммой генерала Алексеева, которая четко определяла поведение царя на ближайшее время. Содержание ее было емким и понятным. Она гласила:

«Его Императорскому Величеству. Ежеминутно растущая опасность распространения анархии по всей стране, дальнейшего разложения армии и невозможность продолжения войны при создавшейся обстановке настоятельно требуют немедленного издания высочайшего акта, который мог бы еще успокоить умы, что возможно только путем призвания ответственного министерства и поручения составления его председателю Государственной думы. Поступающие сведения дают основание надеяться на то, что думские деятели, руководимые Родзянко, еще могут остановить всеобщий беспорядок, и что работа с ними может наладиться. Но потеря времени уменьшает последние шансы на сохранение и восстановление порядка и способствует захвату власти крайними левыми элементами. Ввиду этого усердно умоляю Ваше Императорское Величество решиться на немедленное опубликование из Ставки нижеследующего манифеста:

„Объявляем всем нашим верным подданным. Грозный и жестокий враг собирает последние силы для борьбы с нашей Родиной. Близок решительный час. Судьба России, честь нашей геройской армии, благополучие народа, все будущее дорогого нашего Отечества требуют доведения войны во что бы то ни стало до победного конца. Стремясь сильнее сплотить все народные силы для скорейшего достижения победы, я признал необходимым призвать ответственное перед народными представителями министерство, возложив образование его из лиц, пользующихся доверием всей России, на председателя Государственной думы Родзянко. Надеюсь, что все верные сыны России, тесно объединившись вокруг престола и народного представительства, дружно помогут нашей доблестной армии завершить ее великий подвиг“.

Во имя нашей Родины призываю всех русских людей к исполнению своего святого долга перед ней, чтобы вновь доказать, что Россия столь же несокрушима, как и всегда, и что никакие козни врагов не одолеют ее.

Да поможет Вам Господь Бог.

Генерал-адъютант Алексеев»[493].

Содержание манифеста привело монарха в глубокую задумчивость, выйдя из которой, он написал текст телеграммы на имя Родзянко, совпадающий по содержанию и смыслу с манифестом, подготовленным Ставкой. Но в ней недоставало слов об ответственном министерстве перед думой, и Рузский попросил царя исправить ее содержание, находя в этом главный смысл. Отправив генерала Данилова в штаб для передачи содержания телеграммы в Петроград, Рузский сумел убедить монарха приостановить репрессивные меры против революции и отменить задачи, поставленные генералу Иванову и войскам. Николай II согласился и на эту меру, и в первом часу ночи 2 марта в Царское Село на имя Иванова была послана телеграмма, в которой царь останавливал применение силы до его прибытия в столицу империи.

Ночь в Пскове развела на время всех участников этих трагических обстоятельств, наполнив их трудными заботами дня и размышлениями, и заставлявших каждого думать о том, как может дальше развиваться ход этих переменчивых и тревожных событий, вызванных революцией, и как ответить на них, если худшие предчувствия сбудутся. Николай долго не ложился спать. Было около пяти часов утра, когда он распорядился отправить в Ставку следующую телеграмму на имя Алексеева: «Можно объявить представленный манифест, пометив его Псковом. Николай»[494].

Но этот манифест уже был не нужен, события с опережающей быстротой, по воле восставшего народа, требовали отречения царя, если дума и созданный ею Временный комитет хотели удержать власть за собой. Об этом сказал Родзянко генералу Рузскому в телефонном разговоре, который состоялся у них в середине ночи 2 марта: «Произошла одна из страшнейших революций, сломить которую будет не так-то легко. В течение двух с половиной лет я постоянно при каждом моем всеподданнейшем докладе предупреждал императора о надвигающейся угрозе, если не будут немедленно сделаны уступки, которые могли бы удовлетворить страну… Я сам вишу на волоске, и власть уходит из моих рук. Анархия достигла таких размеров, что я вынужден сегодня ночью назначить Временное правительство. К сожалению, манифест опоздал, его надо было издать после моей первой телеграммы немедленно, о чем я настоятельно просил государя. Время упущено, и возврата нет»[495]. Такого же мнения придерживался в Ставке и генерал Алексеев, сообщивший рано утром 2 марта Родзянко, что армия стоит за отречение императора от престола. Чтобы прибавить вес своим аргументам, Алексеев обратился ко всем главнокомандующим фронтами, чтобы они высказали свое мнение относительно пребывания Николая на троне и предложили пути выхода из кризиса, так как «династический вопрос поставлен ребром»[496]. В этой телеграмме он подчеркивал свое мнение, что «обстановка, по-видимому, не допускает иного решения». Этот вывод Алексеев мотивировал необходимостью «продолжать до конца борьбу с внешним врагом, спасти независимость России и судьбу династии»[497]. К двум часам дня Алексеев имел уже нужные ответы от всех главнокомандующих фронтами. Судьба императора была предрешена. В Ставке тут же был составлен текст отречения, который Алексеев направил генералу Рузскому вместе с телеграммами других главнокомандующих фронтами. После завтрака Рузский снова пришел к царю и положил ему на стол семь телеграмм: от великого князя Николая Николаевича, который коленопреклоненно молил царя отречься от престола и передать его наследнику при регентстве великого князя Михаила Александровича, от Алексеева, Сахарова, Брусилова, Эверта, Непенина и — заявление Рузского — о том же; среди телеграмм лежал и подготовленный Алексеевым манифест об отречении[498]. Несколько часов император не давал ответа, пытаясь найти выход. Его не было. Генералы принуждали его к отречению, этого добивалась от него и свита. Десятки его генерал-адъютантов, флигель-адъютантов и батальон охраны не подавал признаков жизни — все они были в сговоре. Защищать царя было некому. В скрытой угрозе Рузского и Данилова отправить непокорного Николая к брату Вильгельму II прямо под парами своего паровоза была горькая истина: позиции немецких войск находились в двухстах километрах от штаба Северного фронта. Впервые в жизни император остался без советников, и в этот период он проявил свои лучшие качества, открыв которые в себе раньше, он мог бы стать хорошим государем. Все свое царствование он не хотел понимать положение дел таким, каким оно было в действительности, как не делал ни одного осознанного и самостоятельного шага, чтобы совершенно не отдаться в руки тех, кого сам поставил у власти. Знаменитое выражение Распутина, что у него «внутри недостает», сейчас оборачивалось в Николае в решимость и такую последовательность действий и мысли, что они вызвали удивление и уважение к нему тех лиц, кто сейчас решали его судьбу. Первым решением царя был естественный и законный путь передать власть наследнику, 13-летнему сыну Алексею, при регентстве великого князя Михаила Александровича. Вначале Николай так и поступил, и это укладывалось в цели участников заговора. Форма отречения, подготовленная Алексеевым и доставленная из Ставки, была готова, и Николай подписал ее в 3 часа пополудни 2 марта. Престол переходил от отца к сыну, как и предписывал закон. Будущий царь Алексей был мал, и решение всех дел в империи легло бы на плечи младшего брата царя, Михаила, которого прусско-немецкая партия при дворе собиралась использовать в своих интересах. Михаил не обладал ни популярностью в глазах масс, ни репутацией сильного волей человека. Правда, его имя оказалось незапятнанно, и он оказался непричастным ко всем темным сторонам скандальной хроники Распутина, напротив; одно время он даже был в оппозиции тому кругу людей, что окружали «старца»[499]. Но и вокруг Михаила в тревожные месяцы неустройств в стране и поиска вождя не было сплочения государственно обеспокоенных людей, которые бы его поддержали и сплотились во имя высших интересов империи. Он оставался незаметным и чуждым властолюбию и деспотическим замашкам. Устоявшееся мнение, что из него бы «ничего не вышло»[500], отражало время кризиса власти в России, где после гибели Столыпина и отстранения Коковцова в правительство и во все другие структуры управления проникли карьеристы и авантюристы, приспособленцы и негодяи. Для большинства из них власть стала средством обогащения и мимолетного удовлетворения властолюбивых потребностей, за которым они не видели будущего: ни своего, ни своих детей и внуков. В любом обществе такие люди опасны, и власть должна ограждать себя от них бесчисленными барьерами общественной и государственной мудрости и прозорливости.

Императора беспокоила судьба сына Алексея, который, помимо неизлечимой болезни гемофилии, обладал сильным и упрямым характером. Его невозможно было сбить с задуманной мысли и дела, как невозможно было изменить в нем и мнение о человеке, о котором он сделал свой вывод. Болезнь сына тревожила отца, но еще больше его тревожил упрямый характер наследника. В том окружении, в котором оставлял ему престол Николай, умели расправляться с неуживчивыми и неугодными людьми. Пример Столыпина не давал никаких иллюзий относительно способа устранения таких людей, и Николай испытывал чудовищный страх за судьбу сына. Царь пригласил к себе доктора Федорова и попросил его дать прогноз относительно продолжительности жизни и возможного царствования Алексея. Врач не скрывал всех опасностей неизлечимой болезни, но привел примеры, когда носители этой болезни доживают до пожилого возраста. Но врач задел тревожную мысль, витавшую в глубинах души Николая, о том, что, лишившись трона, он «будет почти наверняка выслан с императрицей из России. Если это произойдет, новое правительство никогда не разрешит своему государю учиться за границей вблизи его родителей. Даже если всей семьей разрешат остаться в России, воспитание Алексея будет наверняка передано в другие руки»[501]. Николай понимал, что доктор говорит ему не свои мысли, а пересказывает идею заговорщиков относительно судьбы Алексея. Именно в эти руки Николай больше всего боялся отдать своего сына. Советоваться больше было не с кем — свита бездействовала и молчаливо ждала окончания трагического спектакля, затеянного окружением Николая для отрешения его от власти. Сотни генералов и офицеров, входящих в его свиту, вместе с батальоном охраны были такими же пленниками армии, как и сам царь, и, скованные страхом наказания находящихся в их рядах влиятельных людей, они послушно выполняли их волю. Николая поражало поведение дворцового коменданта генерала Воейкова и министра императорского двора графа Фредерикса, согласованно действовавших с командованием Северного фронта и покорно выполнявших приказы генералов Рузского и Данилова, что разительно отличалось от всей их предыдущей деятельности.

Генерал Воейков все время поддерживал себя в фальшивом и напускном веселом настроении, разительно бросавшимся всем в глаза. Его психика не справлялась с порученным ему прусской разведкой делом — помогать отстранять Николая от власти, оберегать которую он по своему долгу был обязан. Видимо, только угроза неминуемой смерти заставила его изменить своему монарху и своему Отечеству, потому что иного смысла найти ему оправдания в измене не могло существовать в природе. Его тесть, министр императорского двора и уделов, граф, генерал-адъютант Фредерикс, пытался подражать в веселости Воейкову, но преклонный возраст и старость побуждали его совершать причудливые и непонятные поступки, когда он, чтобы скрыть свою измену от царя, одевал мундир с портретами трех императоров в бриллиантовой оправе и выходил на перрон вокзала, словно издеваясь над своей совестью и долгом и мучая себя былыми воспоминаниями, в которых он находил для себя отраду. Его ждал скорый удар судьбы. Гучков, приехавший в Псков, сказал при встрече Фредериксу, что его дворец в Петрограде ограблен и сожжен, а судьба его жены неизвестна.

Находясь в тревожных раздумьях о мучительном выходе из тупика, в который он сам себя загнал, и в ожидании приезда делегатов из Временного комитета Государственной думы, император изменил свое первоначальное решение и заготовил свой проект отречения от престола, содержанием которого он ни с кем не поделился. В 9 часов вечера в Псков прибыли уполномоченные представители Временного комитета Государственной думы Гучков и Шульгин, в чьи обязанности входило принять от императора акты отречения от престола и назначения на пост председателя Временного правительства князя Львова и Верховным главнокомандующим — великого князя Николая Николаевича. Их встретил один из офицеров свиты императора и провел их в вагон для совещаний, так как других ответственных лиц рядом с царем не оказалось, а Рузский отсутствовал по делам фронта. Через короткий промежуток времени в вагон вошел Николай II, поздоровался со всеми за руку и, пройдя в середину вагона, сел за маленький столик, приглашая остальных последовать его примеру. Те, кто знал царя, заметили в нем сразу разительную перемену. Он был сосредоточен и собран, и ни один мускул не передавал его внутреннего состояния. Царь был похож на льва, случайно попавшего в клетку, с силой и возможностями которого приходилось всем считаться. Напряжены были больше гости, чем сам царь. Наверное, в императоре проснулась вековая гордость династии Романовых, которая за свою многовековую судьбу знала немало примеров стойкости и мужества, пред которой преклонялись недруги и враги. К тому же царь был одет в простой серый френч без императорских отличий и вензелей, что только подчеркивало в нем готовность к испытаниям выпавшей на него судьбы. Гучков, подойдя к столу и положив на него свою руку, волнуясь и не глядя на царя, сказал Николаю, что Россия под его правлением заведена в бездну, и единственным выходом спасти страну от окончательного развала должно стать его отречение от престола[502]. От имени Временного комитета Государственной думы Гучков сообщил молчавшему Николаю, что Петербург уже всецело в руках новой власти, и попытки армии изменить ход событий ни к чему не приведут, так как всякая воинская часть перейдет на их сторону. Рузский, присоединившийся в это время к участникам этого важного диалога, при этих словах вмешался в речь Гучкова и подчеркнул готовность армии подчиняться приказам только новой власти. «Поэтому, — завершил свою речь Гучков, — всякая борьба для Вас бесполезна. Ответ наш заключается в том, что Вы должны отречься от престола». Царь, не перебивая и не вмешиваясь в речь Гучкова, спокойно ответил: «Я этот вопрос уже обдумал и решил отречься»[503]. План заговорщиков шел в русле задуманного, и Гучков, как о совершенно понятном деле, заговорил о судьбе наследника, заявив, что он будет оторван от семьи, так как «никто не решится доверить судьбу и воспитание будущего государя тем, кто довел страну до настоящего положения»[504]. Николай возразил сразу, причем его голос и манеры были спокойны и деловиты: «Я вчера и сегодня целый день обдумывал и принял решение отречься от престола. До 3-х часов дня я готов был пойти на отречение в пользу моего сына. Затем я понял, что расстаться со своим сыном я не способен»[505]. Царь сделал многозначительную паузу, и все с напряжением ждали продолжения его мыслей. «Вы это, надеюсь, поймете», — медленно и не торопясь произнес Николай. Затем он продолжил: «Поэтому я решил отречься от престола в пользу моего брата, Михаила Александровича»[506]. Предложение это застало приехавших из Петрограда врасплох. Никто из присутствующих не обратил внимания на недопустимость такого решения, когда императорскую корону предлагалось принять Михаилу, на которую он — при живом наследнике престола — не имел права. В ближайшие дни этот незаконный монархический акт повлечет за собой такую череду важных событий, от которых начнется новый отсчет времени уже при другой власти, опирающейся на буржуазные демократические институты, а не на самодержавную власть. Гучков и Шульгин после короткого обмена мнениями между собой по поводу высказанного решения Николая согласились с ним, и их не насторожило его несоответствие закону о престолонаследии, к тому же они торопились в Петроград, довольные легким достижением достигнутой цели. Кроме того, они везли собой важный документ — утвержденный царем акт о назначении князя Г. Львова председателем Временного правительства. Перед их уходом Николай сказал делегатам, что он назначает верховным главнокомандующим великого князя Николая Николаевича, и Гучков не возражал, после чего была тут же составлена телеграмма в его адрес. Встреча заканчивалась. На все документы, подписанные Николаем, министром императорского двора графом Фредериксом была поставлена сургучная печать, и все скреплено его подписью. Последнее обращение Николая касалось судьбы императрицы и детей и планов в отношении его лично. Он сказал Гучкову, что желает поехать в Ставку, чтобы проститься с войсками, а затем вернуться в Царское Село, к семье. Гучков не знал, что посоветовать, но он и не возражал намерениям бывшего царя. В тот же вечер Гучков и Шульгин выехали в Петербург, а Николай — в Могилев. Со станции Сиротино он послал следующую телеграмму брату: «Его Императорскому Величеству Михаилу Петроград. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Останусь навсегда верным и преданным братом. Возвращаюсь в Ставку и оттуда через несколько дней надеюсь приехать в Царское Село. Горячо молю Бога помочь тебе и твоей Родине. Ники»[507].

Из Пскова Николай уезжал с тяжелым сердцем и со страшными мыслями о предательстве и измене окружавших его лиц. Он запишет в своем дневнике тяжелую фразу: «Кругом измена, и трусость, и обман»[508].

Он не мог никого винить, кроме самого себя, и проклинал свою доверчивость к людям, на кого падало подозрение в измене, и кого он брал под свою защиту. Сейчас все они — начиная от министра императорского двора графа Фредерикса и кончая флигель-адъютантами герцогом Лейхтенбергским и графом Граббе — стыдливо суетились около низверженного императора и пытались обвинить его в нехватке стойкости и решимости отстаивать свой престол от притязаний генералов армии и представителей Временного комитета. «Чего не хватало этим людям?» — задавал себе вопрос покинутый своим окружением царь, под стук колес размышлявший о прошлом и будущем Русской империи и последствиях своего отречения для ее судьбы. Великая война столкнула две династии в кровавой бойне, и его брат, германский император кайзер Вильгельм через преданных ему лиц в его же окружении, используя доверчивость и терпимость Николая к людям, отодвинул Николая на задворки политики. С новыми людьми на русском троне — с подростком Алексеем и при регентстве великого князя Михаила Александровича — Вильгельм собирался заключить сепаратный мир с Россией, чтобы продолжать воевать со всем миром. Николай понимал все безумство этой затеи и воспалялся гневом против своего окружения, поверившего в безумие этой идеи. Чтобы спасти Германию и кайзера Вильгельма II от скорого поражения в вызванной им войне, они принесли в жертву своего императора, так много давшего каждому из них в жизни. Что еще можно было желать министру императорского двора барону Фредериксу? Он был награжден всеми орденами, какие существовали в царской России, он был удостоен графского титула и нажил в Русской империи обширные земли и баснословные богатства[509]. Не был обделен почестями и наградами и дворцовый комендант генерал Воейков, как и генералы Рузский и Данилов. Видимо, рассуждал Николай, корни коллективной измены в действительности покрепче уз тамплиерского ордена, и они так глубоки и крепки, что вырваться из них одному человеку или сообществу людей невозможно, как невозможно изжить измену, не вырвав все корни разом из той почвы, в которой они произрастают. У него не хватило сил бороться с изменой в собственных рядах, и, оглядываясь на прошлое, он винил во всем себя и еще острее чувствовал необходимость бороться с врагами до полной победы над ними. В Ставке отречение Николая от престола было встречено спокойно. Не взывало у них воодушевление и передача престола великому князю Михаилу Александровичу. Его здесь тоже знали и не причисляли к сильным и волевым личностям, но обстоятельства и надвигающиеся грозные события заставили генералов пойти на эти перемены, потому что ждать лучшего уже не представлялось возможным.

3 марта, после полуночи, бывший царь выехал в Ставку с потаенной надеждой найти поддержку своему режиму среди генералитета штаба и частей личной охраны, дислоцированных в Могилеве. Как только Николай появился в Ставке, он тут же попросил генерала Алексеева удалить от него Фредерикса и Воейкова[510] и поименно оставил около себя нескольких человек, кто продолжал служить свергнутому царю верой и правдой. Прусско-немецкая свита русского царя покинула Николая, и она мучительно долго искала применения своих сил в русской истории, но последующие события показали, что все они были на теле России инородным телом, не прижившимся на русской почве только потому, что они хотели согреваться чужим солнцем, а не солнцем России.

К этому времени всевластным хозяином в Ставке был генерал Алексеев, действовавший в согласии с Временным правительством, и он постарался ограничить Николая от общения с офицерами штаба и командирами частей, благожелательно расположенными к бывшему императору. Таких, правда, было очень мало. Одновременно Алексееву стало известно, что и в правительстве, и в Совете рабочих и солдатских депутатов утвердилось мнение о необходимости изоляции Николая от общения с войсками и с населением, и генерал не разрешал бывшему царю покидать свои покои, за исключением встреч с матерью, которая приехала к нему из Киева, чтобы поддержать сына в несчастии и выработать возможный план совместных действий на будущее. Поздно вечером 3 марта Николай передал генералу Алексееву листок бумаги с текстом послания князю Львову, в котором отрекшийся император просил выполнить несколько его пожеланий, основными из которых были: во-первых, разрешить ему и его небольшой свите беспрепятственный проезд в Царское Село для воссоединения с больными членами его семьи; во-вторых, гарантировать безопасность временного пребывания ему, его семье и свите вплоть до выздоровления детей; в-третьих, предоставить и гарантировать беспрепятственный переезд в Мурманск для него самого, его семьи и свиты для выезда в Англию[511]. Для правительства последняя просьба Николая была спасительным выходом из тупика, в котором оказалась молодая буржуазная власть, не знавшая, как поступить с отрекшимся царем.

Становилось очевидным, что прежний царь сможет оставаться в России, лишь находясь под стражей, и вечером 7 марта в Могилев была отправлена делегация из четырех депутатов, представлявших различные партии в Думе, с инструкцией взять под арест Николая и препроводить его в Царское Село. 8 марта правительство опубликовало декрет, в котором оно распорядилось взять бывшего царя под стражу, определив местом его пребывания Александровский дворец в Царском Селе. Начальник штаба Ставки Алексеев предложил правительству возложить на генерала Корнилова все организационные вопросы, связанные с содержанием Николая и его семьи под арестом. Утром 9 марта бывший царь, сопровождаемый четырьмя депутатами парламента, прибыл на станцию в Царское Село, где он был встречен комендантами дворца и города и препровожден в Александровский дворец, где его встретила жена и больные корью дети. Николай и его жена, как и взрослые дети, не имели права покидать покои Александровского дворца, и им запрещались всякие сношения с внешним миром, а все бумаги, документы подвергались контролю. Лицам, оставшимся верными бывшим венценосцам, разрешалось пребывать во дворце на правах арестованных.

Выезд Николая и его семьи в Англию сразу разрешал многие проблемы, связанные с их пребыванием в России, где новые власти с опаской ожидали выступления монархических организаций в поддержку самодержавия. Временное правительство по этой проблеме вело тайные переговоры с послом Англии в России Д. Бьюкененом. Запросив Лондон, посол официально отвечал, что правительство Его Величества согласно принять в Англии семью бывшего царя; для этой цели особый крейсер должен был прибыть в Архангельск или Мурманск.

Течение внутренней политической жизни в России было тревожным и неустойчивым, что порождало правительства стран Антанты с большой осторожностью относиться к политике Временного правительства и его обещаниям исполнять ранее принятые договоренности в войне против Центральных держав. Росло недовольство русской политикой и в общественных кругах Англии и Франции, и когда весть о возможном предоставлении английским правительством убежища царю и его семье стала достоянием гласности, в Лондоне поднялся ропот возмущения. Король Георг V оказался робким человеком, а его роль в определении политического курса страны была невелика. Учитывая негативное отношение общественности к приезду бывшей царской семьи в Англию, он предложил премьер-министру информировать русское правительство, «что правительство Его Величества вынуждено взять обратно данное им ранее согласие»[512].

Почувствовав отказ родственной династии принять его с семьей в Англии, Николай стал просить Временное правительство отправить его с семьей в Ливадию, где был их фамильный дворец, но по предложению Керенского для Романовых был подобран удаленный от мира и железных дорог небольшой сибирский городок Тобольск, куда под покровом строжайшей секретности в середине августа и была отправлена вся царская семья.

Пока решалась судьба свергнутого монарха, находившегося в Ставке, в Петрограде происходили не менее тревожные события. Приехавшие рано утром в Петроград Гучков и Шульгин были встречены революционными толпами народа, и когда Гучков попытался сообщить им, что вместо отрекшегося от престола Николая на трон вступит его брат, великий князь Михаил Александрович, то он был тут же смят возмущенной толпой, и его с трудом удалось спасти от расправы. Идея сохранения монархии в России решительно отвергалась во всех слоях русского общества, и с этим устойчивым мнением приходилось считаться новому правительству, если оно хотело удержать в своих руках власть.

Временное правительство непрерывно заседало, так как навалившиеся на них проблемы во внутренней жизни нуждались в незамедлительном разрешении новых властей, к тому же шла война, и нужно было четко определиться — какую позицию займет в ней правительство, возглавляемое князем Львовым. Акт об отречении императора Временным правительством был получен в 3 часа утра 3 марта[513], но и после продолжительного заседания министры не знали, как поступить с царской властью в России. Большинство из них склонялось к мысли об ее упразднении, так как все здравствующие лица из дома Романовых скомпрометировали себя в глазах народа, и ни к одному из них не было доверия и признания в обществе. Все великие князья на государственном поприще думали только об увеличении своих богатств и меньше всего — об укреплении царской власти в России. Их всех можно было обвинить в раздвоении чувств любви к России и к Германии, и эта двойственность чувств и взглядов, за которыми следовали дела и поступки, не могла быть терпима в стране, когда велась война. В Великобритании накануне Второй мировой войны король Эдуард VIII тоже испытывал раздвоение чувств и симпатизировал Гитлеру, но британская знать посчитала это немыслимым легкомыслием, несовместимым с пребыванием на троне, и отстранила его от власти. В России прусское окружение царя поддерживало влечение великих князей к германским корням и поощряло их дела, направленные на приумножение могущества Германской империи за счет ослабления России.

Князь Львов больше всех знал о вкладе каждого члена дома Романовых на поприще ведущейся войны, и он не мог никого отметить, кто заслуживал бы одобрения общества и народа. Великий князь Михаил Александрович, кому отрекшийся от престола царь отдавал корону, не внушал доверия, и новое правительство боялось связывать с ним свою судьбу. Не сумев принять решения, все члены правительства во главе с князем Львовым и председателем Государственной думы Родзянко в 10 часов утра приехали на квартиру к князю Путятину, где находился великий князь Михаил Александрович. Здесь снова шли горячие прения о судьбе царской династии, к которым присоединились приехавшие Гучков и Шульгин. Они уравняли сторонников сохранения царской власти в России с ее противниками, и последнее решающее слово оставалось за великим князем Михаилом Александровичем.

Керенский, в свойственной ему патетической манере, советовал Михаилу отказаться от своих прав на престол, в противном случае министр юстиции не мог поручиться за его жизнь. Гучков пытался влиять на Михаила в обратном направлении, призывая его к «патриотическому мужеству» и к выступлению в качестве «национального вождя». Милюков предлагал Михаилу бежать в Москву и оттуда начать действия против революционного Петрограда. «Вне Петрограда есть полная возможность собрать военную силу…» — говорил он. Члены Временного правительства и Временного комитета в вопросе о переходе власти к новому императору Михаилу II разошлись до такой степени, что Милюков и Гучков, в случае отклонения их требований, грозили отставкой[514].

Великий князь колебался. Он имел «все данные быть хорошим конституционным монархом, но только в устоявшемся государстве с твердым и хорошо налаженным аппаратом власти — таковым он мог казаться в качестве претендента на престол»[515]. Слишком велика была ответственность: страна воевала, и в ней бушевала революция, и для многих в то время судьба и будущее России было покрыто мраком и неизвестностью. Родзянко, уже хорошо узнавший Михаила за несколько дней общения с ним, не видел в нем силы и энергии, его пугало повторение безволия во власти. Медлил и сомневался сам Михаил. Всем присутствующим было видно, что перед ними человек, с которым утрачиваются надежды на сохранение монархии в России.

Князь Львов, как и другие члены правительства, заметил сомнения и неготовность великого князя взвалить на свои плечи судьбу короны и империи, и он, вместе с Родзянко и Керенским, удалился в отдельную комнату для личной беседы с Михаилом Александровичем. В этом узком кругу и состоялось согласие великого князя Михаила Александровича не принимать престол и оставить решение о судьбе монархии в России в компетенции Временного правительства. В 13 часов, обращаясь ко всем членам правительства, Михаил Александрович сказал, что «благо России является для великого князя решающим обстоятельством, и это благо, по-видимому, лучше обеспечивается его отречением, что он отрекается, передавая верховные права правительству, назначенному Государственной думой»[516].

Самодержавие кануло в лету без борьбы и без сопротивления, хотя оно укреплялось в России более 300 лет. На стороне правительства и царя не было ни одной законодательной палаты, ни одного сословия, ни одной партии, кроме безнадежно и быстро тающей группы крайних правых партий, ни одного органа печати, ни одной общественной организации, кроме окончательно себя дискредитировавших союзов, именуемых монархическими, но менее всего служивших интересам монархии. Другого примера такой изолированности, такого отсутствия политических устоев и опор история нам не представляет; везде в момент наступления великих событий и переворотов старая власть имела за собой часть учреждений, часть населения, которые поддерживали широко распространенные настроения и традиции.

Вместе с гибелью монархии погибал целый класс богатых людей в России, кто веками укреплял самодержавие в Русской империи. Возмездие и справедливость наказало и обрусевших немцев, и коренных русских за измену России. Знаменитые и богатые прусско-немецкие фамилии, такие, как Бенкендорфы, Гессены, Дрентельны, Мейендорфы, Адлерберги, Ренненкампфы, Рихтеры, Фредериксы и тысячи других именитых семей, заслужившие на службе русским царям почести и славу и одинаково известные как России, так и в Германии, должны были покинуть русскую землю и искать себе спасения и пристанища уже в других государствах Европы, но не на своей исторической родине, где их, вместе крушением монархии, никто не ждал и не мог защитить от преследования победителей за совершенные ими преступления в войне. Печальна была судьба и знатных русских семей: Голицыных, Долгоруких, Вяземских, Оболенских, Мещерских, Белосельских, Орловых, Путиловых, Богдановых, Рябушинских и многих тысяч других известных в России дворянских и купеческих фамилий, которые вынуждены были бежать из родных очагов в европейские столицы, чтобы спасти свою жизнь от жестокости революционеров и революции. Все они не справились с управлением страной в тяжелые годы войны и без борьбы отдали своего монарха Николая II в руки чуждого племени пруссаков и немцев, и потому они должны были сойти с исторической сцены, как сходили до них в века далекие и прошлые другие династии и классы, переставшие самозабвенно и верно служить своему монарху, народу и Отечеству.

Глава IX

Бездеятельность Временного правительства. — Двоевластие и причины его существования. — Возвращение Сталина из ссылки и приезд Ленина в Петроград. — Политическое поражение князя Львова. — Керенский — кумир толпы. — Корниловский мятеж. — Октябрьская революция в России и поддержка ее кайзеровским правительством

Образованные революционным народом Петербурга и парламентом Временное правительство и Совет рабочих и солдатских депутатов по существу являлись двумя органами революционной воли, причем первому формально была предоставлена исполнительная власть, в то время как второй являлся хранителем революционных традиций, подправляющих действия первого. На второй день после образования Временного правительства князь Львов с необычной для него уверенностью сказал министрам: «Нам следует полностью забыть о прежней администрации — любое обращение к ней психологически невозможно. Однако без управления Россия погибнет»[517].

На другой день правительство приняло постановление, в котором сообщалось, что «в целях устроения порядка внутри и для успеха обороны государства… Временное правительство признало необходимость устранить губернатора и вице-губернатора от исполнения обязанностей»[518]. При этом предполагалось, что земство послужит тем фундаментом, на который будут опираться новые структуры власти на местах.

Большая надежда возлагалась на земские органы власти, однако само земство переживало тяжелый кризис: в его среду явочным порядком хлынула толпа партийных работников самой разной окраски, претендовавших на представительство истинной демократии. На местах, как грибы, росли всевозможные общественные организации, подменявшие местные органы власти, и советы рабочих, крестьянских и солдатских депутатов были самыми непримиримыми противниками земства. Для вожаков всего этого беспорядочного государственного строительства старые земцы, казавшиеся князю Львову самыми «лучшими» местными людьми, являлись — для новых партийцев — представителями старого режима, «цензовиками», и они их отвергали. Для всяких преобразований и реформ нужны новые законы и новые люди, способные исполнить их как в простых, так и экстремальных ситуациях. К глубокому сожалению, члены Временного правительства сами оказались недостаточно подготовленными к государственной работе, и у них недоставало воли и решимости проводить принятые решения в жизнь.

Новая власть, рожденная парламентом и утвержденная постановлением Государственной думы, отказывалась работать с депутатским корпусом, совершенно игнорируя его существование. Открытое противоборство Родзянко с царским премьером Голицыным незримо продолжалось и с председателем Временного правительства князем Львовым и министром юстиции А. Керенским, и это повело к отторжению парламента от законотворческой деятельности, что сыграло роковую роль в разрушении буржуазной власти в России в 1917 году. Одновременно Временное правительство упорно отказывалось издать закон о роспуске Государственного совета и Государственной думы, ссылаясь на то, что «они уже умерли» и не представляют никакой реальной силы, на которую могла бы опереться контрреволюция. В действительности же члены Государственного совета, в котором большинство принадлежало немецкой партии, продолжали играть важную роль в формировании местной власти на местах из своих ставленников, и постепенно их влияние, которое с приездом Ленина в столицу еще больше возросло, стало распространяться и на правительство. Уход Милюкова с поста министра иностранных дел был делом рук членов Государственного совета, сплотивших против этого министра все пронемецкие силы, состав и сила которых после падения царского режима не были поколеблены.

Керенский, поддержанный радикально настроенными членами Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, не признававших буржуазное большинство в думе, заразился идеей созыва Учредительного собрания, на котором он и его сторонники в совете намеревались установить форму правления в России и выработать конституцию. Выборы в Учредительное собрание не объявлялись, так как сначала нужно было провести выборы в земства и городские думы на местах, которые тоже затягивались. 19 мая по прибытии в Киев Керенский заявил, что Учредительное собрание может быть созвано не ранее ноября, «так как нельзя отрывать население от сельскохозяйственных работ на предвыборную кампанию»[519].

Время шло, а в стране медленно, а то и вовсе не решались острейшие политические и экономические проблемы: вопросы войны и мира, аграрный вопрос, борьба с разрухой и голодом. Положение дел на транспорте ухудшалось, и многие промышленники и фабриканты сокращали производство или вовсе приостанавливали его, что увеличивало безработицу и протестные выступления рабочего класса. Аграрный вопрос правительство хотело разрешить раздачей беднейшим крестьянам кабинетских и удельных земель, общей площадью около 70 млн. га, но созданные наспех различного уровня земельные комитеты так запутали дело и так испортили его неправедным распределением земель, что недовольных среди крестьян стало больше, а количество незаконных захватов стало возрастать.

В правительстве сразу образовались две группы влияния: во главе одной стоял А. Керенский, опиравшийся на Петроградский Совет рабочих и солдатских депутатов и на партию эсеров, членом которой он состоял, другую возглавлял П. Милюков, лидер кадетской партии, объединявшей в своих рядах представителей крупной буржуазии и сторонников конституционного порядка. Первый искал популярности в многочисленной мелкобуржуазной среде, шаткой в своих убеждениях и отзывчивой на радикальные революционные лозунги и призывы, второй выбирал спокойный, взвешенный и твердый путь развития буржуазной революции в рамках права и законности, выработанных тысячелетней историей Русского государства. Между ними была большая разница в возрасте, темпераменте, взглядах, складе ума и характера, и это предопределило их непримиримую борьбу не только в правительстве, но и в проведении всей внутренней политики страны, где министр юстиции Керенский неизменно одерживал верх.

Еще хуже обстояло дело в армии и на флоте. Глава военного и морского ведомства А. Гучков, став министром, приступил к увольнению и смещению со своих постов до 60 % лиц высшего командного состава действующей армии, названных им поименно[520]. Среди них были главнокомандующие фронтами и армиями, начальники штабов фронтов и армий, командиры корпусов и дивизий. В войсках тогда бытовало мнение, что из армии удалялись лучшие, а худшие, подозреваемые в измене, такие, как генералы Гурко, Рузский — оставались на своих местах. Вмешавшийся в этот процесс председатель Временного комитета Государственной думы Родзянко спас от министерской расправы генералов Брусилова, Поливанова, Лукомского и других способных генералов, с кем будет связана попытка Временного правительства восстановить боевую мощь армии, подорванную действиями Гучкова. Из-за утраты законности и дисциплины весной из армии бежало более 2 млн. солдат, и в мае-июне эта огромная масса распоясавшихся людей, большей частью вооруженных, устроила беспорядки, перешедшие в хаос в городах и на железнодорожных станциях, и у правительства и местных властей не было сил, чтобы усмирить эту хулиганствующую военную толпу. В это время в сознании народа произошло невероятное — он не только перестал верить армии, но он стал ее бояться[521].

Удаляя из армии способных командиров и поощряя избрание в войсковых частях и на кораблях советов солдатских и матросских депутатов, Гучков за два месяца до основания подорвал боевую мощь армии и флота, и 2 мая, слагая с себя обязанности военного и морского министра, он оставил Временному правительству разлагающуюся армию, которую оно так и не сумело восстановить. В начале 1918 года Гучков появился в Берлине, где получил сразу политическое убежище, и здесь, уже не маскируясь, он начал открыто вести подрывную деятельность против своей страны.

Министр иностранных дел Милюков пытался выстраивать такие отношения с Антантой, какие Россия установила их с началом войны: дружественными и верными союзническим договорам, — однако Лондон и Париж продолжал беспокоить двойственный характер заявлений Временного правительства и бездействие русской армии, граничащее с развалом всего Восточного фронта. Антанта требовала от русской армии наступления, и она же призывала Временное правительство решительно покончить с неутихающим пламенем революции.

Нота Милюкова от 18 апреля правительствам стран Антанты утверждала, что позиция Временного правительства не дает никаких оснований думать об «ослаблении роли России в общей союзной борьбе», и провозглашала от имени всего народа «довести мировую войну до решительной победы».[522] Исполнительный комитет всем составом восстал против этого заявления, и Керенский был на их стороне, и этот конфликт быстро породил правительственный кризис, так как князь Львов в сложившейся обстановке больше склонялся к поддержке Керенского, чем Милюкова.

Князь Г. Львов все больше и больше утрачивал роль лидера среди министров Временного правительства, и сам он стал чувствовать себя не на месте. Сам он не был энергичным человеком, а главное, в нем не хватало твердой воли и решимости поддерживать и самому идти на риски в политической борьбе, которые всегда неизбежны в борьбе за власть и ее удержание. Его органическое миротворчество, помогавшее ему в трудные времена, теперь, во время революционных испытаний, было ненужно и бесполезно. Без воли и готовности к риску он вел соглашательскую политику со всеми течениями и слоями общества, и эта политика привела его и Временное правительство в тупик. Он любил твердить окружающим его людям: «Верьте в здравый смысл русского народа, все образуется».[523] Тому трудному времени в русской истории нужны были более сильные и энергичные деятели, и князь Львов почувствовал себя лишним.

Видя паралич власти и боясь усугубить свою историческую вину за провалы в политике и экономике государства, Глава Временного правительства князь Георгий Львов 7 июля ушел в отставку; министром — председателем Временного правительства — был назначен А. Керенский, с сохранением за ним постов военного и морского министра.

Надежда на Керенского теплилась у многих людей того времени, да и сам он считал, что его «имя в глазах народа стало своего рода символом новой жизни в условиях свободы» и что на его «долю выпало вести полемическую борьбу среди масс населения»[524]. Но на самом деле Керенский угодничал массам и потворствовал, как и Троцкий, низменным инстинктам толпы, и горькие плоды этой политики он вскоре должен был пожинать сам, разочаровывая своей деятельностью миллионы поклонников. Он все время искал опоры в бывших хулителях самодержавия и России и не мог найти ее в молодых патриотических силах, выросших на революционных идеях и готовых отдать за них свои силы и жизни.

Временное правительство поспешило объявить амнистию политическим заключенным и многим людям, совершившим уголовные преступления, и по возвращении из ссылок и тюрем они активно включались в различные партии и политические движения и открыто требовали для себя место во властных структурах страны. Существующая власть ведь сама назвалась временной, и она показывала все признаки своей ненадежности и недолговечности. Лидера анархистов князя Петра Кропоткина встречал сам Керенский, и он же удостоил личного внимания пропагандиста марксизма в России Георгия Плеханова и певца террора Владимира Бурцева. Вокруг Керенского всегда находились и имели поддержку личности, ранее отверженные в обществе и сомнительной репутации, и это отталкивало от него интеллигенцию, деловых людей и влиятельных лиц крупного капитала, не считавших необходимым находиться среди тех, кто нес угрозу обществу как своими политическими взглядами, так и уголовным прошлым.

12 марта из Туруханской ссылки в Петроград прибыл Иосиф Сталин (Джугашвили), и через несколько дней он стал во главе редакции газеты «Правда» и лидером революционного движения в столице и стране. Все, кто с ним встречался в те дни, немедленно попадали под его сокрушительное влияние из убеждения и веры, что перед ними находится тот человек, кому будет суждено решать судьбу страны. Он быстро подчинил своему влиянию Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, сильный профсоюз металлистов и лидеров моряков Балтийского флота и тут же направил на Дальний Восток, Урал, Украину, Среднюю Азию и Кавказ своих сторонников, среди которых находились С. Лазо, В Куйбышев, К. Ворошилов, С. Киров и С. Орджоникидзе — для изучения обстановки и укрепления власти Советов на местах.

3 апреля в Петроград приехал Владимир Ленин (Ульянов), и Сталин устроил ему такую торжественную встречу, что она была похожа на приезд человека, который завтра станет вождем народа. Ленин приехал с большой группой эмигрантов, которые намеревались взять руководство революционным движением в свои руки, но Сталин убедил Ленина отказаться от этой порочной идеи, так как все они были оторваны от России и не знали ее. При работе в России он посоветовал вождю большевиков опереться на революционные штабы, уже созданные в Петрограде и других городах страны из числа политических ссыльных, и на проверенных людей в революционном движении, какими являлись Я. Свердлов, Л. Каменев, М. Калинин, В. Молотов, А. Коллонтай, А. Рыков, Л. Красин и другие большевики.

Когда наступила ночь, Ленин собрал в особняке Кшесинской всех своих соратников и заявил: «Современный социализм — враг международного пролетариата. Самое имя социализма осквернено и запятнано предательством. С ним нельзя иметь ничего общего. Его нельзя очистить, его надо отбросить, сбросить с себя, как грязное белье. Надо надеть чистую рубашку и назваться коммунистической партией…»[525] За исключением Сталина и Свердлова, безоговорочно поддержавших Ильича, вся старая «большевистская гвардия» холодно восприняла эту идею. Ленин сразу решительно порывает со старой эмигрантской большевистской гвардией и становится во главе молодой национальной партийной когорты большевиков, которую сплотили вокруг себя Сталин и Свердлов. Опора Ленина на местных российских большевиков помогла ему сразу завоевать более широкие партийные и народные низы, а взбунтовавшейся старой гвардии пришлось принести повинную голову и капитулировать. Всеми делами в партии стали руководить Ленин, Сталин и Свердлов. Не сделай Ленин этого шага — революции могло не произойти, так как национальные партийные лидеры и народные массы, идущие вслед за ними, могли бы не подняться на призывы большевиков-эмигрантов. Ленин потом простит «старой гвардии» ее ошибки, как простит он и Троцкого — своего вечного оппонента, потому что «певчего» всемирной революции лучше было иметь своим союзником, нежели врагом.

Ленин тут же опубликовал знаменитые «Апрельские тезисы», в которых были поставлены перед партией и рабочим классом России задачи, сводившиеся к главной цели — недоверии буржуазному Временному правительству, а потом и его свержению, созданию Советов по всей России и прекращение империалистической войны, — подкрепляемые призывами немедленно ее остановить. «Своеобразие текущего момента в России, — указывал Ленин, — состоит в переходе от первого этапа революции, давшего власть буржуазии в силу недостаточной сознательности и организованности пролетариата, — ко второму ее этапу, который должен дать власть в руки пролетариата и беднейших слоев крестьянства»[526].

Состоявшийся в июне первый Всероссийский съезд советов рабочих и солдатских депутатов, в котором принимал участие Керенский и основной состав министров, еще раз вскрыл бессилие властей и их неспособность управлять страной. Большевики в самом начале съезда повели оголтелую пропаганду с осуждением ожидавшегося наступления русской армии против немцев, осознанно раскрывая время наступления, характер предстоящих боевых действий и манипулируя численностью привлекаемых для этого сил и средств. Готовящееся наступление они называли контрреволюционной авантюрой и призывали не участвовать в нем солдат. С такими заявлениями от Минского совета рабочих и солдатских депутатов выступали Позерн и Абрам, поддержанные всем составом большевиков —305 делегатами из 1090 всех избранных на съезд. Когда выступавший на этом съезде министр почт и телеграфов Ираклий Церетели заявил, что в России нет политической партии, которая согласилась бы в этот момент взять власть на себя, то выступивший вслед за ним Владимир Ленин сказал: «Я отвечаю: „Есть!“ Ни одна партия от этого отказываться не может, и наша партия от этого не отказывается: каждую минуту она готова взять власть целиком»[527]. Здесь же он назвал два шага своей программы. «Наш первый шаг, который мы бы осуществили, если бы у нас была власть: арестовать крупнейших капиталистов, подорвать все нити их интриг. Без этого все фразы о мире без аннексий и контрибуций — пустейшие слова. Вторым нашим шагом было бы объявить народам отдельно от правительств, что мы считаем всех капиталистов разбойниками…»[528] В конце своего выступления Ленин, чтобы поскорее закончить войну, призвал всех солдат от братания с немцами на одном фронте перейти к братанию на всех фронтах[529].

Более 11 лет Ленин жил за границей, а всю войну он провел в Швейцарии, где вокруг него образовалась сильная группа европейских и российских социал-демократов, открыто выражавших свои взгляды на поражение России в войне и превращении ее в войну гражданскую, что могло обеспечить приход к власти большевиков. Их взгляды разделял крупный денежный магнат Александр Парвус (Гельфанд), хорошо знавший Россию и вместе с Троцким участвовавший в первой русской революции и усовершенствовавший теорию перманентной революции, разработанную еще К. Марксом. Парвус тесно сотрудничал с прусской разведкой и германским генштабом, и с началом Первой мировой войны предлагал германским правящим кругам взорвать Россию изнутри с помощью выступлений рабочего класса против самодержавия и революции, идею которой отказывался поддерживать кайзер Вильгельм II, помнивший еще печальные последствия раскачивания революции 1905 года в Русской империи для самой Германии. Однако большая политика в Германии со времен Бисмарка во многом определялась в Генштабе германской армии, а после того, как его возглавил генерал Гинденбург, правительством не могло быть принято ни одного важного политического решения, если оно не получало поддержки военных. Сам кайзер подпал под влияние Гинденбурга и Людендорфа, которые склонили Вильгельма II использовать любые средства для победы над Антантой и спасения империи. Отречение Николая II, совершенное по наущению из Берлина немецкой партией при царском дворе, не только не улучшило политическое и военное положение Германии, а, наоборот, усложнило его до крайности.

Когда Временное правительство, выражая волю революционного народа, объявило о своей приверженности союзническим обязательствам со странами Антанты, в германском Генеральном штабе обратились к идее Парвуса развала России с помощью революции. В ней продолжали действовать сильные агентуры прусской и австрийской разведок, и в во всех структурах новой власти в центре и на местах оставались работать обрусевшие немцы и члены немецкой партии, продолжавшие с вожделением смотреть на свою историческую родину и вредившие России во всех сферах ее народного хозяйства и армии. Но среди всех политических партий и общественных движений в России прусская агентура не смогла найти ни одной партии, которая бы согласилась на деньги германского правительства взяться за организацию свержения Временного правительства и сразу пойти на заключение сепаратного мира с Германией. В одной лишь только партии — социал-демократической во главе с Лениным — четко излагалась программа поражения России в войне и перерастания ее в войну гражданскую для захвата власти большевиками и заключения мира со всеми воюющими державами, без каких-либо предварительных условий. В начале сентября 1915 года в Циммервальде прошла международная социалистическая конференция, на которой выделялась группа левых социал-демократов во главе с Лениным, решительно призвавших рабочих всех воюющих стран к гражданской войне с целью завоевания политической власти, необходимой для социалистической организации общества. Большинство участников этой конференции отмежевалось от радикальных идей группы Ленина.

Еще более острую резолюцию в отношении прекращения империалистической войны приняла вторая Циммервальдская международная социалистическая конференция, проходившая в конце апреля 1916 года сначала в Берне, а потом в горном поселке Кинталь. Левая часть участников конференции, во главе с Лениным, снова предложила самые радикальные лозунги и призывы. Обращаясь к воюющим народам, резолюция левых призывала: «Сложите оружие, обратите его против общего врага — капиталистических правительств»[530].

В немецком Генеральном штабе вспомнили разработанную программу Парвуса взорвать Россию изнутри с помощью выступлений рабочего класса и революции, и там в короткие сроки был выработан план отправки в Россию Ленина и его ближайших соратников для организации работы по свержению Временного правительства. Все они были посажены в Берне в специальный вагон, следовавший через всю Германию в один из ее северных портов, а потом тайно перевезены пароходом в Стокгольм и оттуда, через Финляндию, доставлены в Петроград под охраной тайных германских спецслужб. В течение апреля-мая таким же путем было доставлено в Россию еще более ста большевиков и меньшевиков, согласившихся участвовать в свержении Временного правительства и впоследствии сотрудничать с германским рейхом и его военным командованием[531].

На германском Генштабе, как заявлял позже Гитлер, «лежит ответственность за самое катастрофическое действие в истории XX века — доставку Ленина и его товарищей из Швейцарии в Россию в пресловутом „запломбированном вагоне“»[532].

Германские правящие круги, оказывая техническую и материальную помощь Ленину и его товарищам по партии для приезда в Петроград, рассчитывали за несколько недель свергнуть Временное правительство, которое придерживалось курса на союз с Антантой, и уже с новым правительством заключить мирный договор с Россией и высвободить с Восточного фронта свою миллионную армию для активизации боевых действий на западе.

Морская блокада англичан была похожа на удушающую петлю, которая все сильней затягивалась на шее немецкого бюргера, рабочего и солдата. Стратегическое сырье и продовольствие не поступало, а неурожай, постигший страну в 1916 году, породил голод. Людские ресурсы были исчерпаны, а генералитет, после вступления США в войну, уже не верил в победу и искал сепаратного мира, чтобы сохранить вооруженные силы для последующего реванша. Еще хуже обстояло дело в Австро-Венгрии. Ее экономика пришла в упадок, транспорт развален, голод и безысходность царили в ее землях, а армия утрачивала свою боеспособность и держалась за счет германских войск.

Приехавшие в Петроград большевики во главе с Лениным сумели разжечь в столице притухшие революционные настроения против власти, антиправительственные выступления против продолжения войны — и утром 3 июля подтолкнули несколько воинских частей для вооруженного выступления против Временного правительства.

По делу о вооруженном восстании 3–5 июля судебные власти на основании собранных материалов сделали постановление о привлечении Ленина, Зиновьева, Козловского, Коллонтай, Ганецкого, Рошаля, Раскольникова, прапорщиков Семашко и Сахарова к ответственности за организацию вооруженного восстания и государственную измену. А за несколько дней до этого по ордеру главнокомандующего Петроградского гарнизона была арестована госпожа Суменсен — за связь с Яковом Фюрстенбергом (Ганецким) и другими видными большевиками, подозреваемыми в сотрудничестве с немцами, и у ней была обнаружена многочисленная коммерческая переписка, найдены чековые и расчетные книжки на оплату партийной печати и крупных мероприятий, проводимых социал-демократами. На ее текущем счету в Азовско-Донском банке имелось 180 тыс. рублей, а с января по июль 1917 года она взяла в этом банке 740 тыс. рублей[533]. Военная контрразведка справедливо полагала, что все эти большие денежные средства поступали из Швеции для нужд ленинской гвардии.

Сталин, завладевший в окружении Ленина всеми организационными вопросами по руководству партией большевиков и подготовкой вооруженного восстания и меньше всех открывавший себя для сношений с представителями власти и широкой общественности, посоветовал Ленину немедленно покинуть Россию, еще больше усилив скрытность к подготовке восстания. С 7 июля по 8 октября Ленин скрывался в Финляндии, где сепаратистские настроения, подогреваемые германским правительством, были особенно сильны. Накануне приезда туда Ленина финские социалисты открыто заявили, что Финляндия ничем не связана с Россией и что «русское правительство в настоящее время никакими правами по отношению к Финляндии не пользуется»[534]. Фактически это было объявлением государственной независимости Финляндии.

18 июля началось наступление русских армий, которое не могло быть успешным, так как о нем было известно немецкому командованию, а разлагающая пропаганда большевиков через газеты «Правда» и «Окопная правда» призывала солдат отказываться от борьбы с немцами и австрийцами, побуждала их изменять своему долгу, и они целыми полками «снимались с позиций и уходили в тыл»[535].

Став председателем Временного правительства, Керенский после неудачного наступления русской армии сменил основной командный состав на фронтах, в том числе и генерала Брусилова, заменив их такими же бездарными людьми, каким был и сам. К началу августа немцы заняли почти что всю Галицию и Буковину, а потом нанесли сильный удар в направлении Риги. Русские войска, избегая боев, отступали на восток, и столица России оказалась под угрозой. Гинденбург писал: «Фундамент России прогнил. Последние силы теперь республиканского войска были только результатом искусственно поднятой волны, которая черпала свою силу не из народной глубины. Неизбежно должно было наступить крушение»[536].

Назначенный правительством Верховным главнокомандующим русской армией генерал Л. Корнилов представил Керенскому доклад, в котором просил, ввиду нарастающего хозяйственного паралича, ставящего под угрозу снабжение армии и ее способности к дальнейшей борьбе, немедленно милитаризировать фабрики и заводы, железные дороги и ввести смертную казнь в тылу. В начале августа прошли две встречи Керенского с Корниловым, на которых генерал настаивал на выполнении своих требований: введения единого правового режима для всех граждан страны и милитаризации промышленности, — и предлагал премьеру направить в столицу надежные части, способные покончить с двоевластием в стране. Но в лице Корнилова Керенский увидел опасного соперника, ревнивое чувство которого было подогрето во время проведения Государственного совещания в Москве, когда генерал, под одобрительные возгласы участников совещания, заявил, что тяжесть и невзгоды войны с вторгшимся врагом с одинаковым бременем должны нести все граждане страны как на фронте, так и в тылу, и потребовал твердого и непреклонного выполнения своих предложений, сделанных им правительству.

Взгляды и идеи Корнилова нашли широкий отклик во всем правящем классе России, и вокруг генерала быстро организовывалась сильная когорта крупных промышленников и банкиров, лидеров правых партий и политических движений, давно уже разуверившихся в способности Керенского вывести страну из тупика. В Ставке и при штабах фронтов формировались специальные ударные части: в Петрограде, Москве, Киеве и других городах существовали многочисленные офицерские организации, которые должны были поддержать Корнилова в момент открытого выступления. Во второй половине августа в Ставке был разработан план захвата Петрограда, разгона Советов и реорганизации власти путем удаления из правительства всех социалистов. Вместо Временного правительства планировалось назначить для управления страной Совет народной обороны, который должен был возглавить генерал Корнилов,[537] а Керенскому отводилась роль национального вождя, стоящего над диктатурой военных. С рядом министров Корнилов вел прямые переговоры о передаче ему всей полноты власти, и Керенский знал о характере этих переговоров и до поры до времени поддерживал их. 23 августа в Ставку прибыл Б. Савинков, один из ближайших советников Керенского, заверивший Корнилова в одобрении его действий Временным правительством. Через два дня в сторону Петрограда были двинуты верные Ставке войска, основу которых составлял 3-й конный корпус генерала П. Краснова, укомплектованный дикими горцами с Кавказа. 28 августа Корнилов телеграфировал Савинкову: «Корпус сосредоточится в окрестностях Петрограда к вечеру 28 августа. Я прошу объявить Петроград на военном положении 29 августа»[538].

Генерал Корнилов был очень зависим от своего окружения, и в политических вопросах он часто менял свои взгляды, в то время как в проведении военных решений он был непреклонен. Этот недостаток присущ многим одаренным генералам, способным в военном деле, но бездарным в большой политике. Властью еще нужно было овладеть, но в Ставке накануне решающего выступления армии и движения ее соединений на Петроград было принято решение, что в новых структурах власти Керенскому можно дать незаметную должность одного из заместителей генерала Корнилова. Эту весть Керенскому привез его близкий товарищ В. Львов, бывший обер-прокурор Синода, побывавший в Ставке по поручению премьера. Он предъявил председателю правительства требования, выдвинутые в последний момент от имени генерала Корнилова: 1). Немедленная отставка всех членов Временного правительства и передача гражданской власти в руки верховного главнокомандующего; 2). Объявление Петрограда на военном положении и отъезд Керенского под защиту войск Ставки[539]. От себя В. Львов посоветовал Керенскому воздержаться от поездки в Ставку, где, по его предположению, ему там уже вынесен «смертный приговор», хотя сам Корнилов будет стараться его спасти. Ситуация усугубилась тем, что все министры-кадеты в ночь на 27 августа, выражая солидарность с Корниловым, подали в отставку, что породило очередной правительственный кризис.

Керенский решил воспользоваться предоставленной информацией для устранения опасного конкурента, обвинив В. Львова и генералов Ставки в измене. Созвав срочное заседание правительства, он потребовал для себя чрезвычайных полномочий с мятежными генералами Ставки, и, получив их, Керенский возложил на себя обязанности диктатора с неограниченной властью в управлении государством. Утром 27 августа Керенский отправил в Ставку и штабы фронтов телеграмму о смещении Корнилова с должности Верховного главнокомандующего, и одновременно он распространил воззвание к народу, армии, железнодорожникам, ко всем Советам и революционным организациям, в котором Корнилов объявлялся «мятежником» и «изменником Родины и революции». В ответ генерал Корнилов передал свое обращение к народу, где указывал: «Я заявляю всему народу русскому, что предпочитаю смерть устранению меня от должности Верховного… Временное правительство под давлением большевистского большинства Советов действует в полном согласии с планами германского Генерального штаба… убивает армию и потрясает страну…»[540]

В этот ответственный момент на историческую сцену России решительно выступил И. Сталин, заявивший о себе сильными организационными и скорыми мерами по подготовке и разгрому корниловского мятежа. 27 августа, в день объявления воззвания Керенского к народу, ЦК РСДРП, который в отсутствии Ленина проводил Сталин, обратился к рабочим и солдатам Петрограда с призывом встать на защиту революции. В течение трех дней в отряды Красной гвардии записалось 25 тысяч рабочих столицы, а вместе с солдатами петроградского гарнизона и прибывшими матросами Балтийского флота общая численность обороняющих столицу и подступы к ней превышало 100 тыс. человек.

Забастовали железнодорожники, и, разобрав часть путей, ведущих к Петрограду, они парализовали работу транспорта, и движение корниловцев было всюду приостановлено. Представители Лужского Совета подорвали воинственный дух Донской дивизии, а по инициативе соратника Сталина С. Кирова мусульманская делегация сумела переломить воинственные настроения Дикой дивизии на мирное[541].

Но самые поразительные успехи в подавлении восстания Корнилова совершили созданные при фронтах, армиях и корпусах солдатские комитеты, которые заблокировали работу штабов, и при их содействии в Ставке и штабах фронтов были арестованы главные участники «мятежа», генералы Корнилов, Лукомский, Марков, Романовский, Деникин и Эрдели. В аресте генералов позорную роль сыграл бывший начальник штаба царской Ставки генерал Михаил Алексеев, который по просьбе Керенского выехал в Могилев и вместе с представителями солдатских комитетов помогал арестовывать вожаков мятежа и препровождать их в Быховскую тюрьму.

Керенский, благодаря поддержке революционных масс, оказался победителем, но торжество его было кратковременным, а плоды победы достались большевикам. Сузился круг поддержки Керенского, и он метался в поисках новых союзников и не находил их среди партий и различных политических течений. Пытаясь найти опору у партий демократического центра (кадетов и умеренных социалистов), Керенский добился от правительства передачи всей полноты власти Директории, куда 1 сентября вошли 5 министров Временного правительства: министр-председатель А. Ф. Керенский, министр иностранных дел М. И. Терещенко, военный министр А. И. Верховский, морской министр Д. Н. Вердеревский, министр почт и телеграфов А. М. Никитин, — и в тот же день они провозгласили Россию республикой.

Чтобы ослабить нарастающий, как снежный вал, кризис власти и смягчить противоречия между партиями и общественными движениями, вызванные подавлением корниловского мятежа, по инициативе Керенского в Москве в середине сентября состоялось большое совещание, названное демократическим, а фактически это важное мероприятие было похоже на общероссийский митинг, где противоречия между властью и политическими течениями не сгладились, а еще больше обострились. На демократическом совещании, чтобы выйти из тупика, был избран предпарламент — Временный совет Российской республики, который наделялся функциями «представительного органа» и перед которым, до созыва Учредительного собрания, должно было нести ответственность Временное правительство. Однако образованное 25 сентября последнее коалиционное правительство во главе с Керенским резко ограничило права и функции предпарламента и изменило его состав. Оно наделило предпарламент законосовещательными правами, поручив ему обсуждать только те вопросы и законопроекты, по «коим Временное правительство признает необходимым иметь заключение совета»[542]. Всем казалось, что даже самодержавие было более терпимо к мнению общественных кругов и что оно больше опиралось на думу, чем коалиционное правительство на предпарламент.

7 октября в Мариинском дворце состоялось заседание Совета Российской республики, на котором Керенский констатировал развал фронта и экономики, финансов и начало царства произвола и анархии, но он не предлагал никаких мер, чтобы покончить с этим злом, и все почувствовали его полную обреченность и неизбежность краха власти Временного правительства. Выступивший вслед за ним Троцкий от имени Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, который он возглавлял, обвинил Керенского и его правительство в потворствовании корниловщине, сговоре с кадетами, буржуазией и провоцировании гражданской войны. «Теперь держат курс на костлявую руку голода, — воскликнул Троцкий, — которая должна задушить революцию и в первую очередь — Учредительное собрание»[543]. Он обвинил Временное правительство в том, что оно хочет сдать немцам Петроград, и назвал его «правительством народной измены».

Через два дня на заседании Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов Троцкий ужесточил свою позицию, заявив, что с созданием предпарламента безответственность власти официально закреплена, и в «России есть республика и „самодержец“ Керенский!», а власть его правительства «построена не по типу твердой власти, а по типу постоянной конференции, постоянной примирительной камеры между представителями помещиков и крестьян, представителями капитала и представителями рабочих. Примирительная камера в революционную эпоху править не может…»[544]

Всем становилось ясно, что экономическая политика Временного правительства и его попытка найти выход из хозяйственной разрухи потерпела полный крах. За восемь месяцев своего пребывания у власти оно не только не сумело хотя бы несколько смягчить хозяйственный кризис, но расширило и углубило его настолько, что слова «катастрофа» и «развал» стали единственным адекватным выражением того состояния российской экономики накануне Октябрьской революции. Началось прямое физическое разрушение производительных сил страны, массовое закрытие и ликвидация фабрик, заводов, шахт, рудников и безвозвратный выход из строя оборудования, машин и транспорта. В результате абсолютного недостатка топлива, сырья и готовых изделий «одни отрасли промышленности стали жить за счет разрушения других, подрывая и истощая тем самым промышленность в целом»[545]. Выпуск бумажных денег вырос с 6,5 млрд. рублей на начало года до 17,5 млрд. рублей на начало октября — рост почти в 3 раза[546].

Общее число бастующих рабочих и служащих в сентябре-октябре увеличилось в 7 раз и составило 2,5 млн. человек. Резко упала производственная дисциплина и производительность труда, что еще больше усугубило экономическую ситуацию в стране.

Ни в одной из воюющих стран не было в то время такой небывалой дезорганизации хозяйства, как в России. Кризис глубоко разрастался, и он должен был привести к обрушению власти, не сумевшей справиться с хозяйственными проблемами страны. Народные массы, разбуженные Февральской революцией и поднявшиеся к активной политической жизни, были отстранены от коллективного и индивидуального творчества, и они утратили всякий интерес к этой власти и отвернулись от нее.

Критическим было положение на фронтах. Немцы, захватив Моонзундские острова и оттеснив Балтийский флот в Финский залив, создали исходные позиции для удара по Петрограду[547].

10 октября Ленин тайно возвращается в Петроград и на заседании ЦК партии в тот же день принимается решение о вооруженном восстании.

Восстание началось в ночь на 25 октября, и каждый час в Смольный, куда прибыл Ленин и где находился штаб военно-революционного комитета, ежечасно доставлялись сообщения о победном шествии восстания: занята центральная телефонная станция, городской почтамт, Балтийский и Николаевский вокзалы, здание Петроградского градоначальства, восстановлено движение по Николаевскому мосту, поставлен караул у Государственного банка… Командующий Петроградским военным округом доносил 25 октября по команде, что «беспорядков нет, но идет планомерный захват учреждений, вокзалов, аресты. Никакие приказы не выполняются. Юнкера сдают караулы без сопротивления…»[548]

Временное правительство так же, как и царское правительство князя Голицына, совершенно устранилось от борьбы за власть, и министры разбежались: часть министров струсило, но большинство сохраняли крепкие связи с немецкой партией, которая к осени имела в Петрограде и в отдельных областных центрах страны не меньшее влияние, чем при царе, и они получили недвусмысленные указания от ее лидеров не оказывать сопротивления выступлению большевиков и тихо отойти в тень. Керенский утром 25 октября покинул Зимний дворец и на автомашине под американским флагом бежал на Северный фронт[549].