Великая Армия, поверженная изменой и предательством [К итогам участия России в 1-й мировой войне]

Однако наиболее яркой фигурой, выделявшейся среди высших чиновников царской власти, был, безусловно, Манасевич-Мануйлов. Он родился в бедной еврейской семье. Отец его за подделку акцизных бандеролей по приговору суда был сослан в Сибирь на поселение. Там его старшего сына усыновил богатый сибирский купец Мануйлов, оставивший ему в наследство 100 тыс. рублей, которые, однако, Иван мог получить лишь по достижении 35-летнего возраста. В конце 80-х годов, приехав в столицу, он завязал близкие отношения с князем Мещерским и другими влиятельными лицами столицы Русской империи, что обеспечило ему быструю карьеру. В 1902–1903 годах он был уже доверенным лицом у всесильного министра внутренних дел Плеве и в Париже занимался подкупом иностранной прессы. Во время Русско-японской войны работал в контрразведке и добыл часть японского дипломатического шифра и чертежи орудий[397].

Столыпин сразу обнаружил в нем опасного человека и уволил из министерства, назвав его «мерзавцем»[398]. Манасевич-Мануйлов после гибели Столыпина вновь оказался востребованным для тех кругов, кто приводил в расстройство внутреннее положение в Русской империи и способствовал расхищению ее богатств.

Он привел, вместе с князем Андронниковым, во власть Штюрмера, убедив Распутина, Вырубову и митрополита Питирима, что Штюрмер — тот человек, который нужен — «сумеет поладить и с Государственной думой, и в то же время будет держать твердый правительственный курс». Троица стала склонять к этому решению императрицу, а потом Питирим поехал к царю в Ставку[399].

Всякие аферисты и стяжатели, столпившись у трона и вокруг председателя правительства Штюрмера, обкладывали богатые компании и банки различными денежными поборами, подпадавшими под уголовные преступления. Сам Манасевич-Мануйлов, состоявший в роли статс-секретаря Штюрмера, был пойман на таком вымогательстве у владельцев Московского банка и был спасен личным вмешательством императрицы, отстранившей от должностей последних честных и объективных министров. Граф Петр Игнатьев — министр народного просвещения — после этого события попросил освободить его от должности и не принуждать его «быть соучастником тех лиц, действия коих по совести я считал гибельным для престола и Родины»[400].

Все худшие люди вышли на свет и подняли голову. Раньше, при сильной власти и здоровом общественном мнении, они стыдились людского осуждения и свои порочные наклонности и привычки скрывали; сейчас они нагло заявляли о своих претензиях на власть и на распределение доходов в губерниях и стране. Они быстро объединились в преступные сообщества и шайки и не стеснялись диктовать свои условия местным и центральным властям. Злые и порочные люди в неблаговидных делах быстрее сплачиваются, чем добрые и совестливые люди для совершения полезных дел.

Разгул мошенничества в высших эшелонах власти принял катастрофические размеры, и по всей стране росло недовольство царской властью и ширились протестные настроения. Русские люди обладают удивительным свойством души — они медленно аккумулируют в себе энергию возмущения, но всегда настает тот час, когда она обретает взрывную силу, не подвластную никакому обузданию, и стихает она, когда по народной воле меняется в стране вся власть и ее назначение.

Всех этих «инициативных» и «пробивных» фигур из царского окружения поддерживал и опекал Григорий Распутин, без кого в последние годы царской власти не принималось ни одного серьезного решения по назначению высоких должностных лиц в стране, ответственных за ее внутреннюю и внешнюю политику. Никакая критика неблаговидных действий Распутина со стороны отдельных министров и влиятельных депутатов думы не воспринималась всерьез ни царем, ни царицей. Все было тщетно — император на все их обличительные слова и письма отвечал им односложной заученной фразой: «Это все клевета. На святых всегда клевещут!» А императрица никому и ничего не отвечала, она просто переставала встречаться с такими родственниками и не принимала их в своих дворцах. Лишь однажды, весной 1912 года, Родзянко, представив письменный доклад императору о неблаговидных и позорящих царскую семью поступках Распутина, сумел разбудить у царя осторожность и благоразумие и отстранить старца от участия в делах государства. С агентом тайной охранки царь отправил его в Тобольскую губернию, и некоторое время Распутин не появлялся в царском дворе, пока императрица не отменила режим запрета. Александра Федоровна без общения с Распутиным часто болела, чахла на глазах, и в декабре он вернулся, и с тех пор его влияние не знало границ[401].

Распутин для императрицы стал всем: фаворитом во всех его свойствах и проявлениях, спасителем сына Алексея и врачевателем ее больной и истерзанной страхами души, советчиком и духовным отцом. Такого могущества над императрицей, которая, при безвольном муже, владела всеми рычагами власти, в русской истории еще не было. Ни Бирон у Анны, ни Потемкин и братья Зубовы у Екатерины Великой — не имели таких прав, какими завладел Распутин при открытом пособничестве ему со стороны высших чиновников министерства императорского двора во главе с графом Фредериксом. Царское Село, где жила венценосная семья, было закрытой территорией для всех подданных России, и въезд в царскую резиденцию был под строгим контролем должностных лиц этого министерства. Всех, кто приглашался на прием к венценосной семье, ждала долгая процедура проверки и контроля, которая начиналась в Петрограде и заканчивалась в Царском Селе, где должностные лица охранки всегда сопровождали приглашенное лицо до самых дверей царских кабинетов и обратно. Для Распутина и его людей двери Царского Села всегда были распахнуты настежь.

Распутина прусский двор вовлек в свои сети, и от его имени они распоряжались человеческими судьбами и положением дел в России. На них, пруссаков, работавших в близком окружении императора, не падала тень в подборе недостойных людей на должности председателей правительств и министров всех рангов, их нельзя было обвинить в неспособности правительства мобилизовать экономику страны на нужды войны, наконец, казнокрадство, хищения и разграбление народного достояния можно было списать на плохих людей, подобранных русским мужиком Распутиным, да еще вышедшим из недр простого народа и церкви.

Зная, что своим возвышением все они обязаны Распутину, высшие чиновники — министры, прокуроры и судьи, митрополиты и генералы, и всякого рода проходимцы и казнокрады, — раболепствовали перед «старцем», пресмыкались и угодничали, не стесняясь ни своего классового положения, ни сана. Министры Беляев, Добровольский и Хвостов публично целовали руку своего благодетеля и именовали его «святым отцом».

Во все области правления вмешивался Распутин, везде он расставлял своих людей, которых порой он совершенно не знал, но их ему советовали поддержать придворные чиновники или те, кто понравился ему при мимолетной встрече или в долгих застольях в лучших ресторанах Москвы и Петербурга. В церкви он насаждал таких же невежественных и развратных мужиков, каким он был сам, и потому церковные храмы перестали украшать души людей. Ее паперти осквернялись такими иерархами, как Питирим, Варнава и Мелхиседек, запятнавшими свой сан грязными похождениями и пороками, постыдными для людей. «Наш Друг говорит, что из Мелхиседека в будущем выйдет прекрасный митрополит», — заверяла царица императора в одном их своих писем к нему[402].

Сам Распутин и шага не делал, чтобы не посоветоваться со своим личным секретарем Симановичем, его доверенным лицом и одновременно многолетним агентом немецкой разведки[403]. К ним тесно примыкал банкир Манус, ставший в годы войны официальным представителем интересов крупного немецкого капитала в России. С помощью Распутина и императрицы он спасал многие немецкие фирмы от конфискации в пользу государственной казны и делал на этом огромные деньги. Распоряжение русского правительства о конфискации и секвестре немецких фирм и предприятий было грозным предупреждением, объявленным во всех газетах для защиты русских национальных интересов и простого обывателя, а в действительности оно никогда не было исполнено. В акциях защиты немецких предприятий активно участвовало министерство императорского двора и многие его высшие сановники: генерал-адъютант Нилов, сенатор Белецкий, князья Андронников и Мещерский и другие. Все они ратовали «за скорое примирение России с немецкими державами»[404].

Генерал Джунковский, возглавлявший корпус жандармов и хорошо осведомленный о поведении Распутина и окружавшей его банды, открыто вредившей России, информировал Николая II об их антигосударственной деятельности и одновременно предлагал меры по пресечению их враждебной работы, но, по требованию императрицы, он был незамедлительно уволен из органов МВД.

С назначением министром внутренних дел Протопопова немецкие агенты и их пособники стали пользоваться исключительной свободой действий, их никто ни в чем не ограничивал, и они никого не боялись[405]. В то время были освобождены из тюрем банкир Рубинштейн и торговец ювелирными изделиями Симанович, посаженные все же русской контрразведкой за пособничество врагу. Они снова вошли в близкий круг Распутина, а Рубинштейн даже успел получить чин генерала русской армии. Нам нет смысла причислять Распутина к агентам немецкой разведки. В этом не было необходимости, так как рядом с ним всегда находились такие опытные агенты, какими были Рубинштейн, Манус и Симанович. Распутин был их мечом, их орудием, разившим Россию сильнее, чем вся немецкая армия.

В Петрограде перед крахом самодержавия стремительно росло германское влияние, и оно тревожило Лондон и Париж. 18 октября 1916 года посол Англии Бьюкенен сообщал своему правительству: «Я не хочу впадать в излишний пессимизм, однако я никогда, со времени начала войны, не чувствовал себя столь подавленным сложившимся здесь положением, особенно же имея в виду будущее англо-русских отношений. Германское влияние сделало огромные успехи с тех пор, как Сазонов оставил министерство иностранных дел… Потери, понесенные Россией, столь колоссальны, что вся страна охвачена печалью. В недавних безуспешных атаках у Ковеля и в других местах принесено в жертву без всякой пользы столь много жизней, что это дало новую пищу тому взгляду, что продолжение борьбы бесполезно и что Россия, в противоположность Великобритании, ничего не выиграет от продолжения войны. Бороться с этой клеветнической кампанией гораздо труднее, чем со старой ложью относительно нашего первоначального бездействия»[406].

Самодержавие, действительно, стояло в конце 1916 года перед выбором: либо продолжить войну и столкнуться с восстанием рабочих и крестьян, способным перерасти в революцию, либо пойти по пути мирной сделки с немцами и остановить нараставшее в стране революционное брожение. Избрать другой путь — решительной борьбы с германским влиянием и внутренними врагами — у царского двора, прусского по духу, желания не было, да и мысль такая не приходила. Ведь не могли же они начать организовывать борьбу против себя. Став на путь сотрудничества и пособничества германским планам в войне, все они теперь были связаны с кайзеровской Германией, и ее судьба была теперь и их судьбой.

Но все попытки склонить Николая II к заключению сепаратного мира с Германией заканчивались безрезультатно — царь в категорической форме не хотел эту тему даже обсуждать. Тогда в Берлине и среди заговорщиков в царском дворе было согласовано отстранение Николая II от власти и возведение на престол его сына Алексея, при регентстве великого князя Михаила. События развивались так, что весь их ход свидетельствует о том, что великий князь дал свое согласие на регентство, потребовав у заговорщиков сохранения жизни Николая, как бы плохо для него события ни складывались.

Курс такой был выработан, и для этого были приняты важные решения. 9 декабря правительством были закрыты съезды городов и земств. 17 декабря были прерваны занятия Государственной думы, которые откладывались до 12 января 1917 года. Позже, указом царя от 6 января, открытие сессии думы было перенесено на 14 февраля. Но уже 8 февраля царь вручил бывшему министру внутренних дел Маклакову свои соображения, чтобы он вместе с Протопоповым подготовил проект о роспуске думы вообще[407]. Царь, не зная истинных целей заговорщиков, и сам участвовал в выполнении их планов.

Но одновременно с развитием этих тревожных событий шли и другие, направленные на укрепление союза с Антантой. В конце декабря Николаю II была подана записка участников Особого совещания по обороне, ратовавшая за «безусловную необходимость доведения войны до победного конца», которую император и Ставка одобрили[408]. Вместе с тем для многих влиятельных кругов война в России становилась непопулярной. Представители крупной промышленности и банков, тесно связанных с германским капиталом, войну встретили прохладно, но, перенацелив свои интересы на деловые связи с французским и английским капиталом, они открыли для себя большие возможности для приращения производства и капиталов и стояли за продолжение войны с Германией до победного конца. На другой стороне находился не менее влиятельный класс помещиков и дворян, процветавших за счет развития сельского хозяйства и продажи зерна в Германию и Австро-Венгрию. Их радушные надежды, что война закончится в 3–4 месяца блестящей победой русского оружия, не оправдались. Тяжесть первого и второго года войны привела к тому, что урожай этих лет для них был потерян, так как он не был вывезен за границу, и не было никакой перспективы спасения его в 1916 году и последующие годы. Торговые представители этого влиятельного сословия вместе с классом помещиков и дворян стали приходить к мысли об осуждении войны и заключению хоть какого-то мира, и, подталкиваемые придворными кругами, они требовали заключения сепаратного соглашения с Германией о прекращении войны в надежде, что тогда объединенными усилиями русских и немцев война в Европе будет остановлена.

Близки к этим кругам был и помыслы зажиточного крестьянства, кормившего страну, и отдавшего своих сыновей на войну и потому больше всех испытавшего тяготы военного лихолетья, и желавшего мира скорого, независимо с кем и как он произойдет. Одновременно с этими сословиями и классами русского общества существовала и активно вмешивалась в жизнь страны многочисленная русская интеллигенция, широко представленная в буржуазной среде и земском движении, набиравшая силу и авторитет среди широких масс населения, патриотически настроенная и требовавшая от правительства решительно довести войну с немцами до победного конца. В ее среде было много видных политических и общественных деятелей, разочаровавшихся в самодержавном режиме, критиковавших его в начале и середине войны; но, увидев и осознав враждебную для судеб страны политику царского двора, они встали на путь сопротивления, вовлекая в это движение городское и сельское население, армию и даже полицию. Тревога за будущее России, за ее независимость и суверенитет была главным побудительным мотивом, объединившим всех этих людей в крепкий союз единомышленников.

В высших монархических кругах к концу года выработалось твердое убеждение, что Николай II совершенно устранился от управления империей, и его правами всецело распоряжалась императрица и Распутин, за спиной которых стояла сильная группа царских сановников, связавших свою будущую судьбу с Германией. Даже близкие родственники императора «считали Николая II совершенно безнадежным человеком для управления Россией, который перестал понимать, что нужно делать, чтобы найти выход из положения»[409].

В первой половине марта один из великих князей должен был предложить Николаю II отречься от престола в пользу своего сына, а при его отказе намечалось силой заставить его уйти с престола. С небольшими изменениями, временными и техническими, именно этот хорошо отработанный план и был приведен в исполнение заговорщиками в первых числах марта месяца 1917 года. Заговор был поддержан ближайшим окружением Николая II — свитой, состоящей из генералов и офицеров, выходцев из прусских и прибалтийских землевладельцев, чья политика в отношении России следовала в русле политики Берлина. Устранение Николая II от престола давало кайзеру Германии Вильгельму II возможность избавиться от своего упрямого брата, не желавшего и слышать о сепаратном мире с немцами.

Смена Николая II на престоле давала кайзеру Германии Вильгельму II призрачные перспективы вывести Россию из войны и, перебросив миллионную армию с Восточного на Западный фронт, попробовать нанести поражение войскам Франции и Великобритании и подписать с ними достойный для Германии мир. Могучая сила Соединенных Штатов Америки была бы не разбуженной, и европейцы могли сами заниматься переустройством послевоенного мира. Это была ставка на жизнь Германской империи и самого кайзера Вильгельма II, поэтому силы для отстранения Николая II от власти были подключены самые высокие, и в нем участвовало высшее руководство Германии, Австро-Венгрии и России в лице близкого царю прусско-немецкого окружения. Это должен был быть династический переворот, который не удался только потому, что все карты заговорщиков спутал сам царь, Николай II, отказавшийся подписывать отречение в пользу своего малолетнего сына, от имени которого собирались действовать враждебные силы внутри России на пользу Германской империи. Вмешавшиеся в этот процесс могучие патриотические силы в столице империи и в Москве воспользовались этой исторической случайностью, чтобы на гребне всеобщего народного возмущения царской властью, в котором участвовали все классы страны, привести во власть политиков, которые отражали самые сокровенные чаяния своего народа, заинтересованного в разгроме германских и австрийских войск, вторгшихся в Россию и грабивших ее национальные богатства. И то, что этим силам удалось выполнить свою роль в начале Февральской революции, есть знак исторической справедливости, всегда карающей тех, кто задумал расширить масштабы преступлений против человечества. Ведь случись так, как задумали это в окружении Вильгельма II, мировая война приняла бы еще более кровопролитный и долгий характер.

Совсем неожиданно, в противовес общему замыслу по свержению Николая II с престола, среди молодых членов романовской семьи возникла идея физической ликвидации Распутина, с гибелью которого, как они считали, будет устранена главная причина, мешавшая императору и императрице принимать самостоятельные решения на благо страны. До этого среди монархических кругов было много различных планов отстранения «старца» от венценосной семьи: сбросить его со скалы в море, когда Распутин отдыхал в Крыму, или пристрелить его во время катания на катере, а труп выбросить за борт, но все они не удались. Были другие неизвестные попытки, которые пресекались жандармским управлением и полицейской охраной министерства императорского двора; кроме того, «старца» всегда негласно охраняло несколько германских агентов.

Главным действующим лицом в этой истории стал князь Феликс Юсупов-младший, женатый на племяннице императора Николая II, княжне императорской крови Ирине, и разделявший общие чувства ненависти великих князей к Распутину как источнику всех бед, салившихся на царскую семью и империю. Князь получил прекрасное образование на родине и подкрепил его учебой в Оксфордском университете, где он подружился с такими же молодыми людьми из знатных английских семей, связь с которыми он продолжал поддерживать. В семье Юсуповых к немцам относились недоброжелательно, а когда началась Великая война — их возненавидели, видя в них главных виновников свалившихся на Россию бед и несчастий.

В середине 1915 года, когда князя Феликса Юсупова-старшего назначили Московским генерал-губернатором, он сразу попытался ограничить влияние немцев в губернии, а наиболее опасных противников власти намеревался выслать в северные районы страны. Правительство и двор вступились на защиту немцев, и в самой Москве губернатор чувствовал их открытое сопротивление, так как они занимали ведущее положение в администрации города и губернии. Все, что ни делал генерал-губернатор, немцы «встречали в штыки, приказы его не выполняли»[410]. Возмущенный положением дел и своим бессилием, генерал-губернатор Юсупов поехал в Ставку и, пользуясь родственными связями с романовской семьей, при встрече с царем он попытался рассказать Николаю II правду о невозможности проводить его же царские решения о мобилизации промышленности на нужды войны из-за противодействия немцев и просил поддержки для отстранения их от этих дел как пособников врагов. Царь выслушал, пообещал помочь, но никаких мер не принял.

Придворная камарилья не простила московскому губернатору его антинемецкие настроения, и она быстро развеяла то впечатление, какое произвело на царя сообщение князя Юсупова-старшего. По возвращении в Москву князь узнал, что указом Николая II он отстранен от должности московского генерал-губернатора, и тогда Юсупов оборвал все родственные отношения с царской семьей и удалился от дел. Он занялся попечительской и благотворительной деятельностью, но своих убеждений не поменял.

Молодой князь разделял взгляды отца и дружил и встречался с теми монархистами, кто стремился отстранить от императорской семьи сторонников сепаратного мира с немцами, чтобы довести войну с Германией до победного конца.

Самый гневный и обличительный голос правды против вредительской деятельности Распутина звучал в стенах парламента, и молодой князь любил посещать пленарные заседания думы, где он получал дополнительный заряд ненависти к врагам России и воодушевлялся здоровой энергией сделать что-нибудь, что помогло бы его родине избавиться от них. Встреча с депутатом Владимиром Пуришкевичем положила начало дружбы между этими людьми, близкими по духу и убеждениям, в круг которых вошел великий князь Дмитрий, наиболее близкий человек к царской семье.

Трое знатных господ, самых близких к престолу людей, сплотились в убеждении, что только физическое устранение Распутина может удержать монархию от развала и «спасти погибающую Россию»[411] от революции и смуты. Но так как устранение Распутина входило и в планы государств Антанты, то к Юсупову за несколько дней до убийства Распутина приехал его старый друг по учебе в Англии Освальд Рейнер, который специализировался на агентуре и специально прибыл в столицу русской империи для оказания ему профессиональной помощи[412].

Инициатором готовившегося убийства был князь Феликс Юсупов, возмущенный дерзостью «старца» склонить его жену к измене и сделать ее своей любовницей. Княжна императорской крови Ирина была красива телом и душой, и она отвергла наглые ухаживания Распутина, рассказав всю правду мужу о притязаниях «старца». А так как Распутин не терпел отказов, то страсть его разгоралась, и он утратил осторожность, чем и воспользовались заговорщики. Позднее Феликс Юсупов признавался: «Святости я в нем никогда не чувствовал. Я убежден, что религиозность его была личиной, которой он прикрывался и под которой я чувствовал обман и грязь. При всем том я видел в нем колоссальную силу духа зла, и этой силой он сознательно порабощал людей. Последние минуты его жизни меня окончательно убедили, что я имел в его лице дело с необыкновенным человеком по сумме той нечеловеческой силы, которая в нем заключалась и определенно проявилась в его необычайной живучести»[413].

Несмотря на то, что Распутина всегда охраняли полицейские тайной охранки и несколько германских агентов-телохранителей, которые были «заинтересованы в сохранении жизни столь ценного для них пособника»[414], Юсупову удалось поздно вечером увезти его к себе во дворец на ужин с участием княжны Ирины, которая в действительности отдыхала в это время в Крыму. Там Распутина ждали великий князь Дмитрий, Пуришкевич, капитан Сухотин и доктор Лазоверт, подготовивший напитки и пирожные с ядом.

Всем этим людям ремесло убийц не подходило, и они исполнили его в худших мотивах пиров Борджиа, с не присущей для них жестокостью и дикостью. Князь Феликс Юсупов, оставшись наедине со «старцем», намеревался умертвить Распутина угощениями и вином, в которые был подмешан цианистый калий, но по каким-то причинам яд действовал на Распутина слабо, а бесцельная беседа и долгое ожидание княжны Ирины насторожили старца. Совершенно потерявшийся в догадках о бездействии яда и не знавший, что делать дальше, князь продолжал ждать смерти Распутина, а «старец», почувствовав опасность, лихорадочно искал выхода вырваться из западни, в которую он был заманен. Обманув на какое-то время бдительность Распутина, Юсупов поднялся на второй этаж к своим друзьям и с ужасом заявил им, что «слоновья доза» яда не действует на «старца», после чего он взял пистолет у великого князя Дмитрия, и, вернувшись к Распутину, князь, в полуобморочном состоянии, выстрелил старцу в грудь, когда тот рассматривал хрустальный поставец с распятием[415].

Распутин упал на спину, лицо его подергивалось, а руки свело судорогой. Прибежавшие в нижнюю залу другие участники убийства констатировали смерть старца, после чего все они поднялись на второй этаж дворца, чтобы сделать приготовления к удалению тела. Каково же было их удивление и ужас, когда Распутин сначала ползком, а потом и поднявшись на ноги стал уходить из дворца во двор, где его сумел догнать Пуришкевич и добить его несколькими выстрелами в спину, услышанными во всей округе.

Тело Распутина на автомобиле отвезли к Петровскому мосту и там сбросили в полынью. Так спешили, что на снегу вблизи моста и проруби остались кровавые пятна. Край полыньи вскоре был обследован, и была найдена темная масса. Труп был извлечен, лицо его было обезображено. Убитый одет был в шубу с бобровым воротником, половина которого оборвана. Под шубой виднелась шелковая рубашка голубого цвета. Ноги туго связаны[416]. Лишь только тело Распутина вытащили из Невы, оно было таинственно увезено в грузовом автомобиле в Чесменскую военную богадельню императора Николая I за Московской заставой.

Смерть Распутина была жестоким ударом для императрицы. Ее горе было безгранично. Все надежды, которые она на нем сосредоточила, рухнули, и она каждую минуту стала опасаться за жизнь сына и сделанного им предсказания о гибели династии, если его не станет. И началось ожидание, мучительное ожидание несчастья, которое, как ей казалось, невозможно было избежать. По ее приказанию великий князь Дмитрий и князь Феликс были подвергнуты аресту, хотя свобода от ареста была признанной прерогативой всех членов императорской семьи. Император, узнав о гибели Распутина, немедленно выехал в Царское Село. Он тоже был подавлен и все время находился в мрачном настроении.

Перед погребением Распутина императрица лично вложила в его руки письмо, где были такие строки: «Мой дорогой мученик, дай мне свое благословение, чтоб оно постоянно было со мной на скорбном пути, который остается мне пройти здесь на земле. И помяни нас на небесах в твоих святых молитвах. Александра»[417].

Императрица после похорон Распутина, на которых присутствовал император с четырьмя дочерьми, Протопопов, митрополит Питирим и Вырубова, еще больше ожесточилась против всего света, и она больше никому не доверяла. Больная неврозом и страхом за жизнь сына и династии императрица, когда закачался трон, когда германская клика агентов раскачивала его для своих политических целей, тоже была в одиночестве, и единственным человеком, оказывавшим ей поддержку, был министр внутренних дел Протопопов. На одном из приемов он упал перед ней на колени и пафосно воскликнул: «За вами я вижу лик Христа!»[418] Но он тоже был неизлечимо болен, и в стремлении удержать власть, случайно свалившуюся на него, Протопопов мог пойти и шел на самые различные ухищрения и подлости. Чтобы задобрить императрицу и успокоить ее нервы, он, как и Плеве, организовал в своем министерстве отдел, чиновники которого от имени разных групп населения России писали царице Александре Федоровне письма и посылали ей телеграммы, в которых звучали слова признательности за ее титанический труд по поддержанию стабильности в империи и выражали ей восторженные чувства любви и верности: «О, любезная государыня наша, мать и мудрая воспитательница нашего обожаемого царевича!.. Хранительница наших устоев и семейных очагов!..О, наша благочестивая и великая государыня!.. Спаси и защити нас от врагов… Мы уповаем только на тебя, спаси Россию и нас, грешных»…

Одновременно министр, вопреки мнению правительства, полицейскими и жандармскими методами усиливал преследование лояльных к самодержавию организаций, среди которых числился и Союз земств и городов России, кооперативные и земельные организации. Князь Львов решительно осудил эти меры: «Историческая власть страны стоит у бездны. Наша внутренняя разруха растет с каждым днем, и с каждым днем становится труднее организовать страну в уровень с великими требованиями, которые предъявляет ей война. Наше спасение в патриотизме, в нашем единении и ответственности перед родиной. Когда власть ставит преграды на пути к спасению, ответственность за судьбу родины должна принять на себя вся страна. Правительство, ставшее орудием в руках темных сил, ведет Россию по пути к гибели и колеблет царский трон. Должно быть создано правительство, достойное великого народа в один из величайших моментов его истории, сильное, ответственное перед народом и народным представительством. Пусть Государственная дума при начатой решительной борьбе помнит о великой ответственности и оправдает то доверие, с которым к ней обращается страна. Время не терпит, истекли все сроки для отсрочек, данные нам историей»[419].

В день похорон Распутина крупный промышленник Богданов давал у себя обед, на котором присутствовали члены императорской фамилии, члены Государственного совета, видные представители финансового капитала и офицеры военного министерства и гарнизона. Находившийся среди гостей магнат финансового и промышленного капитала Путилов, обращаясь к присутствующим гостям, сказал, что для спасения царствующей династии и монархического режима надо «собрать всех членов императорской фамилии, лидеров партий, Государственного совета и думы, а также представителей дворянства и армии, и торжественно объявить императора ослабевшим, не справляющимся со своей задачей, не способным дольше царствовать, и возвестить воцарение наследника под регентством одного из великих князей»[420].

В организацию заговора по отстранению Николая II от престола были вовлечены депутаты Государственной думы из «Прогрессивного блока», крупные промышленники, буржуазия и, конечно, генералы Ставки, больше всего знавшие пагубную роль царского окружения в принимаемых царем решениях. Всем им была обещана политическая поддержка правительств стран Антанты, кровно заинтересованных в том, чтобы Россия воевала вместе с ними с Германией и Австро-Венгрией до победного конца. В Лондоне и Париже понимали, что усиление германского влияния в России вело к активизации сил, толкавших страну к подписанию сепаратного мира с немцами, после чего немцы для войны с Англией и Францией могли снять с Восточного фронта до шестидесяти своих дивизий. Такого поворота событий нельзя было допустить. Центр всей европейской политики в тот период сместился на набережную Невы, где решалась судьба Николая II и коренные проблемы, связанные с продолжением войны и удержанием на стороне Антанты России, чья армия притягивала к себе половину сил Центральных держав.

После убийства Распутина Николай II стал неузнаваемым и чувствовалось, что император оказался подавленным и побежденным событиями, обрушившимися на него и страну: он стал замкнут, молчалив, с еле уловимым тревожным взглядом в глазах, в которых читалось одно, но царь говорил и действовал совсем по-другому, и эта раздвоенность мысли и душевных порывов, скрываемых им под личиной видимого благополучия, пугала всех, кто хотел сохранить монархию и страну для борьбы с врагом внешним и внутренним. Посол Франции Палеолог, встречавшийся с Николаем II после убийства Распутина, отмечал в своем дневнике, что царь «больше не верит ни в свою миссию, ни в свое дело; он, так сказать, отрекся внутренне, он уже примирился с мыслью о катастрофе и готов на жертву»[421].

Среди близкого окружения царя, с кем он ежедневно общался, советовался и принимал решения, совершенно не было русской знати, не запачкавшей себя сотрудничеством с интересами прусского юнкерства, и потому царь все время находился в своеобразном вакууме, обслуживание которого велось людьми, не желавшими выздоровления их пациента. Последний представитель русских аристократических кругов князь Алексей Орлов, который без страха докладывал Николаю горькую правду о положении дел в империи, под давлением двора покинул свой пост руководителя походной канцелярии царя и служил на Кавказе под водительством великого князя Николая Николаевича. Больше таких решительных людей, осмеливавшихся говорить императору правду, вокруг него не было, и это составляет одну из печальных страниц трагедии царской власти в России.

Война продолжала составлять главную тему в жизни стран Антанты и в ведущих государствах, какими были Великобритания и Франция, и, чтобы более глубоко изучить состояние политических, экономических и военных дел в России, союзные государства провели в середине январе 1917 года в Петрограде еще одну конференцию, на которой рассматривались союзнические обязательства в различных областях и уточнялись планы совместных операций по разгрому армий Центральных держав. Перед началом конференции Государственная дума была закрыта, чтобы иностранные наблюдатели не могли «оказаться свидетелями фрондерских выступлений» депутатов, но во всей столичной обстановке ощущалось едва сдерживаемое и трудно скрываемое недовольство масс властью, которое легко можно было взорвать манифестациями, стачками и бунтами[422].

Военная конференция распалась на стратегическую и по вопросам военного снабжения. Первая из них исчерпала свои задачи в течение одного дня, придя к выводу, что решения, вынесенные в Шантильи, по ведению войны на 1917 год являются оптимальными и пересмотру не подлежат[423]. По вопросам снабжения русской армии оружием и боеприпасами совещание шло долго и безрезультатно, так как русское правительство запрашивало только пушек разного калибра около 10 000 штук и разного материала на миллионы тонн в то время, как в Мурманске и Владивостоке скопилось огромное количество вооружения и разных грузов, поставленных союзниками еще в 1915 и 1916 годах, но закупоренных там из-за плохой работы транспорта и вредительской работы разного рода посредников, которые взвинчивали цены на все военное имущество и делали его недоступным для армии. Конференция не удалась, так как со стороны русского правительства и военного командования на заседания каждый день приходили новые люди, не посвященные в дела, и секретность принимаемых решений нельзя было соблюсти.

Делегаты конференции имели встречи с императором и императрицей, и лидеров Англии, Франции и Италии поразила настойчиво повторяемая всем фраза Александры Федоровны, звучавшая, как заклание, в ее устах: «Пруссия должна быть наказана»[424]. Она знала истинных врагов России и открыто звала к мщению. Представители стран Антанты имели в это же время встречу с крупными промышленными магнатами России, и от имени этих деловых кругов П. Рябушинский апеллировал к союзникам знаковым заявлением: «Вы присутствуете при великой трагедии русского народа, когда он духовно порвал со своей властью. Надеюсь, что вы…будете считаться не только с официальной Россией, но и с ясно выраженным мнением России общественной»[425].

3 февраля стало известно, что в ответ на объявленную Германией неограниченную подводную войну США разорвали дипломатические отношения с Берлином, и всем участникам конференции стало ясно, что это был первый шаг к вступлению США в войну на стороне Антанты. Интерес к событиям в России у всех участников конференции заметно угас, основные и решающие события окончательно переносились на запад.

Результаты конференции никого не удовлетворили. Французская делегация констатировала, что «мы должны уже теперь предвидеть банкротство своей союзницы и сделать из этого необходимые выводы»[426]. А посол Англии в России Джордж Бьюкенен, докладывая королевскому правительству свои наблюдения и взгляды на возможность продолжения союза с Россией, сразу после этой конференции сообщал: «Большинство народа, включая правительство и армию, единодушны в решимости вести борьбу до победного конца, но на этом национальное единство кончается. Наивысший фактор — император — плачевно слаб; но единственный пункт, в котором мы можем рассчитывать на его твердость, — это война, — и это тем в большей степени, что сама императрица, которая в действительности правит Россией, держится здравых взглядов на этот вопрос. Она не является, как это часто утверждают, немкой, работающей в интересах Германии, но она — реакционерка, желающая сохранить самодержавие в неприкосновенности для своего сына; именно поэтому она побуждает императора избирать себе в министры людей, на которых она может положиться в том отношении, что они будут проводить твердую политику, причем их способности совершенно не принимаются во внимание; но в этом она действует как бессознательное орудие других, которые действительно являются германскими агентами. Эти последние, навязывая всевозможными способами императору политику реакции и репрессии, ведут в то же время революционную пропаганду среди его подданных в надежде на то, что Россия, раздираемая внутренними несогласиями, будет вынуждена заключить мир»[427]. Накануне английский посол на приеме у Николая II, под давлением неопровержимых доказательств, с британской дерзостью решился сказать, глядя императору прямо в лицо, что германские агенты «работают повсюду», и они «косвенно оказывают влияние на императрицу через окружающих ее лиц, и в результате вместо того, чтобы пользоваться подобающей ей любовью, ее величество окружена недоверием и обвиняется в том, что она работает в интересах Германии»[428]. Побледнев, император подал послу руку, дав понять, что аудиенция закончена. Николай II знал все это и сам, но вырваться из порочного круга измены и предательства, порожденного в его близком окружении с его же молчаливого согласия, он, видимо, не мог. Это мог сделать только сильный и волевой государь, но этими качествами Николай II не обладал, и потому он вверил свою судьбу в руки провидения и случайностей.

10 февраля царь принял председателя Государственной думы Родзянко, который сделал императору доклад о внутреннем положении в империи, грозящем перерасти в катастрофу. «Мы накануне огромных событий, — заявил Родзянко императору, — исхода которых предвидеть нельзя. То, что делает ваше правительство и вы сами, до такой степени раздражает население, что все возможно. Всякий проходимец всеми командует. Если проходимцу можно, то почему же мне, порядочному человеку, нельзя? Вот суждение публики. От публики это перейдет в армию и получится полная анархия»[429]. Председатель думы Родзянко требовал незамедлительно убрать из правительства Протопопова, а когда Николай II категорически отказался сделать это, то Родзянко закончил свой доклад вещими предзнаменованиями: «Ваше Величество, — сказал он, — я ухожу в полном убеждении, что это мой последний доклад вам.

— Почему?

— Я полтора часа вам докладываю и по всему вижу, что вас повели на самый опасный путь… вы хотите распустить думу, я уже тогда не председатель и к вам больше не приеду. Что еще хуже, я вас предупреждаю, я убежден, что не пройдет трех недель, как вспыхнет такая революция, которая сметет вас, и вы уже не будете царствовать.

— Откуда вы это берете?

— Из всех обстоятельств, как они складываются. Нельзя так шутить с народным самолюбием, с народной волей, с народным самосознанием, как шутят те лица, которых вы ставите. Нельзя ставить во главу угла всяких Распутиных. Вы, государь, пожнете то, что посеяли.

— Ну, Бог даст.

— Бог ничего не даст, вы и ваше правительство все испортили, революция неминуема»[430].

В середине февраля среди депутатов думы распространялись сообщения, что Николай II намеревается встретиться с ними и объявить состав нового правительства, ответственного перед парламентом. Слухи эти не подтвердились, царь оказался глух к требованиям перемен или боялся своего окружения. Император несколько раз пытался усилить Петроград и местопребывание в Царском Селе своей семьи верными войсками гвардии, но этому противились как в министерстве двора, откуда и должны были поступить эти распоряжения, так и начальник штаба Ставки генерал Гурко, который стал торопить государя с отъездом в войска. К этому подключился и великий князь Михаил Александрович, который сказал царю, что в армии растет недовольство его отсутствием и что надо поскорее возвращаться в Ставку[431].

Под давлением императрицы царь перед своим отъездом в действующую армию сделал самые последние назначения, гибельные для монархии и страны: военным министром стал генерал Михаил Беляев, министром юстиции — Николай Добровольский, а председателем Государственного совета — Иван Щегловитов[432]. Эти министры, вместе с Протопоповым, после отъезда императора в Ставку нарушат нормальную работу правительства и применением неоправданных насильственных мер против буржуазии и интеллигенции взорвут спокойную обстановку в столице империи и толкнут народные массы к сопротивлению властям, а потом и к революции. Посеянное ими насилие и беззаконие, совершенное по указке чужих властей, воюющих с Россией, очень скоро обернется против них самих, и они первыми падут под его тяжелыми жерновами.

Все разваливалось на глазах, и по всему было видно, что Россия стоит на пороге больших политических потрясений.

Глава VIII

Угроза переворота со стороны верхов и низов. — Волнения и беспорядки в Петрограде и Царском Селе и бездействие правительства Голицына. — Государственная дума берет власть в свои руки. — Поведение Николая II и его окружения в дни кризиса. — Создание Временного правительства и Совета рабочих и солдатских депутатов. — Начало двоевластия. — Отречение императора. — Великий князь Михаил и отказ его от престола. — Россия без самодержавия

В воскресенье 19 февраля Николай II сообщил дежурному генерал- адъютанту, что на среду 22 февраля назначает отъезд в Ставку, в Могилев, откуда он уехал два месяца назад, вызванный в Царское Село панической телеграммой Александры Федоровны об убийстве Распутина. Генерал попытался в осторожной форме сказать императору, что на фронте затишье, а здесь, в Петрограде, неспокойно и тревожно, и что нелишне задержаться для выяснения обстановки. Император молчал, равнодушно взирая и на генерала и на затемненные окна, не отменяя своего решения и думая о чем-то своем, затаенном и неразгаданном.

В среду 22 февраля два царских поезда медленно и бесшумно отошли от железнодорожной станции Царское Село, увозя в Ставку императора и его свиту, и днем 25 февраля оба поезда прибыли в Могилев. Николая II на вокзале встречал вернувшийся за три дня до этого из бессрочного отпуска по болезни генерал Алексеев[433], заметно посвежевший и вошедший уже в курс работы штаба и задач фронтов.

Та тревожная обстановка, в которой жила в те дни столица империи, взорвалась на второй день после отъезда царя, и она напрямую была связана с готовящимся государственным переворотом. Петербург уже давно представлял собой приграничный фронтовой город, где все было ненадежно: и власть, и дума, и переполненный войсками военный гарнизон, и брожение в рядах буржуазии и рабочих кварталах. В начале февраля Петроград изъяли из зоны ответственности командования Северного фронта, и в нем был сформирован Петроградский военный округ, с возложением на него обязанностей по обеспечению безопасности столицы и прилегающих к нему близлежащих гарнизонов. Это решение было принято тайно, без обсуждения в штабе Ставки, так же, как самовольно был издан приказ министра внутренних дел Протопопова, вводивший в стране, из-за нехватки железнодорожного транспорта для перевозки новобранцев, территориальный принцип призыва в армию, и Петроградские гвардейские и другие полки тут же были укомплектованы рабочими города, которые были революционно настроенными, и к ним беспрепятственно проникали агитаторы и диверсанты, противники самодержавия и России[434]. При этом никто не подумал о смене ненадежных частей и замене их верными войсками, а командующим войсками был назначен генерал Хабалов, совершенно не подготовленный к этому человек, который внес в общую неразбериху свое неумение руководить войсками в чрезвычайных обстоятельствах.

Поддержание порядка в столице власть рассчитывала обеспечивать с помощью полицейских, число которых в городе увеличивалось, и их стали вооружать пулеметами[435]. Обстановка лучше не становилась, она с часа на час ухудшалась. От неустройств и отсутствия всякой объективной информации в столице империи беспрерывно плодились различные слухи, порождающие среди населения тревогу и беспокойство. В числе слухов был и такой, что правительство желает «устроить революцию», подавив которую, оно хотело заключить сепаратный мир с Германией[436]. Говорили, что правительство на 14 февраля, когда должна была открыться очередная сессия Государственной думы, готовило три демонстрации: черносотенную, пораженческую, требующую немедленного заключения мира с Германией, и оборонческую, — выражающую взгляды рабочих групп военно-промышленных комитетов, требующих доведения войны до победного конца. Обывателей пугали, что участникам этих демонстраций раздавали оружие, и полиция хотела их столкнуть на улицах Петрограда.

Стало известно, что Протопопов затребовал у губернаторов подробных сведений, как относится население к началу думских работ и думским речам. Журналистам каким-то образом удалось ознакомиться с губернаторскими ответами, и в них заметна была полная индифферентность населения к этому событию в жизни страны. Как перед грозою, было тихо, но тревожно и душно.

Начало работы парламентской сессии думы ничем не было заметным даже для самих депутатов, настроение которых в большинстве своем было унылым и склонным к разброду. Выразитель крайнего правого фланга думской оппозиции Пуришкевич в первом заседании заявил: «Я сознаю бесцельность думских речей, признаю безнадежность в данный момент работы думы, — никакая работа думы, никакие речи в ней не помогут. Нас, — продолжал он, — распустят, распустят скоро и совсем распустят»[437]. Этот влиятельный депутат, очевидно, владел информацией, что у председателя правительства уже имелся указ царя о досрочном роспуске Государственной думы и Государственного совета. Казалось, все складывается так, что четвертая дума закончит свою последнюю сессию бесцветно и безрадостно.

Но вышло иначе. Совершенно неожиданно на улицах Петербурга появились толпы народа, и, не нарушая общественного порядка, они ходили по улицам и кричали заунывно и жутко: «Хлеба, хлеба, хлеба…» В думских кулуарах говорили, что все эти «голодные демонстрации» были подготовлены самим Протопоповым, «отличившимся» при подавлении беспорядков 14 февраля, которых в действительности не было, но министр за их «пресечение» получил благодарность от монарха[438]. Так возник продовольственный кризис, который вскрыл старую проблему, плохо решаемую властью, и в условиях которой легко можно было действовать вредителям и провокаторам. 19 февраля министр земледелия Риттих, градоначальник Петрограда генерал Балк и новый уполномоченный по продовольствию Вейс (все пруссаки) на третий год войны решили перестроить организацию снабжения продовольствием столицы империи, и переложить эту важнейшую проблему на общественные организации города, которые не имели для этого ни властных рычагов, ни средств для закупки хлеба и продовольствия, ни транспорта и, главное, опыта, — важнейшего инструмента управления в любом государственном деле. В разрешение этой надуманной и бесперспективной проблемы были втянуты представители Совета министров, Государственного совета, Государственной думы, Петербургской городской думы и петербургского земства, которые на экстренном совещании в Мариинском дворце 24 февраля постановили: «Немедленно передать заведывание продовольственным делом в Петрограде Петроградскому городскому общественному управлению»[439].

Пока решался этот вопрос, поставщики хлеба и хозяева пекарен взвинтили цены и стали продавать муку по «вольным», страшно высоким ценам, и хлеба стало выпекаться меньше, чем это было нужно жителям города. Все бросились запасаться хлебом, переводя его в сухари, обостряя и без того сложную проблему с обеспечением продовольствием населения. Тут же возникли протестные настроения, связанные с недопоставкой хлеба в столицу, и в ответ на экономические требования рабочих управление путиловских заводов объявило об увольнении 30 тыс. своих рабочих.

Так появилась искра, взорвавшая спокойную обстановку в столице империи. Умеренные слои населения города сразу почувствовали угрозу своему существованию именно с этой стороны и предлагали правительству и городской власти свои капиталы и сбережения, чтобы поскорее разрешить продовольственный кризис, но проблема сознательно обострялась, чтобы довести правительство до краха и неспособности вести войну с Германией и Австро-Венгрией. В этих кругах отдавали себе отчет, что волнениями в городе «может воспользоваться и непременно воспользуется не только враг внешний — немец, но и враг внутренний — реакция, желающая скорейшего заключения сепаратного мира с немцами…»[440]

Попытка Петербургской городской думы и петербургского земства создать продовольственные и обывательские комитеты, в которых могли бы участвовать и работать и нецензовые слои населения, натолкнулась на противодействие полиции, которая без разбора арестовывала всех участников вновь создаваемых комитетов на основании закона о чрезвычайном положении в столице и стране, ограничения которого действовали всю войну. Общественные круги были возмущены действиями полиции, и в знак протеста на улицы вышли законопослушные граждане, поддержанные рабочими коллективами и простыми обывателями. Они вели себя мирно, и если бы царская власть не применила к этим людям насилие — революции могло и не быть.

23 февраля толпы народа начали направляться к центральным улицам города, а на следующий день между полицией и народом начались кровавые столкновения на Невском, у Литейного проспекта и у Городской думы. Выстрелами полиции было убито 12 человек, еще большее число было раненых. Среди восставшего народа было много солдат и матросов, притом целыми подразделениями, и полицейские высокие чины, испугавшись армии, распорядились переодеть всех городовых в солдатские шинели. Такому же маскараду подверглась и конно — полицейская стража, и петроградская уездная полиция.[441] На другой день полицейские, возглавляемые начальником жандармского отделения Николаевского вокзала генералом Фурсой, на Знаменской площади открыли огонь по мирным жителям, заставив даже самых спокойных людей браться за оружие и требовать мщения.

Собравшиеся вечером депутаты Прогрессивного блока единогласно приняли резолюцию: «Правительство, обагрившее свои руки в крови народной, не смеет больше являться в Государственную думу, и с этим правительством Государственная дума порывает навсегда»[442].

На улицы Петрограда, на которых собирались мирные жители города, требующие решения продовольственной проблемы, были двинуты войска, а на крыши домов и колоколен забрались полицейские с пулеметами, которым за стрельбу по людям была обещана награда в 1000 рублей каждому стрелку. Для выдачи таких наград Протопопов получил специальную ассигновку[443]. Открытый полицейскими огонь по безоружным и невинным людям окончательно дестабилизировал мирную обстановку в городе и сделал ее фронтовой, что заставило многих граждан взяться за оружие.

25 февраля на сторону городского населения стали переходить городовые и донские казаки, а вслед за ними отказались от усмирения народа знаменитые и прославленные полки Волынский и Преображенский, примеру которых последовали другие полки гарнизона[444]. Солдаты и офицеры гарнизона, возмущенные тем, что полицейские, переодевшись в их форму, приписывали совершаемые ими убийства граждан армии, мгновенно сплотились и стали направляться к Таврическому дворцу, где продолжала заседать дума. Полицейские попытались открыть огонь по многочисленным колоннам, следовавшим к центру города, но «фараонов», как стали называть в народе полицейских, быстро находили и по приказу, исходившему уже из Государственной думы, их арестовывали, но никого до стен парламента не доводили[445].

Хабалов 25 февраля в 4 ч. 40 мин. послал в Ставку шифрованную телеграмму об опасном развитии событий в столице империи и просил совета и помощи. В 9 часов вечера Хабалов получил ответную телеграмму: «Повелеваю завтра же прекратить в столице беспорядки, недопустимые в тяжелое время войны с Германией и Австрией. Николай»[446]. Но к исходу этого дня на стороне восставших уже находилось около 67 тысяч солдат, четвертая часть столичного гарнизона. Революционные войска совместно с рабочими и боевыми дружинами захватывали мосты и вокзалы, громили полицейские участки и жандармские управления, сожгли здание окружного суда и освободили заключенных из тюрем, овладели петроградской крепостью и арсеналом[447]. Все атрибуты центральной и городской власти, в виде разогнанных управ и разрушенных полицейских участков и валявшихся на улицах двуглавых орлов, оказались разбросанными по всему городу, и их никто не собирал, и власти как таковой в Петрограде не стало.

Номинально правительство еще существовало, но оно было недееспособно и разлагалось у себя на глазах. Столкнувшись с недовольством масс и народными волнениями, министры проявили беспомощность и растерянность, вслед за которой последовал страх, сковавший их волю и решимость к борьбе. Все они были похожи на неопытных рыбаков, вышедших в море в надежде на солнечную и безветренную погоду, а попавших в шторм, к которому они не были готовы. Всем здоровым силам в этот час было заметно, что разношерстная кучка ничтожеств, вознесенных игрою случая на вершины государственной власти, жила без конкретных планов и без ясных мыслей, как поступить с набиравшими силу революционными процессами в столице. Жила со дня на день, подстегиваемая в сущности теми же ожиданиями, которые наполняли страну: что-то будет, — что-то должно произойти. И так же готовились: усиливали штаты полиции, обучали городовых и стражников стрельбе из пулеметов, устраивали при участках и становых квартирах склады оружия, всячески старались возродить былые «союзы активной борьбы с революцией», запретили все съезды, кроме астрономического, взяли всю печать под предварительную цензуру, предоставив администрации подвергать конфискациям газеты и иным репрессиям даже то, что цензурой было разрешено[448].

В 12 часов ночи 26 февраля все правительство собралось на квартире Голицына, но никаких решений там не было принято, хотя оно и заседало до 4-х часов утра. Речь шла в основном о том, что «в понедельник в Государственной думе предполагается ряд выступлений, которые заставляют правительство закрыть думу». Все министры, кроме Протопопова, Добровольского и Раева, были против роспуска думы. Протопопов рассказал об уличных беспорядках и настаивал на их прекращении с помощью вооруженной силы. Приглашенный на заседание правительства генерал Хабалов тоже стоял на ужесточении применения военной силы, и сам Голицын попросил у генерала охраны для своей безопасности.[449] Разошлись министры в 4 часа утра, так и не вскрыв и не разрешив ни одного насущного вопроса наступающего дня. В конце заседания было принято решение «просить Государственную думу употребить свой престиж для успокоения толпы».[450] Решено было собраться через 4,5 часа в Мариинском дворце. Журналов совещаний в эти дни не велось.

Жизнь Ставки в этот день текла по-прежнему однообразно: в 9 ч. 30 мин. Николай II приходил в штаб и до 12 ч. 30 мин. проводил время с Алексеевым, после чего был завтрак, потом прогулка на автомобилях; в 5 часов пили чай, и после этого приходила петербургская почта, и царь уходил к себе для работы с ней. В этот день от императрицы пришло две телеграммы. В одной говорилось, что в «городе пока спокойно», а в вечерней уже появились опасения, «что совсем нехорошо в городе»[451].

26 февраля, видя полный паралич правительства, председатель Государственной думы Родзянко встретился с премьер-министром князем Голицыным и стал убеждать его уйти в отставку, чтобы спасти положение в столице и побудить царя пойти на создание правительства, состоящего из известных и влиятельных лиц страны. Князь не имел сил справиться с волнениями и забастовками, но он имел беспредельное упрямство в удержании ускользающей от него власти, и, чтобы остановить притязания Родзянко, премьер вытащил из своей папки и показал думскому председателю документ о роспуске думы, подписанный императором еще 13 февраля. Как заряженный пистолет, Голицын угрожал разрядить его — тут же поставить сегодняшнюю дату под документом, что заставило Родзянко уйти ни с чем.[452] После ухода Родзянко Голицын, подумав, поставил на документе императора дату 26 февраля и отправил его министру юстиции Добровольскому для оформления и опубликования в печати. Вместо тушения пожара в него были подброшены дрова: депутаты отказались расходиться и вокруг себя сразу создали самый опасный очаг напряженности. Родзянко не блистал решимостью, и он всегда причислял себя к верным сторонникам монархии, но, вернувшись в думу после встречи с Голицыным, он не уставал повторять: «Сделали меня революционером, сделали!» — твердил он[453].

В этот же день он отправил первую телеграмму царю, в которой говорилось: «Необходимо немедленно поручить лицу, пользующемуся доверием страны, составить новое правительство». Одновременно председатель думы обратился по телеграфу к главнокомандующим фронтами и к генералу Алексееву с просьбой поддержать его обращение[454]. Николай II все еще был в неведении относительно масштабов волнений в столице империи и продолжал свою обычную размеренную жизнь в Ставке. Прочтя телеграмму председателя думы, царь, по позднему признанию Фредерикса, сказал ему: «Опять этот толстяк Родзянко мне написал разный вздор, на который я ему не буду отвечать»[455]. Большая часть телеграмм в Ставку министром внутренних дел Протопоповым и военным министром Беляевым отправлялась на имя дворцового коменданта Воейкова, который был одним из главных заговорщиков и одним из влиятельных сотрудников прусской разведки, действовавшей в окружении царя. Они в деталях докладывали ему, в каких масштабах развиваются события в столице империи, чтобы он лучше был ориентирован для принятия своего решения в отношении отстранения Николая II от власти. Вместе с министром двора графом Фредериксом и своим многочисленным аппаратом обеспечения и обслуживания, стоявшим по рангу выше генералов и офицеров военного штаба Алексеева, они сумели в течение четырех дней — 24–27 февраля — докладывать Николаю II все события, происходящие в столице и в стране, в такой успокоительной форме, что царь проводил все эти дни в полном покое. Можно вполне предположить, что во все эти дни Николай II не был знаком ни с одной тревожной телеграммой из Петрограда, а все ответы на них давались людьми Фредерикса и Воейкова. Ведь огромный опыт переписки на востребованную военную тематику для нужд германской армии между императором и императрицей, совершаемой прусской агентурой, действовал в течение всей войны, и его формы были использованы и в данной обстановке. Нам не оставлены свидетельства переговоров царя с царицей в эти тревожные для них и для империи дни, как не оставлены свидетельства телеграмм императрицы Александры Федоровны, что они дошли до адресата. Это подтверждает и сама императрица, которая, по прибытию в Царское Село генерала Иванова, попросила его прибыть к ней и в два часа ночи. 2 марта Александра Федоровна заявила ему, что она ничего не знает о судьбе своего мужа, к которому она пыталась отправить даже аэроплан[456].

И у нас нет ни одного доказательства личных переговоров Николая II с председателем правительства князем Голицыным, с председателем Государственной думы Родзянко и, наконец, со своим младшим братом, великим князем Михаилом Александровичем. Хотя, как утверждают военные Ставки, в апартаментах царя был особый телефон для прямых переговоров с Петербургом. Но кто контролировал его?

Все это проходит как бы мимо царя, а на самом деле все эти дни Николай II был умышленно отстранен от правдивой информации о положении дел в столице своим близким окружением. Если ему что-либо тревожное и сообщал начальник штаба генерал Алексеев в присутствии министра императорского двора графа Фредерикса, то последний имел такое влияние на царя, что его мнение и оценка всех событий была решающей.

Воейков все эти дни действовал. Один из лучших батальонов охраны царя, составленный из георгиевских кавалеров, отличившихся в боях с немцами и австрийцами, был отправлен с генералом Ивановым в Царское Село для подавления революционных выступлений, где он оказался ненужным. Военный министр Беляев накануне волнений в Царском Селе вывел из этого гарнизона ряд верных царской семье частей, о чем он уведомил Ставку[457]. Начальник царского поезда, очень верный Николаю II офицер, был отправлен в отпуск, надежный царский персонал был тут же заменен другими людьми, подобранными генералом Воейковым. Все готовилось для запланированного отстранения Николая II от власти и возложения короны на несовершеннолетнего Алексея, при регентстве великого князя Михаила Александровича.

Утром 27 февраля совет думских старейшин, «ознакомившись с указом о роспуске, постановил: Государственной думе не расходиться, всем депутатам оставаться на своих местах»[458]. Родзянко отправляет вторую телеграмму царю: «Работа Государственной думы указом Вашего Величества прервана до апреля. Правительство совершенно бессильно подавить беспорядок. На войска гарнизона надежды нет. Запасные батальоны гвардейских полков охвачены бунтом. Убивают офицеров. Примкнув к толпе и народному движению, они направляются к дому Министерства внутренних дел и Государственной думе. Гражданская война началась и разгорается. Повелите немедленно призвать новую власть на началах, доложенных мной Вашему Величеству во вчерашней телеграмме. Прикажите вновь созвать законодательные палаты. Издайте об этом высочайший манифест. Государь, не медлите. Если революционное движение перебросится в армию, п о б е д я т н е м ц ы, и гибель России, а с ней и династии, неминуема. От имени всей России прошу Ваше Величество об исполнении изложенного. Завтра может быть уже поздно. Председатель Государственной думы Родзянко»[459].

Обстановка в Петрограде была доведена до крайности, но докладывавший эту телеграмму царю министр двора граф Фредерикс, один из главных участников заговора по отстранению Николая II от власти, высказал мнение, что Родзянко «усложняет проблему». Царь согласился с этим мнением и, как обычно, вместе со своей свитой отправился на автомобилях в загородную прогулку.

Последнее заседание правительства состоялось поздно вечером 27 февраля, когда все министры жили в страхе и ожидании ареста и уповали еще получить хоть какой-либо ответ от императора на телеграмму, отправленную царю днем премьером Голицыным[460]. В этой телеграмме Голицын сообщал императору, что правительство объявило столицу империи на осадном положении, и просил назначить во главе оставшихся верных войск одного из военачальников действующей армии с популярным для населения именем. Далее князь указывал, «что Совет министров не может справиться с создавшимся положением, предлагает себя распустить, назначить председателем Совета министров лицо, пользующееся общим доверием, и составить ответственное министерство»[461]. Телеграмма от царя пришла, но, прочтя ее, министры окончательно сникли — царь требовал от них действенной и энергичной работы, выполнять которую многие из них не хотели и не могли. «Лично вам, — писал Николай Голицыну, — предоставляю все необходимые права по гражданскому управлению. Относительно перемен в личном составе при данных обстоятельствах считаю их недопустимыми»[462].

Прав и возможностей у правительства по наведению порядка в столице было много, и еще ничего не было исчерпано из тех многочисленных мер, которое оно могло принять для успокоения народных масс в городе и наведения порядка в воинских частях. Все меры не были использованы только потому, что в недрах самого правительства не было единства и согласованности действий, а часть министров откровенно желала распада правительственной власти как плату за то, что власть им была предоставлена немецкой партией на время, какое она сочтет нужным для развала страны. Первым надломился и струсил председатель правительства Голицын, подавший прошение об отставке и не дождавшийся его утверждения царем, за ним заявления с той же просьбой подали другие министры, а Протопопов «заболел»[463]. Сложив с себя полномочия, министры оставались на своих местах, ни во что не вмешиваясь и ни на что не влияя, словно хотели «обеспечить себе ретираду на обе стороны: если победит революция — они уже в отставке, если верх одержит царь и полиция, — они усмиряли и в праве рассчитывать на награды»[464]. У правительства распутинских ничтожеств не хватило даже мужества убежать. Оно спряталось и выжидало. Молчал и царь. Государственный совет подчинился указу о роспуске; в нем всегда существовала сильная пронемецкая фракция, и она сейчас действовала.

Военного управления тоже не существовало. Распоряжение правительства о введении в городе осадного положения так и не было выполнено, потому что в министерстве финансов не нашлось средств на бумагу, на клей и на рабочих-расклейщиков. Военный министр Беляев и командующий войсками округа Хабалов с несколькими верными подразделениями и кадетами, спасаясь от восставших рабочих и солдат, заняли вначале для обороны дворец градоначальника, потом Адмиралтейство, а затем переместились в Зимний дворец. В свой фамильный дворец, под защиту верных войск, были приглашены все великие князья, но никто из них даже не откликнулся на этот призыв. В думу прибыл великий князь Михаил Александрович, вызванный Родзянко из Гатчины.

27 февраля думские лидеры предложили великому князю Михаилу до приезда Николая II из Ставки сформировать Временное правительство из общественных деятелей во главе с каким-нибудь «примерным генералом». Это было похоже на диктатуру, но тогда другого выхода не было. Он медлил, вел переговоры с Голицыным, с военным министерством, но самостоятельного решения не принимал[465]. Великий князь Михаил так и не определился со своей позицией и был похож на испуганного обывателя, скрывавшегося на квартире своего родственника, князя Путятина.

Тогда по настойчивой просьбе Родзянко великий князь позвонил в Ставку и через генерала Алексеева попросил передать монарху его настоятельную просьбу, что «для немедленного успокоения принявшего крупные размеры движения необходимо увольнение всего состава Совета министров, что подтвердил мне князь Голицын. В случае увольнения кабинета необходимо одновременно назначить заместителей. При теперешних условиях считаю единственно возможным остановить выбор на лице, облеченном доверием Вашего Императорского Величества и пользующемся уважением в широких слоях, возложив на такое лицо обязанности председателя Совета министров, ответственного перед Вашим Императорским Величеством. Необходимо поручить ему составить кабинет по его усмотрению. Ввиду чрезвычайного положения не угодно ли будет Вашему Императорскому Величеству уполномочить меня безотлагательно объявить об этом от Высочайшего Вашего Императорского Величества имени, причем со своей стороны полагаю, что таким лицом в настоящий момент мог бы быть князь Львов или Родзянко»[466]. Михаил обращался к царю в качестве генерал-адъютанта, прося одновременно Алексеева убедить Николая II отложить на несколько дней его отъезд в Царское Село. Почтительно выдержанное обращение великого князя на необходимость перемен к своему брату-императору, согласованное по мысли и по содержанию с председателями Совета министров и Государственной думы, если бы оно было услышано Николаем II, могло еще спасти династию в России и принести успокоение в столицу империи. И сам генерал Алексеев настойчиво просил императора прислушаться к голосу родного брата, но вместо примирения и согласия с правительством, парламентом и обществом Николай II продиктовал в присутствии министра двора графа Фредерикса содержание своего ответа великому князю, заключавшемуся в четырех пунктах. Они были жесткими, рассчитанными на применение силы, и гласили: «Первое. Ввиду чрезвычайных обстоятельств император не считает возможным отложить свой отъезд и выезжает завтра в два с половиной часа дня. Второе. Все мероприятия, касающиеся перемен в личном составе, Его Императорское Величество откладывает до своего приезда в Царское Село. Третье. Завтра отправляется в Петроград генерал-адъютант в качестве главнокомандующего Петроградским округом, имея с собой надежный батальон. Четвертое. С завтрашнего числа с Северного и Западного фронтов начнут отправляться в Петроград из наиболее надежных частей четыре пехотных и четыре кавалерийских полка»[467]. Отправляя эту телеграмму, генерал Алексеев присовокупил свои слова признательности великому князю, чтобы он в дальнейших докладах государю поддерживал в нем идею замены состава Совета министров и способа его выбора.

Взорвав спокойную обстановку в Петрограде и добившись разложения правительства, заговорщики из немецкой партии сместили свои усилия в Царское Село, где уже 27 февраля налицо были все признаки нарушения нормального ритма жизни: дворцовая полиция и комендатура, возглавляемые пруссаками генералами Гротеном и Герарди, словно по команде, перестала осуществлять свои функции надзора и контроля за обстановкой и людьми, а в частях гарнизона началось брожение. Министерство императорского двора прекратило свою деятельность, и его сотрудники на работу не вышли. Обер-гофмаршал двора граф Бенкендорф тоже не появлялся. Во дворце царили тревога и переполох. Императрица, с больными детьми, осталась без администрации и прислуги — все ее покинули. В помощь ей из Петрограда приехал флигель-адъютант граф Замойский, и его «решение было достойно восхищения, но, к сожалению, было единственным в те дни»[468]. На другой день в царскосельском гарнизоне начался военный бунт. При полной на улицах темноте, так как электричество было отключено, а министерство императорского двора продолжало саботировать работу своих сотрудников, солдаты различных частей вышли на улицу с оружием, а выделенный кем-то оркестр играл «Марсельезу». Все обратили внимание, что во всех гвардейских полках «исчезли» генералы и офицеры, ими командовавшие, носившие звучные прусские фамилии. От присяги и верности царю отказались казаки Собственного Его Величества конвоя во главе с пруссаком генералом Граббе, солдаты железнодорожного полка во главе с пруссаком генералом Цабелем, который, выполняя волю заговорщиков, на станции Малая Вишера «взялся разбудить императора, чтобы сообщить ему, что дорога в Петроград не свободна и что Царское Село находится во власти революционных войск»[469].

Разложив нравственно и морально свои части, эти генералы подтолкнули солдат к неповиновению и измене присяге на верность царю, обрушивая вокруг императрицы опору трону и династии. Несчастная императрица оказалась в полном одиночестве, отвергнутая двором и близким окружением, в котором она сама насаждала прусский дух и прусские традиции, и с больным наследником и напуганными дочерьми ожидала худшей участи, если ей не поможет муж. В этот трагический для себя час Александра Федоровна не могла не вспомнить вещие слова командира гусарского полка Орлова, еще в 1905 году предупреждавшего молодую царицу, что в Русской империи ей надо опираться на русских людей, а не на пруссаков, которые могут ее предать, если династические интересы возобладают над разумом. Сейчас все родственные связи, связывающие ее кровными узами с династией Гогенцоллернов в Германии и с кайзером Вильгельмом II лично, были брошены участниками заговора в отхожие места, а на первый план была поставлена судьба Пруссии и Германии, испытывавшей усталость и предчувствие поражения в войне, которую она сама развязала.

Цели участников заговора в Царском Селе были достигнуты — императрица Александра Федоровна, у которой и так была нездоровая психика, была сломлена, и она, находясь в полной растерянности, просила попадавших ей на глаза генералов и офицеров не применять силу. С такой же просьбой она обратилась и к прибывшему в Царское Село — генерал-адъютанту Иванову, который придерживался того же мнения.

Но судьба страны и династии решалась уже не в Царском Селе и не в Ставке, а на улицах Петрограда. Как поведут себя жители Петрограда, как отреагирует Государственная дума, как поступит действующая армия — все это были неизвестные величины, не разгаданные и не понятые участниками заговора. Наверное, в мирное время такое развитие событий и могло пройти без потрясений, но сейчас шла война, и ненависть к пруссакам и немцам была повсеместной, и когда они обозначили себя как враги династии и России — все в мгновение преобразилось. Видя полный паралич царскосельской власти и отсутствие командиров в полках, вновь избранные военные вожаки повели свои части к Государственной думе, объединяясь по пути с вооруженным народом, инстинктивно чувствуя, что только с народными избранниками можно найти путь для сохранения русских начал в развитии России. Народ всегда в отчаянные и тревожные моменты своей жизни находит лучшие решения, которые он вкладывает в уста и дела выдвинутых им вождей, чтобы на новом историческом витке восстановить утраченные моральные и материальные ценности, порушенные слабыми и недостойными людьми прошлой эпохи, и двигаться дальше по пути прогресса и цивилизации. Не будь этой народной зрелости — жизнь и история государств пресекалась бы в короткие сроки. Поддержав думу, народ и армия побудили парламент к решительным действиям, направленным на поддержание мира и спокойствия в столице и стране.

Как и в бездействующем правительстве, в думе одно время тоже царила атмосфера нерешительности и растерянности. Там не решались идти на радикальные меры, но подошедшие к зданию Государственной думы сильные отряды революционной армии в сопровождении вооруженного народа потребовали от парламентариев решительно становиться на сторону восставших. По обоюдному согласию руководства думы и вожаков вооруженных отрядов восставшие солдаты сняли царский караул у Таврического дворца, приняли охрану на себя, заняли почту и телеграф в здании думы и поставили часовых у телефонных аппаратов. В столкновение правительства со страной и парламентом вмешалась та сила, в которую народ вкладывает цвет своей жизненной мощи, — вмешалась армия. Петроград «в короткое время оказался в руках вооруженных сил, восставших против старого правительства, но признававших права и власть думы»[470].

В это же время правительство Голицына прекратило свое существование без борьбы, не сделав никаких попыток спасти свою власть или сохранить ее хоть какие-то властные и распорядительные функции для того, чтобы государство не распалось и в нем не воцарился хаос. Оно бежало, как бежит разбитая армия из чужой страны после поражения, даже не позаботившись о сохранении важнейших государственных документов для истории, и в его канцеляриях и кабинетах «хозяйничали посторонние лица»[471], крадя секреты для нанесения вреда России в будущем.

Самых ненавистных министров царского правительства и царских сановников, за кем стелилась молва о пособничестве врагам, восставшие рабочие и солдаты разыскивали по всему городу, арестовывали и проводили в Таврический дворец, где продолжалось заседание Государственной думы, и их помещали под арестом в том зале, где они обычно отдыхали после участия в заседаниях думы при прежней царской власти. Первым в министерский павильон привели под конвоем бывшего военного министра Сухомлинова, прятавшегося в квартире под периной. Затем был доставлен бывший премьер-министр Штюрмер, потом бывший министр юстиции и председатель Государственного совета Щегловитов, скрывавшийся в шкафу на кухне, а митрополита Питирима доставили на стуле, так как он проявлял полную слабость и не мог идти. Потом под руку был доставлен престарелый и выживший из ума Горемыкин. Среди арестованных оказались и те, кто спровоцировал продовольственный кризис в Петрограде — министр земледелия Рерих и градоначальник Барк. Добровольно под охрану новых властей вечером 28 февраля явился министр внутренних дел Протопопов, с ужимочками, играя от страха сумасшедшего или заболевшего сумасшествием. Он униженно обратился к Керенскому «Ваше превосходительство»… Затем он сказал: «Я оставался министром, чтобы сделать революцию. Я сознательно подготовил ее взрыв»[472]. Он принес с собой секретные записи с номерами домов и колоколен, на крышах которых были установлены пулеметы. По указанным адресам были немедленно высланы вооруженные команды, и около полутора сот пулеметов были снято с крыш домов и церквей, из которых до того момента велась непрерывная стрельба по людям, находящимся на улицах и проспектах[473].

27 февраля собрались представители общественных организаций: Военно-промышленного комитета, Земского и Городского союзов, гласные Петроградской городской думы, председатели различных попечительских организаций, которые приветствовали решимость Государственной думы взять власть в свои руки[474].

Под председательством Родзянко состоялось заседание думы, на котором по предложению депутата Дзюбинского был поставлен вопрос об организации Временного комитета для поддержания порядка в Петрограде и для сношения с различными учреждениями и лицами[475]. Дума согласилась с этим предложением, и, чтобы не усложнять его многочисленными прениями, было решено состав Временного комитета образовать совету старейшин. Совет старейшин образовал этот комитет из виднейших представителей разных фракций и групп, за исключением крайних правых и правых националистов. В комитет вошли: М. В. Родзянко, А. Ф. Керенский, Н. С. Чхеидзе, В. В. Шульгин, П. Н. Милюков, М. А. Караулов, А. И. Коновалов, И. И. Дмитрюков, В. А. Ржевский, С. И. Шидловский, Н. В. Некрасов, В. Н. Львов, Б. А. Энгельгардт. Родзянко, нерешительный и осторожный в государственных делах, а больше боявшийся взять на себя ответственность за проведение новых преобразований и реформ, чтобы не взвалить на себя историческую вину за их невыполнение, долго не соглашался встать во главе Временного комитета. Все члены его, и прежде всего Петр Милюков, во всеуслышание заявляли, что «комитет может почитаться образовавшимся и приступить к работе, когда во главе его будет председатель Государственной думы»[476]. Несколько часов продолжались колебания Родзянко, пока Государственную думу официально не поддержали полки петроградского гарнизона, и первым среди них был Преображенский полк.