Яд минувшего

– Сударь. – Рядом с лицом Робера возникла физиономия Валме. Смешные они… Иноходец и баран кудрявый! – Сударь, я раздумал ужинать! Давайте уйдем вместе, нам есть о чем поговорить.

– Благодарю вас, граф, это лишнее, – буркнул Эпинэ. – Он останется со мной.

– Не с тобой! – Иноходец становится невозможным, а Валме не граф! Он виконт, но Робер ревнует! И зря… У Валме в Урготе есть герцогиня, он в нее вцепился… А Повелитель Скал не оскорбит свою невесту…

– Господа. – Над Иноходцем и Валме показалась третья голова. С шеей и воротником. – Вас просят в Малую столовую.

– Спасибо, Дориан. – А… значит, эта образина – Дориан!.. Тот, к кому липла эта, как ее, Ваннина… Его так и не допросили…

– Сможешь подняться? – Опять Робер, ну сколько можно?! – Давай помогу!

– Я в полном порядке! – Ричард нетерпеливо вырвал руку. – Я еще тебя провожу… Ты же у нас больной.

– В порядке, так вставай.

Робер исчез. Просто взял и куда-то делся. И неудивительно: комната заполнилась дымом, а может, это пар? Наверное, пар, иначе бы пахло.

– Где мы? – не понял Дик. – То есть мы едем или не едем?

– Мы идем есть угря. Вы любите угрей? – Валме все же поумнее Робера, хоть и спутался с Вороном, а теперь боится. А кто бы на его месте не боялся?! Бедный Оскар… Он не послушал и не дожил до победы, но Валме никто не тронет!

– Марсель! – Дикон все же высвободил руку, но под ковер зачем-то подложили бочонок, и юноша чуть не упал. – Марсель… Вы только никому не говорите про Эрнани… И все будет хорошо… Я вам обещаю… Олларам все равно конец! Им отпущен один круг, и все! Что бы Ворон ни говорил… А Спруту маршалом не бывать… Придд – предатель… Я всегда это говорил… Он еще пожалеет… Никто не может предавать Раканов…

– Несомненно! – Порог оказался там, где ему было нечего делать, но Марсель подставил плечо… Он был сильным, этот щеголь, почти как Джереми…

– Мой друг! – Золотистый свет, внизу что-то визжит, возится и скулит. – Мой дорогой герцог! Мы так за вас волновались…

– О да! Ваше похищение… Это было ужасно! – Марианна! Какая же она красивая… Настоящая Роза! Роза лета…

– Не переживайте, сударыня! – Черные глаза – это прекрасно, но небо должно быть голубым… Как глаза Катари…

– Где герцогу Окделлу будет удобней?

– У ваших ног, сударыня, – заверил Ричард и очутился между бароном и Иноходцем. Марианна сидела напротив, в вырезе ее платья алела роза. Это было… волнующе!

– Эвро! – Барон вскочил со своего места, и Дик от неожиданности пошатнулся. – Ну как ты можешь! Граф, ну скажите же!

Что-то с визгом шмыгнуло под стол, следом из золотистого сияния вынырнуло чудовище. Белое, слюнявое, гривастое…

– Готти! – закричал Валме. – Что ты себе позволяешь!

Внизу глухо заворчало, чудовище пропало из глаз, мелкой дрожью затрясся стол, огоньки свечей жалобно заметались. Сбоку что-то блеснуло, и Дик увидел лицо. Золотое лицо с пустыми черными глазами, оно смотрело на юношу и улыбалось.

3

Одна собака под столом – это полсобаки, сколь бы велика она ни была. Одна собака – это уют, обслюнявленный камзол, чавканье, мир и покой, но Котик и Эвро были вдвоем. Стол трясся, тоненько дребезжали бокалы, непристойно дрожало желе, а угри, казалось, решили воскреснуть.

– Дорогая, – барон изящно подхватил едва не упавший ножик, – не лучше ли мне вынести Эвро?

– Пожалуй. – Марианна приподняла скатерть и заглянула под гавкающий стол: – Эвро, ласточка, хочешь курочки?

Ласточка курочки хотела, как и Котик. Две башки – ушастая и безухая – высунулись одновременно, но Марианна была истинной женщиной – она обманула.

Поджидавший в засаде барон коварно подхватил левретку и повлек в будуар. Эвро взвыла, Котик бросился на помощь, стуча когтями по вощеному наборному паркету. Последнее обстоятельство оказалось роковым: поскользнувшийся волкодав пронесся мимо барона и впечатался в стену, на которой висела ненавистная Валме золотая маска. Та вздрогнула и со звоном рухнула на взвывшего от неожиданности пса. Вопль бросившегося спасать древний ужас хозяина слился с визгом освободившейся Эвро и криками пьяного Окделла:

– Где кольцо?! – Повелитель Скал попытался вскочить, но тут же рухнул назад. – Где мое кольцо?

– Цела! – Коко прижимал спасенную рожу к желудку. – Господин граф, это немыслимо!

Марсель торопливо ухватил виновника за алый ошейник, красиво просвечивавший сквозь белоснежную блестящую шерсть. Эвро сварливо взвыла: она была светской дамой и не привыкла упускать мужчин. Котик в ответ лишь вздохнул.

– Укрепляй дух свой, – велел Марсель, выпихивая грешника в будуар, – а также плоть. Угря не получишь!

За дверью заскулили. Без угря обожравшийся Котик обошелся бы, но его тянуло к обществу. Непреодолимо.

– Она цела, мой друг! – Сияющий барон сунул Валме под нос злобную золотую морду. – Цела!

– И очень жаль. – Забитые черным матовым камнем глазницы глядели тупо и беспощадно. – Простить себе не могу, что ссудил вам деньги на эту мерзость!

– Это не мерзость. – Любитель древностей перевернул маску другой стороной. – Да будет вам известно, что это символ двух из четырех ипостасей луны, а именно лик Полудня и обратный ему лик Полуночи. Первый светел, но позади его клубится тьма. Полночь черна, но несет в себе зерно света. Расцвет предвещает увядание, а смерть – предтеча жизни… Жаль, вторую пару так и не раскопали…

– И хорошо! – остудил расходившегося Коко Марсель. – А теперь мое дело – сторона. Эпинэ, если этому чудищу найдут пару, платить придется вам.

– Золотой судья и черный палач, – пробормотал Иноходец, глядя на маску с непонятным уважением. – Ночь Вентоха и Ночь Роха, Ночь Долга и Ночь Расплаты…

– Сегодня у нас ночь угря. – Отчего-то Марселю захотелось погладить Повелителя Молний по голове и сказать ему, что все хорошо, хотя это было делом Марианны. – И закройте чем-нибудь эту штуку!

– Коко, в самом деле. – Марианна раздраженно передернула роскошными плечами и водворила осиротевшую любимицу в обтянутое стеганым атласом лукошко. – Я всегда говорила, что хуже этой маски только покойный Килеан-ур-Ломбах. Робер, вы можете не верить, но у него были рыбьи глаза.

– Я вас понимаю, – задумчиво протянул Валме, – самое ханжеское и неприятное из виденных мною лиц было у одной форели. Я встретил ее на столе у папеньки. У рыб вообще удивительно неприятный взгляд.

– Зато их можно есть. – Эпинэ пробовал улыбаться, но лучше б он схватил кого-нибудь за шиворот. Того же Окделла, но примолкший юнец вдохновенно таращился на опустевшую стенку. Видимо, там проступало нечто, трезвому глазу недоступное. Жаль, Эпинэ не отпускает «кабанчика» ни на шаг, очень жаль… Окделл прямо-таки кладезь здешних тайн, а Габайру в который раз оказался прав – с гробницей нечисто.

– Зза государя! – с вызовом провозгласил Окделл, буравя взглядом все ту же стену. – Полевитель Скал умрет за дело Раканов! Умрет, но не… не осттупит!

Юный герой был прекрасен! Ноги у него, конечно, разъезжались, так это под столом, а сидя хоть сейчас в бой! Вот кто бы по достоинству оценил речь Алвы перед каторжниками. И много чего другого… Жаль, если к утру он позабудет, что за тайну вытянул из пузатого щеголя, но что же Таракан спер из гроба Франциска? Окделл решил, что Алва проболтался именно об этом… Папенька бы догадался, но папенька далеко.

– За государя! – Эпинэ хмуро покосился на Марселя. Врун из Иноходца был никудышный, Котик и тот бы понял, что господин Первый маршал предпочел бы выпить за что-нибудь другое.

– Здоровье его величества! – поддержал верноподданного маршала Валме, но выпить помешала Эвро. Левретка выбралась из лукошка и, встав на дыбки, остервенело заскребла дверь, но та не поддалась. Эвро заскулила, Котик не сдержался и заголосил в ответ. Вышло очень жалобно.

– Это напоминает народные песни. – Барон задумчиво склонил голову набок. – Нечто подобное мне пела моя кормилица.

– Теперь понятно, почему вы так любите морискилл и флейту, – догадался Марсель.

– Увы, – подтвердил барон, любуясь угрем, – я страшно далек от народа. Страшно…

– Коко, – Марианна просто очаровательно улыбнулась, – ты ошибаешься. Не правда ли, граф?

Вот так, из «милого Марселя» ты стал просто графом. Печально, но какой повод напомнить о перемене подданства! Валме вздохнул не хуже Котика:

– Наш дорогой Констанс необычайно близок с народом, по крайней мере, в его лучшей ипостаси. Это я отныне лишен корней, хоть и весь в цвету.

Для достоверности граф Ченизу вздохнул еще раз. Разлученная пара, словно в ответ, самозабвенно взвыла и заскреблась с удвоенной страстью.

– Да откройте же наконец! – Эпинэ дернул щекой и уронил нож. – Сколько можно слышать этот скулеж?! Простите…

– Герцог, вы встревожены? – Марианна широко распахнула глаза, значит, Эпинэ ей и впрямь нравится, ну и правильно. Таких нужно любить, иначе одичают.

– О нет, сударыня… Я… немного устал.

Эпинэ врал. Или был болен. Или был болен и врал.

– Господа, а вы… Вы ничего не чувствуете? – В глазах Иноходца застыла тревога. Очень неуютная.

– По-моему, все в порядке. – Марсель честно оглядел комнату. – Разумеется, настолько, насколько в наше безумное время можно сохранить порядок.

– Новолуние, – веско сказал барон и отодвинул засов. Котик ворвался в столовую, отчаянно размахивая своим помпоном. Эвро устремилась навстречу. Воссоединение вышло бурным и визгливым. Барон озабоченно взглянул на не спешивших оценить угря гостей, нырнул в будуар и вернулся с лютней.

– Граф Ченизу, – нагло соврал он, – вы обещали нам новую песню.

Марсель взял инструмент, отчего-то стало грустно. Лютня не заменит гитары, но зачем заменять? Играй как можешь, и тебе зачтется. Виконт ослабил воротник и прошелся по струнам. Собаки предусмотрительно полезли под стол. Марианна развернула веер, барон прикрыл глаза, откричавший свое Окделл клевал носом, а Эпинэ смотрел невидящими глазами. Он пил целый вечер, но не пьянел. Это было печально…

– Это было печально, – песенка не была новой, но в голову пришла именно она, – снег и хмурое небо,

Утомленное пламя в бокале вина.Я стоял у окна, я знаком с вами не был,Это было печально, я стоял у окна…

4

Это было печально… Он стоял у окна и смотрел на город, не желая верить в Ночь Расплаты. Он был прав: жизнь оказалась куда страшнее гоганской сказки…

Проклятья, кровавые клятвы, ночи Луны, шестнадцатые дни… Ничего этого нет. Свой Закат мы носим в себе, а непонятое и непонятное ходит рядом и хватает за горло, когда мы не ждем. Оно не сто́ит ни страха, ни надежды – когда придет, тогда придет. Скачка за звездами, крылатая женщина с кошачьей головой, все это было и рассыпалось осенними листьями, сгорело, истаяло… Лауренсии больше нет, мать умерла, Матильда, Дуглас, Енниоль, Мэллит ушли. Дикона посадят под замок до лучших времен, а сюзерена не спасти. И Дэвида, видимо, тоже… Так уж вышло. У тех, кого предаешь, знакомые до последней черточки лица, а на другой чаше весов – горожане. Ты их не знаешь и не узнаешь никогда, но они хотят жить, и они ни в чем не виноваты!

Как просто разменять жизнь на любовь и верность, но их больше нет. Кончились. Есть долг и договор с Савиньяком. Ты выбрал, ты не жалеешь и не раскаиваешься, почему же тебя так прихватило?

– Это просто печаль, – пел вдруг ставший непонятным Валме, – это просто тревога,

Мягкой снежной периной лежит тишина.Ночь, зима и печаль, как же это немного…Я вам верен, эрэа… я стою у окна!

– Верность! – Очнувшийся Дикон яростно стучал кулаком по столу. – Я же говорил!.. О придда… о предателях… Вы не с-слушали, а я п-предупреждал… А Спруту конец!.. Крэтиана не простит! И н-не будет он м-маршалом… Ворон шутил…

– Спокойно, сударь! – Валме лениво отложил лютню. – Все хорошо. Маршалом станете вы, предателей мы отправим на эшафот, и вообще пора отправляться по домам. Очень удачно, что нам по дороге… Эпинэ, вы, полагаю, задержитесь?

– Герцог собирается осмотреть мою коллекцию, – важно объявил Капуль-Гизайль, – он, в отличие от вас, ее не видел.

– Окделл тоже задержится, – решил Иноходец. Дикон и так наплел больше, чем нужно, а есть вещи, которые бывших талигойцев не касаются, что бы те ни пели, – я о нем позабочусь.

– Видимо, таков удел первых маршалов. – Посол и не собирался настаивать, похоже, он просто хотел помочь.

– Мар-шал? – по слогам произнес Ричард. – А эта… кракатица… ничего не поняла… Ворон т-ткнул ему в н-нос его измену…

– А я слышал, Алва произвел Придда в полковники. – Валме зевнул и торопливо прикрыл рот рукой. – Вот и верь после этого людям!

– Ну, произвел! – вскинул голову Дик. – И что?! Пол… ловника без короля нету, а Оллару… все! И п-принц – не принц, а бар… Бар-раска…

– Дикон, хватит! – Налить ему еще, что ли? Пусть уснет наконец… Пожалуй; только сначала избавимся от господина посла.

– В-ворон смеялся над С-с-спрутом, – гнул свое Дикон, – так ему и с-с-сказал… думайте, что го… рите, к-когда присягаете… Не повторяйте… обшибок… Робер… это он про н-нас… М-мы присягали, и м-мы в-верны… К-кровью…

– Ваша верность весьма похвальна, – улыбнулся Валме, и Роберу захотелось его ударить. Самодовольная, разодетая скотина… Он и Алву так же слушал, поддакивал, а потом проболтался… Так, от скуки, для красного словца.

– Зато вы, – Марианна не выдаст, ее муж не в счет, а Дик ничего не соображает, – если мне не изменяет память, верностью не страдаете?

– Видите ли, – урготский посол провел пальцем по краю бокала, – последовав за Алвой, я оказался в положении охотника, по глупости связавшегося с черным львом. Я признаю́, это животное красиво. Можно даже сказать, совершенно, но оно смертельно опасно. Я не столь совершенен, я хочу жить. У меня был довольно-таки печальный выбор. Я мог либо бежать, либо попробовать убить, либо сбежать и ждать, пока убьют другие. До верности ли тут? Впрочем, моему герцогу я верен и, прошу заметить, без всякой присяги… Барон, Эвро лучше придержать.

5

Кто-то уходит… Ах да, Иноходец… То есть не уходит, вот же он, тут… и рядом следы… слепые, красные… Это не кровь, это вино, а где Савиньяки?

– Счастливого вечера, господа! Готти, к ноге!

– Когда же мы снова вас увидим?

– Сударыня…

Собаки, как же они воют, но смерти не будет, ведь сюзерен отменил казнь. Ворон будет жить, пока не скажет правду.

– Что вы имеете в виду?

– Ничего… Вы же видите, он пьян.

– Но он чего-то хочет…

– Желания? – переспросил Алва. – Кинжал вы, надо полагать, не дадите мне в любом случае.

– Познание Истины требует времени и страданий. – Это был кардинал, но не Левий, а другой – Агарис откликнулся на просьбу Альдо вовремя. – Мы не вправе позволить твоему разуму угаснуть раньше срока. Ты должен жить, и ты будешь жить во тьме, размышляя о своих преступлениях, Рокэ из Кэналлоа.

– Зачем размышлять о том, что уже сделано? – пожал плечами Алва. – Что ж, раз нельзя умереть, я хочу поцеловать красивую женщину и сказать пару слов своему оруженосцу.

– Если вы полагаете, что мы пошлем в Кэналлоа…

– При чем тут Кэналлоа? – поднял бровь пленник. – Я сказал – женщина. Любая… По дороге сюда я видел немало дам, которым не будет в тягость проводить меня в темноту.

– Я его отведу…

– Дориан вам поможет…

Дориан? Какой Дориан? Он не знает никакого Дориана и никуда не пойдет!