Яд минувшего

– Да, господин командор. – Придд был спокоен, как сундук или сам Райнштайнер. – Я спросил об этом теньента Сэ и получил ответ.

– Очень хорошо. – Ойген выпустил лед и схватил за шиворот огонь. – Теньент Сэ, я вижу, вы поленились зайти за защитными колпачками и ввели в заблуждение корнета Понси. Он утверждает, что вы навязали полковнику Придду дуэль.

– Это вышло случайно. – Врать Савиньяки отродясь не умели, но Арно все же был наполовину Рафиано.

– Что именно вы называете случайностью, – уточнил Райнштайнер, – небрежение своей и чужой безопасностью или обман собственного товарища?

Ойген не был дураком, но он был другом. Разумеется, ни о каких позабытых колпачках нет и речи, но бергер решил на пять минут поглупеть. И поглупел.

– Понси не столько товарищ, сколько дурак! – Похоже, Савиньяк окончательно подмял Рафиано. – А случайность – это то, благодаря чему господин Придд стал полковником.

– В таком случае ненадетые колпачки являются закономерностью, – подвел итог Райнштайнер. – Полковник Придд, о вашем проступке будет доложено регенту. Для офицера вашего ранга вы повели себя недопустимо. Теньент Сэ, вы арестованы. Отправляйтесь к коменданту замка и отдайте ему шпагу.

– Слушаюсь, господин командор! – Арно с издевательским рвением щелкнул каблуками. – Разрешите идти?

Посидеть под замком обормоту и впрямь не повредит… Приказ – ерунда, а вот судить наотмашь не стоит. Особенно сыну маршала Арно.

– Теньент, – велел Жермон, – стойте! Герцог Придд, кто, когда и при каких обстоятельствах произвел вас в полковники?

– Господин генерал, я вчера в вашем присутствии уже ответил на этот вопрос.

Так… Другой на месте этого недобергера кричал бы о своих приключениях со всех крыш… Да и сам он был хорош! Став капитаном, таскал перевязь даже поверх шубы. Чтобы видели и знали.

– Полковник, – потребовал Райнштайнер, – извольте не спорить с генералом. Отвечайте.

– Прошу меня простить, господин генерал. – А ты с норовом, хотя каким еще тебе и быть? – Меня произвел в полковники Первый маршал Талига герцог Алва. Это произошло в ночь с девятнадцатого на двадцатый день Зимних Скал.

– При каких обстоятельствах? – Жермон спрашивал Придда, но смотрел на Савиньяка. Оболтус был поражен, и поделом.

– Находящийся в моем подчинении отряд атаковал конвой, перевозивший герцога Алва из Ружского дворца в Ноху, – ровным голосом доложил Придд. – Нам удалось справиться с солдатами, которыми командовал цивильный комендант столицы герцог Окделл, освободить господина Первого маршала Талига, а потом без потерь покинуть Олларию.

– Что скажешь, Арно? – подмигнул обалдевшему теньенту Жермон. – Все ясно, или хочешь узнать что-нибудь еще?

– Хочу, господин генерал! – Савиньяки так просто не сдаются. – Почему герцог Придд столь внезапно перешел на сторону Талига и когда он перейдет обратно?

– Ответ на этот вопрос лежит за гранью приличий, – сообщил несведущим Райнштайнер. – Полковник, вы не обязаны отвечать.

– Разумеется! – Арно получит по шее сегодня же, но наедине, и хорошо получит. Даже если окажется прав. Потому что дым без огня бывает, и в нем можно задохнуться.

– С вашего разрешения, я отвечу. – Жермон, переставший быть Ариго, тоже бы ответил. Если бы только знал, за что. – Господин Манрик и господин Колиньяр невольно сделали меня главой семьи. Я вынужден думать о будущем как своих родных, так и тех, чье благополучие связано с нашей фамилией. У засевшего в Олларии господина будущего нет, то же самое можно сказать и о его сторонниках. Как глава дома, я должен защитить своих людей и обеспечить им спокойную жизнь. Это будет возможно, лишь если я докажу, что не являюсь врагом Талига. Слов для этого недостаточно, нужны дела. Мне показалось наиболее разумным отбить герцога Алва. Я это сделал, и господин Первый маршал принял нашу службу.

А службу Жермона приняли Торка и Арно Савиньяк, но на опозоренном офицере не висели ни родичи, ни вассалы. Он отвечал только за себя и, кажется, ответил.

– Герцог, ваши доводы весьма разумны и убедительны. – Сосредоточенно раздумывавший Райнштайнер, похоже, вынес вердикт. – Многие беды прошлого года созданы руками Манрика и Колиньяра. Судьба вашей семьи и мятеж в Эпинэ есть порождение их жадности и глупости, но мы об этом еще будем говорить. Виконт Сэ, я настоятельно советую вам принести герцогу Придду свои извинения.

Арно вскинул голову:

– Это преждевременно, война только начинается. Если господин Придд к концу года примет личное участие в сражении и при этом останется подданным Талига, я съем свою шляпу и извинюсь.

– Второе излишне. – Придд улыбнулся одними губами. Как же звали того гвардейца, в рожу которому двадцать лет назад Жермон выплеснул тинту? Казалось, уж это-то имя он не забудет, а забыл…

– Полковник Придд, – усмехнулся Ариго, – я, в отличие от господина Райнштайнера, свободен и не прочь размяться. Вы хороший фехтовальщик?

– В Лаик я несколько уступал виконту Сэ, – сообщил Придд, – он вышел шестым, я – восьмым.

– Я был вторым, – усмехнулся Ариго, – но последние десять лет фехтовал реже, чем хотелось бы. Составите мне пару?

– Охотно, господин генерал.

– Герман, вам следует взять учебные шпаги, – напомнил Ойген. – Господин Фельсенбург, вы нужны вашему адмиралу, а вы, теньент, как явный зачинщик ссоры, коменданту. Идемте.

Арно задрал нос и вышел вслед за Ойгеном, Фельсенбург тоже сорвался с места. Родич кесаря до мозга костей был предан сыну оружейника. Все мы кому-то преданы, особенно в двадцать лет. Придд начал с того, что отсалютовал Ворону шпагой, а кончил тем, что напал на конвой.

– Полковник, вы назвали одну из причин вашего решения, но были и другие. Я прав?

– Господин генерал, другие причины не являлись определяющими.

Вот ведь скотина! Безрогая, до безобразия упрямая молодая скотина, которая станет раз за разом нарываться и рано или поздно нарвется. Жермон глянул на собственный клинок, словно видя его впервые. Ойген будет вне себя. Когда узнает.

– Очевидцы рассказывают, что вы оказали герцогу Алва в день его ареста королевские почести. Это так?

– Да. – Говорить мы не желаем. Еще бы, гордость раньше нас родилась. А глупость раньше гордости. Жермон с силой вбросил шпагу в ножны.

– Вам не верят те, кто не верил вашему отцу. – Возможно, он делает глупость, но не сделать ее – сделать подлость. – Мне не верили те, кто верил моему… Верят… верил… верили… Похоже на упражнение по грамматике, кошки б разодрали моего ментора! Пойдете в авангард под мое начало? Да или нет?

Глава 4. Талигойя. Надор. Талиг. Старая Придда. 400 год К. С. 11-й день Зимних Ветров

1

Толстуха Мэтьюс в Надоре не протянула бы и дня, а если б и протянула, вернулась бы в столицу тощей, как ручка от лопаты, но Луизе терять было нечего. Кроме головы, но для этого требовалось нечто пострашней герцогских кушаний. Капитанша расправила юбки и с достоинством опустилась на скрипучий стул, скользнув безнадежным взглядом по гнутому серебру и коровьим мощам.

Домочадцы Повелителей Скал уныло готовились к ужину, а за стеной тупо скакал Невепрь. Тварь не брали ни Мирабеллин Создатель, ни Денизины демоны, ни усталость, ни дневной свет. Грохот то замолкал, то возобновлялся с новой силой, и Луиза решила считать, что рядом забивают сваи. Что решила Мирабелла, капитанша не представляла, но герцогиня была верна себе.

– Вознесем молитву во славу Создателя нашего, служителей Его и всех убиенных во имя Чести и Долга. – Даже будь надорские коровы моложе, а вина – старее, вдова Эгмонта превратила бы их в подметки с уксусом одним своим видом. Надорская скупость имела определенный смысл – зачем тратиться, если даже лучший кусок станет драть горло?

– Мэдоси те урсти… – Отец Маттео поспешно залопотал ставшую за без малого два месяца привычной муть. Если б не скандалы и Эйвон, можно было свихнуться и решить, что время из Надора удрало, позабыв в развалинах один-единственный день, который, закончившись, тут же начинался заново.

– Сударыня. – Замшелый слуга наполнил кубок Луизы торской кислятиной и поплелся дальше. Нужно попросить Левфожа привезти приличного вина, спрятать в спальне и пить ночами. Вместе с возлюбленным.

– На дворе ужасная погода, – рискнул завести беседу Реджинальд. – Какое счастье, что я успел вернуться до бурана.

– Старый Джек говорил, что метель должна стихнуть, – поддержал сына Эйвон, – но она не прекращается.

– Все в руке Создателя, – прошелестела Мирабелла, и безгрешный разговор увял на корню. Госпожа Арамона укрепилась духом и отправила в рот кусок скончавшейся от постов и праведности коровы, поняв наконец, почему медведи не сожрали святую Кунигунду. Не смогли прожевать.

– Создатель исполнен милосердия, – вяло поддакнул вдове отец Маттео. – Молитесь, и он простит.

– Но не слабость веры и не отступничество, – герцогиня обвела обедающих суровым взором. – Еретиков, изменников, гордецов и прелюбодеев ждет Закат.

Лучше Закат, чем Рассвет, если он полон мирабеллами и похож на Надор, только с чего это герцогиня заговорила о прелюбодеях? Вспомнила почти святого мужа или разнюхала про Эйвона? Луиза бросила взгляд на любовника. Тот горестно жевал, соперничая скорбностью лика с самым святым из развешанных по заплесневелым стенам мучеников.

– Кузина, – восседавшая рядом с супругом графиня Аурелия многообещающе вздохнула, – я видела сон. Мне явился наш дорогой Эгмонт, он был весь изранен…

Луиза злобно уставилась на пегую стену. Сны графине Ларак снились с удручающим постоянством и походили друг на друга, как дохлые пыльные бабочки. Было ли это следствием воздержания или желанием привлечь внимание великой кузины, капитанша не знала, но с каждым окровавленным Эгмонтом укреплялась в мысли, что Эйвон толстой дуре ничем не обязан.

– …наш милый Ричард держал в руках меч святого Алана, – графиня возвысила голос, перекрывая мерное топанье Невепря, – он одним ударом отсек черную тень от ног своего отца. Кровь из ран перестала течь, а сами раны стали источать сияние. Эгмонт поцеловал сына в лоб и растаял, обратившись в свет. Там, где он исчез, расцвели анемоны, а у ног вашего сына, кузина, лежал поверженный демон с головой черной птицы. Я проснулась под вой бури и ощутила запах анемонов… Я немедленно разбудила отца Маттео и рассказала ему. Он был потрясен…

– Конечно, эрэа, – угрюмо подтвердил священник, – было три часа ночи.

– Я уверена, это было пророчеством, – возвестила Аурелия. – Наш Ричард отомстил за отца, и душа кузена обрела мир.

– Герцог Алва – живое воплощение семи зол, – зеленоватые гляделки почти что сверкнули, – ему нет прощения ни земного, ни небесного!

– О да, кузина, – подхватила Аурелия, – убийца благородного Эгмонта наказан!

Луиза покосилась на подопечную, прикидывая, что бы опрокинуть, но Айри смолчала, только вцепилась в ворот платья. Ненастье отобрало у девочки последнюю радость: при такой погоде не погуляешь.

– В Горике я встретил одного знакомого… Мы вместе служили, – торопливо заговорил Реджинальд. – Его величество женится на дочери урготского герцога.

– Ложь, – отрезала Мирабелла. – Альдо Ракан не опустится до купчихи.

– Фома очень богат, – напомнил виконт, – а его величество нуждается в средствах. Содержать армию очень, очень дорого.

– Наль, – подала голос Айри, – когда Робер получит твое письмо?

– Мой знакомый уже должен быть в Ракане, – Реджинальд застенчиво улыбнулся, – он обещал тотчас же доставить все письма.

– Айрис, – герцогиня поджала губы, словно там было чего поджимать, – вам не подобает называть Повелителя Молний по имени.

– Мы любим друг друга, – девушка отодвинула нетронутую тарелку, – для меня он – Робер.

– Пренебрегая приличиями, вы позорите память вашего отца, погибшего во имя Великой Талигойи!

Айри часто задышала, ее глаза сузились:

– Мой жених служит своему королю и своему отечеству. Я помню, что восстание поднял герцог Окделл. Я помню, что он проиграл и погиб. Робер не погиб, а победил. Он для Талиг… для Великой Талигойи сделал больше.

– Герцог Эпинэ достоин всяческого уважения! – выпалил Реджинальд и свалил тарелку. Полетели кости и брызги, но их было слишком мало.

– Эпинэ – Люди Чести, – Мирабелла выпрямилась в кресле, хоть это и казалось невозможным, – но в их роду были предатели и еретики. Повелители Молний вернулись на путь служения святому делу лишь недавно. Потомки предателя Шарля склонились перед потомком Алана. Ваш брат и повелитель, Айрис, дав согласие на брак, оказал Роберу Эпинэ честь. Если б не ваше предосудительное поведение, вы могли бы рассчитывать на большее.

На большее?! Это на что же? Алва для святой дуры в одной цене с Леворуким, Приддов мы не жалуем, остается красотун Альдо… Весело!

– Если бы я осталась в Надоре, я бы сдохла, как Бьянко! – Девушка рванула воротник и захохотала. – Вы бы упрятали меня в склеп к отцу и были б счастливы! Но лучше в гробу, чем так жить… Чем жить с вами!

Опять! Святая Октавия, опять… Надо быть последней дурой, пытаясь помирить нетопыря с чайкой. Леворукий бы побрал благие намерения, но Айри винить не приходится. Она не кусалась до последнего.

2

Чем выше вчера взлетел на призрачных крыльях, тем тошней будет ползти по завтрашнему болоту. У радости свое похмелье, у погоды – свое. Луиджи смотрел на серые дворы, над которыми висели черные тучи, и с трудом верил, что снега́ могли обернуться бриллиантовыми россыпями.

От недавнего непонятного счастья остались режущие по живому осколки. Все еще чистый, отливающий бирюзой горизонт – и тот не радовал, а тревожил. Капитан Джильди снял перчатку и голыми пальцами сгреб с перил отсыревший слежавшийся снег. Делать было нечего, а идти некуда. Конечно, всегда можно пофехтовать, найти книгу или собеседника, напиться, в конце концов, но при этом ты останешься бездельничающим гостем. Старая Придда живет весенней войной, ей не до чужеземных капитанов, кого бы они ни взяли в плен. Хексбергская битва стала прошлым, а смотреть нужно вперед. Что может моряк на суше? В лучшем случае – убить парочку прохвостов. Это весело, но на войне твое место там, где от тебя больше проку.

Галеры не зависят от ветров, они могут прятаться среди островов и подходить к самому берегу. Это пригодилось осенью, пригодится и весной, когда Альмейда отправится к дриксенцам с ответным визитом. Война развязана, Золотой Договор нарушен, хотя правильнее сказать, что его больше нет…

– Господин капитан! – Молоденький порученец влетел на заснеженную галерею, даже не набросив плаща. – Вас просит монсеньор.

– Иду. – В Талиге несколько монсеньеров, но для капитана Джильди таковым является только Ворон. – Господин регент один?

– Сейчас у него командор Райнштайнер.

Значит, что-то не так с письмом для Фельсенбургов. Регент хочет, чтобы родичи кесаря вели переговоры с жадным фельпским капитаном. Что ж, деньги окажутся к месту. Можно выкупить «Влюбленную акулу» и послать, наконец, дуксов к кошкам. Луиджи Джильди служит тому, кому дал слово, а не отрабатывает чужие сапфиры.

– Капитан Джильди к монсеньору! – бросил на ходу порученец, и здоровенные ноймары распахнули дверь. В Старой Придде покушаться на регента было некому, но, отыщись убийца, ему бы не поздоровилось.

– Входите, капитан. – Герцог Ноймаринен возвышался у печи, еще несколько человек сидело возле стола. – Сударыня, благодарю за помощь. Возможно, нам еще придется вернуться к этому разговору.

– Ничто… страшного. Я буду рада оказаться полезной бл… агородным людям. – Из-за герцогской спины показалась тоненькая фигурка в мужском платье, и Луиджи едва не заорал в голос.

– Капитан Джильди, – резко спросил регент, – вы знаете эту девушку?

– Простите… – Огромные янтарные глаза, точеный носик, темно-рыжие волосы. – Нет, я вижу ее впервые. Я обознался.

– Жаль. Ойген, пусть госпожу баронессу проводят в южные комнаты и проследят, чтобы ее не беспокоили. И напомните о портнихе и женщине для услуг.

– Разумеется, монсеньор. Идемте, баронесса.

– Я благодарна. Я иду.

Рядом с рослым бергером девушка казалась совсем ребенком. На пороге она оглянулась, послав печальный взгляд молодому офицеру с каштановыми волосами. Нет, лицом она не походила на Поликсену, совершенно не походила, хоть и была настоящей красавицей…

– Садитесь, Джильди, – Ноймаринен казался если не больным, то безумно уставшим, – и все же кого вам напомнила наша гостья?

– Одного из офицеров «Морской пантеры». – Зачем скрывать то, что давно не имеет значения? – Был такой галеас. Им командовала сестра бордонского дожа, ее офицерами были женщины. Та, о ком я говорю… Она умерла на моих глазах, а ваша гостья была в военном платье.

– Это неважно. – Регент разом утратил всякий интерес. – Капитан, вы на протяжении нескольких месяцев находились рядом с Алвой. Он что-нибудь говорил о гоганах?

– О ком? – удивленно переспросил Луиджи.

– О гоганах, – невозмутимо повторил регент и медленно пошел вдоль стены. Об этой его привычке Джильди предупредили перед первой аудиенцией. – На подносе глинтвейн. Пейте.

Фельпец послушно взял кружку, некстати припомнив вечер на вилле Бьетероццо; на душе стало еще гаже, чем было. Мерзкая погода, мерзкие воспоминания, мерзкое настроение, а Вальдес прав: Руппи с его адмиралом в Эйнрехте делать нечего.

– Монсеньор, – генерал Ариго отодвинул стул и уселся рядом с вернувшимся бароном, – я переговорил с гонцом маркграфа. Вы правы, это не срочно.

– Мы не можем знать, что важнее в глазах Создателя: битва народов или же взмах крыла голубя, – проворчал регент. – Помнишь, кто сказал?

– Нет. – Ариго без лишних слов притянул к себе кружку. Похоже, новости из Бергмарк были не из приятных.