Помоги проекту - поделись книгой:
– Во всем, – слова сорвались с языка сами, и как же глупо они прозвучали, но Катарина, кажется, поняла.
– Меня тоже обвиняли во всем, – женщина почти улыбнулась, – от государственной измены до адюльтера с оруженосцами. Забыли лишь то, в чем я и впрямь виновна.
То есть связь с Алвой. Манрики трогать Ворона побоялись, но Альдо ему Катарину припомнит.
– Робер, – кузина отложила четки и сложила руки на коленях, – расскажи мне все. Я знаю больше, чем ты думаешь, и я, став королевой, поумнела. Не сразу, конечно, но я была достаточно одинока, чтоб научиться думать.
– Прокурор извел очень много бумаги, я насилу прочел, – шутка не удалась, но он Иноходец, а не граф Медуза. – Главные обвинения связаны с покушением на короля и его слуг, потом идет убийство епископа Оноре, Октавианская ночь, заговор против всех Людей Чести и всякая ерунда.
– Будь мои братья живы, – голосок Катари дрожал, но глаза смотрели твердо, – я бы молчала… Я… очень виновата перед Рокэ. То, что я скажу, его не спасет, но можно доказать, что братья знали об Октавианской ночи и ждали ее.
– Ты уверена? – Неужели она решилась пойти в суд? Но ее нельзя туда пускать! Алву не спасти, по крайней мере не спасти правдой.
– Когда их отпустили, Иорам проговорился, – женщина судорожно вздохнула. – Я дала ему пощечину, первую пощечину в моей жизни… Я ударила его как… королева, потерявшая подданных.
А ведь она может ударить. Без криков, слез, оскорблений. Молча, поджав губы.
– Если тебе трудно говорить, не говори. Дело прошлое.
Она покачала головой:
– У нас нет прошлых дел, кузен. У простых людей есть, а наше прошлое – это сегодняшняя беда. Я дала себя уговорить, я молчала и молилась, а теперь почти поздно.
– Ты хотела что-то рассказать.
– Да. Ты помнишь мэтра Капотту?
– Капотту… Что-то знакомое. Нет, не помню.
– Ментор из Академии. Его взяли для братьев, он учил их описательным наукам, а я подслушивала. Мэтр Горацио говорил, что читающий проживает тысячу жизней и становится бессмертным. Ги с Иорамом из него веревки вили, а он их любил, особенно Иорама.
Когда мы уехали из Гайярэ, Капотта поселился в Олларии, где-то у Конских ворот. Именно у него Иорам перед погромами спрятал ценности.
– Мэтр станет говорить?
– Станет… Скажи ему, что это моя просьба. Или лучше я сама скажу. Если он струсит, я… я приду сама.
– Ты же не хотела…
– Я боялась… И боюсь, но иначе нельзя… Я видела сон, это знак! Если я предам, я… Я не могу потерять и этого сына! И потом, долги надо платить, а я должна Ворону…
– А говорили, ты его ненавидишь? – Нашел что брякнуть, болван несчастный!
– Я ненавидела, – Катари схватила четки, – ведь я считала его убийцей Мишеля и… И всех остальных. Теперь я понимаю, виноваты Штанцлер с Эгмонтом… Когда подлец погоняет глупца, это страшно. Робер, я боюсь Ричарда, он слишком похож на отца. Я пыталась остановить Эгмонта, он не стал меня слушать. Я пыталась объяснить Ричарду, что нельзя смотреть чужими глазами, у меня ничего не вышло.
– Дикон влюблен в Альдо и победу. – Если Капотта жив, Никола его найдет. – Мне его жаль, но я ему завидую.
– Мне жаль Талиг, – грустно сказала Катари, – и невиновных в том, что на них свалилось.
Сквозь тонкие пальцы медленно текли золотые капли, словно сами по себе. Почему янтарные глаза больше не манят, почему, когда уходят страх и любовь, остается пустота?
– Ты ничего не чувствовала этой ночью? – Они были возле Нохи, когда Дракко заартачился, а луна стала зеленой.
Янтарные слезы упали на черный атлас, так осенью в темную заводь падают листья.
– Я видела сон, – лицо кузины стало растерянным и виноватым, – но я не знала, что сплю… Я лежала и думала о суде, о том, что с нами будет, а потом подошла к окну. Не было ничего, только луна и тени. Мне стало очень страшно, как в детстве… Страшно смотреть, страшно закрыть глаза, страшно вернуться в постель. Помню, пробило два часа и через двор пошли монахи со свечами. Они шли вдоль стены по колено в зеленом тумане, и их свечи светили зеленым. Я пыталась считать, потом молиться, потом снова считать, и не могла, а они все шли и шли. Звонил колокол, а в каменном колодце лежала луна, и какая же она была злая! Она ненавидела тех, кто бросил ее в колодец, а вода поднималась, луна плавала у самого края, она была гнилой, Робер…
– Ты уверена, что видела сон? – Про монахов Лаик слышали все, но в Нохе не видят никого, кроме Валтазара.
Катарина вновь стиснула руки:
– Уверена. Будь это на самом деле, я бы умерла, а я проснулась.
Глава 7. Талигойя. Ракана (б. Оллария). 400 год К. С. 17-й день Зимних Скал
1
– Приветствие Повелителю Скал! – Гимнет-теньент в рассветном синем плаще отдал честь, матово сверкнул серебряный пояс. – Государь примет цивильного коменданта в Бронзовом кабинете.
Через несколько лет Золотые Земли вспомнят слово «анакс», но пока пусть будет «государь». Это лучше, чем король и даже император. Королей много, Ракан – один.
– Дорогу Повелителю Скал! – Гальтарские обычаи и одеяния все уверенней входили в повседневную жизнь, и столица от этого лишь выигрывала. Времена Алана,
– Входи, Дикон.
Сюзерен стоял у камина, задумчиво подбрасывая большое зеленое яблоко. Рыжие всполохи плясали по усталому лицу, напоминая о другом кабинете и другом огне. Все могло кончиться еще тогда. Не кончилось. Круг должен был замкнуться, а Ракан и Алва – встретиться. Когда-нибудь новый Дидерих об этом напишет. Кто станет его героем, Альдо или Ворон? Поэты любят казненных…
– Что у тебя? Говори быстрей, сейчас судебные черви сползутся.
– Альдо, – негромко сказал юноша, – я… Я всю ночь думал…
– Похвально. – Его величество вгрызся в яблоко. – А вот я, представь себе, спал и даже выспался. Почти. Ну и что ты надумал?
– Ты говорил, что даже Ворон не должен отвечать за то, чего не совершал.
– Говорил, – кивнул государь, – и теперь говорю. А что такое?
– Я слушал этого теньета, а потом эра… то есть обвиняемого. Это был не он! Там, у ручья.
– Да знаю я, что он не промахивается, – перебил Альдо, – но и на старуху бывает проруха. Сколько раз тебе говорить, что Раканов хранит сама Кэртиана, вот Алва и промазал. Не его вина.
– Я не об этом, – затряс головой Дик, – эр Рокэ не стал бы отпираться!
– Стал бы, – сюзерен покончил с яблоком и поднес к глазам огрызок. – Не потому, что боится казни. Он не трус, а гордец, стыдно за промахи, вот и отпирается.
Да, кэналлиец горд, как сам Леворукий, и все равно не похоже. Не похоже, и все!
– Альдо, – выдохнул Дкон, отгоняя видение лесной речушки и летящего через нее Моро, – до Люра добраться было труднее. Если б в роще был Алва, он бы… взялся за саблю.
– Постой, – сюзерен швырнул огрызок в камин, – ты хочешь сказать, что он полез бы в ближний бой? В этом что-то есть… Определенно что-то есть. Жаль, мы разминулись!
– Это был не Ворон, – повторил Ричард. Спорить с Альдо не хотелось, но в бою с Алвой сюзерена спасло бы лишь чудо.
– Если не он, – буркнул Альдо, – кто тогда? Его же узнали… Правда, физиономию не разглядели, но фигура, конь, посадка… Такое не подделать.
Не подделать? Смотря что…
– Это был кэналлиец! – выпалил Дик. – Они ездят по-своему, а Рюшан эра Рокэ не знал.
– Может быть… – Альдо закусил губу и свел брови. – Надо разузнать про лошадь. Если Ворон не брал ее в Фельп, на нас и впрямь напал не господин, а слуга. Даже обидно.
– Экстерриор Талигойи барон Вускерд. – Голос гимнет-теньента положил конец разговору, но они еще договорят. Сегодня же! – Супрем Талигойи барон Кортней, первый советник супрема Фанч-Джаррик из Фанч-Стаута!
– Мой государь, – начал экстерриор, – мы счастливы…
– А мы – нет, – отрезал Альдо, на глазах превращаясь в повелителя. – Экстерриор, вы знаете, что Посольская палата возмущена Краклом и Феншо?
– Мой государь, я как раз намеревался доложить… Дуайен Габайру посетил меня утром. Он требует незамедлительной аудиенции. Я обещал немедленно доложить…
– Можете не докладывать, мы знаем больше вас. Отправляйтесь к маркизу Габайру, осведомитесь о его здоровье и сообщите, что Кракл больше не является гуэцием и старейшиной Совета провинций, а Феншо – обвинителем. Безграмотность и самомнение двоих судейских не должны встать между нами и державами Золотого Договора. Вы все поняли?
– Да, ваше величество.
– Отправляйтесь. Кортней, с этой минуты вы – единственный гуэций и отвечаете за все. Вы меня поняли? За все! Мы ценим верноподданнические чувства, но не тогда, когда они приносят вред. Герцог Алва хочет рассорить нас с нашими союзниками, противопоставив дом Раканов прочим династическим домам, не давайте ему повода. Фанч-Джаррик, это в полной мере относится и к вам как к нашему прокурору. Изымите из обвинительного акта все, что касается Сагранской войны и восстаний, нам не нужны дриксенские и каданские протесты.
И вот еще что. Герцог Окделл сомневается, что в нас стрелял именно Алва. Его доводы представляются нам обоснованными. Нам не нужны обвинения ради обвинений, и нам не нужны обвинения, которые будут опровергнуты, учтите это.
2
Утреннее солнце добралось до окон, просочилось внутрь, вцепилось в позолоченных Зверей, тронуло Молнию на браслете. Оно светило, а Оллария стояла вопреки нарушенной клятве и гоганским страхам.
– Что вы можете сказать об убийстве пятерых офицеров? – Мантия и венок были прежними, обвинитель – другим. Маленьким, упрямым и умным.
– Эти люди не были офицерами.
– Но вы их убили.
– Это моя обязанность.
Фанч-Джаррик спрашивал, Ворон отвечал. Четкими, до издевательства правильными фразами. Он держался так же прямо, как вчера, разве что поднял бровь при виде нового прокурора.
– Напав на маршала Люра, вы нарушили приказ, предписывавший вам сдать оружие.
– Вы опять противоречите сами себе, – указал Алва. – Если я нарушил приказ Фердинанда Оллара, значит, Фердинанд Оллар являлся королем Талига. По крайней мере на тот момент, когда я нарушил приказ. Следовательно, пришедшие с господином в белых одеждах иноземцы – захватчики, а изменившие присяге талигойцы – предатели, подлежащие немедленной казни. Если же Фердинанд Оллар королем не являлся, он не мог отдать никаких приказов, и я был волен поступить, как считал нужным.
– Подсудимый, – одинокий гуэций счел за благо вернуться к «разрубленному змею», – свидетели единодушно утверждают, что вы имели возможность убить маршала Килеана-ур-Ломбаха приличествующим талигойскому дворянину образом. Вместо этого вы…
…Черный, вылетевший из полуденного сияния демон, бессильные выстрелы, жалкие крики с эшафота, водоворот перекошенных лиц, свист сабли… Неужели это было на самом деле? Было! Хоть и кажется сном, одним из тех, что раз за разом предвещали кровь и предательства, а после схватки у Марианны иссякли. Потому что нет сна, который был бы страшней Доры и ночного конского цокота.
– …зверское убийство является вызовом Создателю и всем истинным талигойцам.
– Если Создателю угодно дивное спасение молодого человека в белых штанах, – не согласился «зверь», – то смерть господина с перевязью ему еще угодней. Уверяю вас, добраться до него было значительно сложнее.
– Итак, вы признаетесь в убийстве маршала Люра, но отрицаете свое участие в покушении на его величество?
– Я никогда не покушался на его величество Фердинанда Второго, – отрезал Ворон. – Что до молодого человека, которому вы стараетесь угодить, то в него стрелял не я. В противном случае вы бы сейчас угождали кому-нибудь другому.
– У меня нет слов, – развел руками Кортней. – У меня просто нет слов.
– Это можно исправить, – утешил супрема Алва. – Пока не поздно, возьмите несколько уроков логики и риторики. Они вам пригодятся, когда мэтр Инголс откажется вас защищать.
А он откажется. Если доживет… Мэтру нужно заплатить за то, что он сделал, и расспросить. Может ли один из судей отказаться судить? И, если может, повлечет ли это перенос процесса?
– Рокэ Алва! – Ангерран Карлион торжественно поднялся с места. – Высокий Суд требует уважительного отношения к его величеству, Высокому Суду и слугам его величества, исполняющим свой долг.
– Барон, – живо откликнулся Ворон, – вы всерьез полагаете, что уважительное отношение может возникнуть по вашему требованию? Вот вы лично смогли бы уважать киркореллу, потребуй этого столь любезный вам молодой человек в белом? Вы знаете, кто такие киркореллы?
– Я знаю, кто такие Раканы! – Лицо Карлиона налилось кровью. – И я знаю своего короля Альдо Первого Ракана.
– О, господина в белых штанах вы знаете, без сомнения. – Как странно Алва держит голову. – Но почему вы решили, что он имеет отношение к дому Раканов? И почему вы решили, что Раканы должны править Талигом?
– Права монарха в его крови! – Если так пойдет и дальше, Ангеррана хватит удар, – Его власть исходит от Создателя… И не сметь называть меня бароном. Карлионы – графы и кровные вассалы Скал!
– Вы –
– Граф Карлион! – опомнившийся Кортней изо всех сил затряс своим колокольчиком. – Призываю вас к спокойствию! Высокий Судья не может лично вести допрос обвиняемого. Высокий Суд заслушал свидетелей и допросил обвиняемого по двум первым пунктам обвинения. Господин обвинитель, потрудитесь подвести итоги и двинемся дальше.
– Было со всей очевидностью доказано, – сварливо произнес Фанч-Джаррик, – что подсудимый в восьмой день Осенних Волн, нарушив имеющийся у него приказ, собственноручно убил находящегося при исполнении своих обязанностей маршала Талигойи Симона Килеана-ур-Ломбаха и с ним еще шестнадцать человек.
Что до покушения в Беличьей роще, то подсудимый был опознан заслуживающими доверия свидетелями. С другой стороны, теньент Рюшан не мог видеть лица стрелявшего. Существует определенная вероятность, что в его величество стрелял кто-либо из людей Давенпорта или же кэналлийских прислужников обвиняемого.
Прокурор поклонился и скатился с кафедры, супрем устало вздохнул:
– Обвиняемый, вы хотите что-то добавить?
– Возвращаясь к началу нашей беседы, – Алва зашуршал обвинительным актом, – прошу отметить, что прокуроры отвратительно раскрыли пункт об оскорблении мною господина в белых штанах. Вышеозначенный господин скромно молчит, так что по этому вопросу свидетелем обвинения придется выступить мне. Чего только не сделаешь во имя истины и справедливости… Ликтор, записывайте: «Герцог Алва даст подробные показания о том, как он неоднократно оскорблял упомянутого Альдо во время пяти, нет, шести свиданий в Багерлее…»
Справа что-то громко и зло стукнуло, Робер обернулся: сюзерен с раздувающими ноздрями нависал над залитым солнцем залом.
– Мы покидаем Высокий Суд, нас призывают иные дела. Кортней, по окончании заседания ждем вас с докладом. Мы более не намерены присутствовать на судебных заседаниях, но мы полностью доверяем Чести и Слову талигойских эориев. Продолжайте!
– Ваше величество, – гуэций позеленел, но его тога все равно была ярче, – ваше величество!..
Ответа Кортней не дождался, только стукнули алебарды гимнетов. Его величество промчался по бело-золотому ковру и скрылся за украшенными Зверем створками.
– Какая жалость, – сказал Ворон, – не правда ли, господа?
3
Поделиться книгой: