Помоги проекту - поделись книгой:
– Выходит, правду вновь подменила легенда. На сей раз о не вынесшем древних тайн астрологе. Жаль, что четыреста лет назад Окделл поторопился…
– Пожалуй, – не стал спорить Робер, – но Алан был верен сюзерену, это свойственно Скалам.
– Возможно, – лицо кардинала сделалось замкнутым, – но если Алан походил на нынешнего Окделла, его верность стоила недорого.
– Ричард готов умереть за Альдо. – Верность Дикона сюзерену – то немногое, в чем нельзя усомниться. – Дело Раканов для него – все.
– Опять-таки возможно, – согласился Левий, – но я не помню прецедента, когда оруженосец судил бы своего господина. И я не помню прецедента, когда монарх освобождал вассала от его присяги оруженосца. В старое доброе время между юношей и эром мог встать лишь Создатель в лице магнуса ордена Славы, но Леонид далеко, и он не одобряет предателей. Как и святой Адриан. По-моему, угли сейчас погаснут.
– Алва освободил Ричарда от клятвы.
– Это говорит об эре, а не об оруженосце.
– Простите, – Робер помешал уголья, по черному побежали закатные сполохи, – не мне судить Ричарда и Алана.
– Сейчас судят не их, – напомнил кардинал. – Странное дело, на первый взгляд суд над Алвой кажется глупостью, причем двойной. Герцог Алва жертвует собой, спасая короля. Но умный человек, к каковым я причисляю кэналлийца, спасал бы не Фердинанда, а Талиг. Альдо Ракан заполучил ценнейшего заложника и вытаскивает его на открытый суд с очевидным приговором. Зачем?
– Чтобы исправить мою нерасторопность. Остановив казнь, я оставил Альдо с Алвой на шее, но без средств.
– Глупости, – на коленях Левия непонятным образом возникла кошка, – ваше благородство играло Ракану на руку. У него был роскошный выбор: его новое величество мог свалить все подлости на разрубленного Люра, поблагодарить Ворона за самоотверженность и отпустить марагонца Оллара к кошачьей матери. Конечно, он вряд ли до нее бы доехал, но причем здесь Альдо Ракан? Ну а если бы и доехал… Согласитесь, такое знамя Талиг не украсит, а как заложник Ворон много ценнее, по крайней мере, в глазах Ноймаринена и Фомы. Особенно если страна заговорит о том, от кого на самом деле «дети Фердинанда».
– А вторая возможность? – Раскаленная жаровня, черные крыши за окнами, запах пряностей и покой… Прошлой ночью Ноха казалось ужасной, почему?
– Вторая? Опять-таки отпустить всех, но Ворона убить. Немедленно и прилюдно. Пристрели вы Алву на месте, особого удивления это ни у кого бы не вызвало, даже у него самого, но Ракан захотел суда. Он его получил, а дальше?
– Не знаю.
– Алва, целивший во всадника и попавший в коня и капрала, это смешно. – Рука клирика ласкала кошачью шерсть, но глаза были злыми. – Абсурдные обвинения, абсурдная процедура, абсурдные одежды! Что можно вменить кэналлийцу по гальтарским кодексам? Да ничего! По законам Анаксии измена – преступление против государства. В раннеимперские времена туда же подогнали преступления против императора, но императора действующего. В этом смысле Алва невинен, как невеста, а вот его величество Ракан – увы…
– Ваше высокопреосвященство, – сейчас он спросит и услышит то, что знает и так, – Алву убьют?
– Все идет к тому, – кардинал снял с колен недовольно вякнувшую кошку, встал, прошел к окну. – Альдо нужен мертвый Алва, до такой степени мертвый, чтобы слухов о том, что кэналлиец жив, и тех не возникло. Ракан идет даже на то, что Ворон изваляет суд в грязи. Ведь это, как ни печально, доказывает подлинность подсудимого.
В горле запершило, Робер кашлянул и повернул жаровню. Над носиком кувшина клубился розоватый пар, потрескивал раскаленный песок, сзади что-то заскрежетало, Иноходец резко обернулся. Ничего страшного, просто кошка точит когти о сундук.
– Ваше высокопреосвященство, – насколько можно верить этому человеку? – выдвинутые обвинения можно опровергнуть?
– Чем нелепее обвинения, тем труднее с ними спорить. – Левий принялся задергивать портьеры – неторопливо, медленно, словно не желая поворачиваться к собеседнику лицом. – Поверьте кардиналу, мои предшественники отправили на костер и в мертвые озера тысячи. Большинство обвинений были еще глупее.
– Покушения не было! – Пусть знает, хуже не будет. – Алва не стрелял в короля, а Давенпорт не был в Тарнике.
– Не могу сказать, что моя совесть чересчур нежна, – кардинал наконец отгородился от сгустившихся сумерек и вернулся к столу, – но подробности воцарения Альдо Ракана могут оказаться… слишком своеобразными для члена конклава. Я не желаю их знать, по крайней мере сейчас.
– Их знаю я, – что сделает Альдо, если Эпинэ поднимется на кафедру и потребует привести себя к присяге? Прикажет замолчать? Вызовет гимнетов? Выстрелит? Объявит сумасшедшим?
Кардинал подхватил кошку и водрузил на прежнее место.
– Судья не может свидетельствовать, а кодексы признают свидетелями лишь очевидцев. Вы присутствовали при покушении на его тогда еще высочество и при убийствах в Тарнике? Насколько мне известно, нет. А где те, кто присутствовал или записан в таковые? Давенпорт и кэналлийцы далеко, мертвые, в том числе и господин Килеан-ур-Ломбах, в Закате, а от перевязи Люра Ворон не отопрется.
– Он и не пытается, – устало произнес Робер, – но он исполнял свой долг.
Левий вздохнул.
– Попробуйте взглянуть на дело глазами Феншо, – посоветовал он. – Альдо объявил себя королем со дня отречения Фердинанда. «Павлины» с «гусями» это признали, с их точки зрения Алва напал на солдат и офицеров законного короля, исполняющих приказ оного короля. Фердинанд в своем треклятом манифесте велел Первому маршалу сложить оружие, а не драться. Вы можете доказать, что, исполни Ворон приказ, его бы прирезали в ближайшем овраге, а Оллара и заложников казнили?
– Нет.
– И никто не сможет, так что Алву признают виновным. Тем более что Оллар скажет все, что ему велят. Это не король, не человек и даже не крыса, потому что крыса бы защищалась.
– Вино готово, – он не станет ничего предлагать, пусть это сделает Левий. – Но я не уверен в том, что положил мед.
– Это плохо, – кардинал подставил кружку. – Когда человек не помнит, куда кладет мед, а куда – перец, ему следует отдохнуть.
– Я положил перец? – Вот так и сходят с ума! – Прошу прощения.
– Не положили, – успокоил Левий, – но если не выспитесь этой ночью, положите. Вам ли не знать, что лошадей загонять не следует.
– За лошадей решают всадники. – С медом все в порядке, а вот корицы могло быть и меньше, хотя Левий ее вроде любит.
– А за людей решает совесть, – кардинал щелчком захлопнул крышку. – Пусть настоится. И все-таки, герцог, что заставило Альдо нырнуть в лужу?
А действительно, что? Слухи про Хексберг? Но о суде заговорили еще на коронации. Альдо был пьян своим триумфом, но не настолько же…
– Сюзерен не хочет решать судьбу Алвы в одиночку? – предположил Эпинэ, разглядывая львов на кувшине.
– Это похоже на Альдо Ракана. Ему кажется, что, если использовать для подлых дел подлеца, останешься чистым, а подлеца можно выбросить – не жалко. Был Айнсмеллер, теперь Кракл и Феншо. После приговора их если не казнят, то с позором прогонят, а ваш друг разведет руками. Именно так поступает его величество Дивин, когда из его хвоста выпадает очередное перо. Кстати, давно хотел спросить, зачем вы понадобились гайифскому послу?
– Сам не понял. – Дурацкий разговор, иссушающая мозги жара, удивленное сморщенное личико, очень удивленное… – Конхессер Гамбрин хотел передать мне письмо от старого знакомого и не передал.
– Ваш знакомый накоротке с послами, он дипломат? И почему вы не пьете?
– Не люблю очень горячее вино. Мой знакомый – офицер-артиллерист. Мы познакомились в Кагете. Гамбрин говорил, что свободный генерал, у которого служит Ламброс, готов предложить нам свои услуги.
– Не любите горячее, пейте холодное, – подмигнул его высокопреосвященство, – а что до генерала-наемника, то вряд ли он появится, даже если существует. Особенно если существует. Видите ли, нар-шад Шауллах убил льва. Черного. А нар-шад-ар-марим Астаррах поднял алые паруса. Гайифа и Бордон ждут цветения миндаля и гостей из-за моря. Им не до талигойских яблонь.
– Шады вступают в войну? – не поверил своим ушам Робер. – На чужом берегу?!
– По всей вероятности, – кивнул кардинал. – Но шады далеко, а весна еще дальше. Мориски могут ждать, мы с вами – нет.
– Хорошо, – Левий прав тысячу раз, – что я должен делать?
– Допивайте вино и идите к кузине. А я буду варить шадди и думать. У нас в запасе шесть дней, а ночей даже больше.
3
– Посольская палата озабочена, – посол Гайифы казался опившимся уксуса, – весьма озабочена.
– Мы рады вас видеть, конхессер, – перебил Альдо, – и мы разрешаем вам сидеть в нашем присутствии.
– Благодарю, ваше величество, – гайифец с достоинством устроился в коричневом кресле. – Увы, я предпочел бы испросить аудиенции по более приятному поводу.
– Прежде чем перейти к делу, – Альдо передвинул серебряный подсвечник так, чтоб свет падал на морщинистое личико, – мы бы хотели узнать, как себя чувствует дуайен Габайру.
– Он все еще болен, – вздохнул посол, – но маркиз ставит дипломатический долг превыше здоровья. Он отказывается делегировать свои полномочия графу фок Глауберозе. Теперь дурные языки станут говорить, что его величество Фома не доверяет политике его величества Готфрида. Увы, затяжная лихорадка делает больных упрямыми.
– Мы ценим самоотверженность маркиза Габайру, – улыбнулся сюзерен, – и никогда не поверим досужим сплетням, но чем обеспокоена Посольская палата?
– Ваше величество, – Гамбрин едва заметно покачал головой, – вы – воин, а не дипломат, и вы не можете знать, сколь важны для нас всяческие мелочи. Дипломаты обязаны предусмотреть даже то, чего нет и быть не может, в этом мы сходны с юристами. К нашему глубокому сожалению гуэций, супрем и прокурор допустили ряд оплошностей, которые не могли не привлечь к себе внимания приглашенных в Гальтарский дворец послов. Теперь мы вынуждены выступить с протестом. Завтра утром дуайен потребует срочной аудиенции, чтобы его заявить.
Поверьте, я искренне предан вашему величеству и люблю этот город и эту страну, но я был вынужден поставить свою подпись.
– Мы ценим ваше отношение, – заверил Альдо, – и мы внимательно слушаем.
– Ваше величество, – гость развел сухими желтоватыми руками, – мне очень неприятно… Видите ли, то, что я имею сказать, не предназначено для широкой огласки.
– Вы совершенно верно заметили, что я – воин, – взгляд Альдо окаменел. – Я предпочитаю узнавать о неприятном сразу. Говорите без обиняков, герцогу Окделлу я полностью доверяю.
– Извольте, – поджал губы посол. – Сегодня гуэций, супрем и прокурор вольно или невольно дали понять, что власть Раканов является по своей природе божественной и что права Раканов несопоставимы с правами других династических домов.
Если к этому добавить саму процедуру, основанную на древних кодексах, создается, безусловно, превратное впечатление о том, что ваше величество противопоставляет себя прочим монархам Золотых Земель.
Увы, неудачные и неточные формулировки, допустимые в обычной речи, будучи произнесены со столь высокой кафедры, становятся поводом для протеста, который вынуждены поддержать
Прошу меня простить, ваше величество, но, сделав суд над герцогом Алва открытым и передав полномочия защиты обвиняемому, вы создали очень непростую ситуацию. Рокэ Алва знаком с Золотым Договором и иными международными актами. Он весьма умело переводит ошибки обвинения в плоскость нарушения Талигойей дипломатических канонов вплоть до оскорбления иноземных монархов.
Меня как посла его величества Дивина крайне беспокоит возвращение к военной кампании 398 года, в которую, помимо Талига, были втянуты Кагета и Бакрия. Как это ни прискорбно, международное право в данном случае расходится со справедливостью. То, что было предпринято герцогом Алвой, признано соответствующим Золотому Договору. Более того, Посольская палата считает, что прокурор Феншо, пригласив в качестве свидетеля посла Кагеты, превысил свои полномочия и поставил господина Бурраза-ло-Ваухсара в весьма щекотливое положение. Ведь он, давая показания, вынужден отвечать на вопросы не только обвинения, но и защиты, причем в присутствии его высокопреосвященства Левия, а он, да простится мне такое предположение, вряд ли является горячим сторонником обвинительного приговора.
– Вы совершенно правы, – после дипломатического киселя слова Альдо казались отточенным клинком, – кардинал излишне милосерден к врагам Талигойи. Впрочем, он агариец по происхождению. Мы благодарим вас за предупреждение. Наш ответ будет дан утром.
– Позвольте старому дипломату дать воину несколько советов. – Конхессер слегка приподнял уголки губ. – Поверьте, мной движет искренняя привязанность к Великой Талигойе и ее королю. Мне бы не хотелось, чтоб безграмотность и излишнее рвение талигойских юристов сказались на репутации талигойской короны и послужили причиной дипломатического скандала.
– Мы все понимаем. – В углу кабинета замер мраморный найер. Лицо Альдо было еще спокойней. – И мы благодарны.
– Ваше величество, – Маркус Гамбрин слегка понизил голос, – не следует предоставлять обвиняемому возможность раз за разом возвращаться к обоснованию прав Раканов и подчеркивать, что Оллары были признаны Золотыми Землями и его святейшеством и отличаются от династий Гайифы и Агарии лишь сроком пребывания у власти, тем паче ряд династий правит еще меньше. В том числе родственная вам династия Мекчеи, чей приход к власти во многом напоминает воцарение Олларов. Кроме того, посол Дриксен окажется в весьма затруднительной ситуации в случае обсуждения саграннской кампании. Я имею в виду рукотворный паводок.
– Мы понимаем, – наклонил голову Альдо, – тем более у вас как у представителя Гайифской империи тоже возникнут определенные сложности. Если речь пойдет о причинах, побудивших Адгемара Кагетского послать своих подданных… Простите, попросить своих соседей напасть на Варасту.
– Я не понимаю, что ваше величество имеет в виду.
– Это не столь уж и важно, – улыбнулся Альдо. – Хорошо, конхессер, мы не станем касаться случаев, которые страны Золотого Договора не считают преступлениями. Что до готовивших процесс графа Кракла и графа Феншо, то мы приняли решение об их отстранении еще до вашего визита. Имена тех, кто их сменит, будут объявлены утром в Гальтарском дворце.
– Благодарю ваше величество за понимание, – посол его величества Дивина с достоинством поднялся, – теперь я спокоен.
– Мы также вам признательны, – кивнул Альдо, – за дружеское участие. То, что ваши советы несколько запоздали, никоим образом не умаляет их в наших глазах.
– До свидания, ваше величество.
– До завтра, конхессер, мы будем рады вас увидеть снова.
Слова были вежливыми, но Дикон достаточно знал сюзерена, чтоб понять – Альдо в бешенстве. Ричард и сам был готов вытряхнуть из морщинистого человечка заменявшую ему душу труху.
Юноша коротко поклонился гайифцу, жалея, что в кабинете нет портрета Рене Эпинэ, принимающего ключи от Паоны. Сюзерену картина тоже нравилась, но все портил развевавшийся на первом плане «Победитель Дракона». Может, его чем-нибудь зарисовать? Каким-нибудь трубачом или летящей Победой?
– Истинные Боги! – Альдо вскочил, едва за гайифцем скрестились алебарды гимнетов. Теперь сюзерен если кого и напоминал, то грозовую тучу, только молний не хватало. – Всякий «павлин» будет нам указывать… Ты помнишь, что Ворон про эту шушеру говорил? Что она не лучше Олларов. Правильно говорил, мы это им еще припомним… Жаль, не прямо сейчас.
4
Комнаты были небольшими и очень светлыми. Они не походили ни на кельи, ни на монастырскую гостиницу, в которой Эпинэ пробедовал четыре года. После глупой дворцовой роскоши и превратившегося в казарму родового особняка обычный человеческий уют казался трогательным и очень хрупким.
– Ты вся в цветах, – Робер хотел поцеловать кузине руку, но Катари неожиданно подняла голову – пришлось целовать в лоб, очень горячий. – У тебя лихорадка?
– Нет, что ты, – женщина отодвинула в сторону изящный томик и улыбнулась, – это бывает… в моем положении, а цветы… Они слишком роскошны. В юности я любила фрезии и маки. Помнишь, сколько их в Эпинэ? Целые поля, по которым гуляют табуны. Один раз Мишель взял меня посмотреть, как они пляшут. Он говорил, наши гербы стали алыми от маков…
Когда, в какой день цветочные поля обернулись закатным пламенем, а весна – осенью? Прежде думалось, в Ренквахе, теперь кажется, много раньше.
– Ты не сердишься, что я тебя позвала? – руки Катари привычно перебирали янтарь. – Его высокопреосвященство говорил, ты занят.
– Ерунда, – поспешил заверить Иноходец. – Я собирался зайти к неким Капуль-Гизайлям, только и всего, это терпит. Ты молодец, что меня выдернула, а то я совсем тебя бросил. Прости меня, пожалуйста!
– Это ты прости… Без тебя все рухнет, я же вижу, а у меня просто страхи. За маленького, за тебя, за Айри… Она тебе пишет?
– Нет, но так и должно быть. Одного человека сейчас не пошлешь, а гонять из-за писем целый отряд глупо. Айрис знает, что после Излома я приеду, так зачем изводить бумагу?
– Любовь таких вопросов не задает, – вздохнула Катарина, – любовь просто пишет, даже если не знает куда. Даже если ее писем не ждут.
– И опять ты права, – пошутил Эпинэ и вдруг добавил: – Мэлли… ца приехала.
– Мэллица? – переспросила кузина. – Странное имя. Звучит как алатское.
– Воспитанница Матильды, – это не вранье, но и не правда, – я ее любил…
–
– Я не знаю, Катари, – он никогда не втянет сестру в заговор, кровавые игры не для нее, но о Мэллит с ней говорить можно, вернее, можно только с ней. – Я уже ничего не знаю… Она любит Альдо… Полюбила с первого взгляда, а я полюбил ее. Мне удалось стать ей другом, на большее я не надеялся. Мы спали в одной комнате, то есть она спала, а я с ума сходил, даже завел себе женщину. Красивую. Очень красивую и очень странную.
Потом мы уехали, сперва – в Сакаци, затем – в Талиг. Все понеслось, как с горы, но я знал, что люблю, а меня не любят. Знал, пока мы не встретились, нет, не так! Пока она не увидела Альдо и не пошла за ним… Мне хотелось ее схватить, запереть, отправить назад, но не из ревности. Все умерло, мне даже сны больше не снятся!
– Бедный… – кому она говорит: ему, себе, Создателю? – И девочка эта бедная… Потерять тебя – это несчастье. Это страшней, чем влюбиться в тень. Приведи ее ко мне… Я еще не монахиня, я могу взять подругу.
– Мэллица не пойдет, она у Альдо… То есть в апартаментах принцессы. Альдо так проще скрывать бегство Матильды.
– Матильда Ракан бежала? – задумчиво произнесла Катарина. – Это конец… Если не выдерживает материнская любовь, значит, человек больше чем умер. О мертвых плачут, а бегут – от выходцев.
– Матильда не мать, – зачем-то напомнил Эпинэ, – а бабушка.
– Это еще страшнее, – Катари зябко передернула плечами. – Расскажи мне про суд, только правду. В чем его обвиняют?
Можно спросить «кого», но зачем притворяться?
Поделиться книгой: