Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

– Какие еще прозвища здесь в ходу?

– Какие прозвища… ну, например, Пресвитер.

– Кто такой Пресвитер?

– Марсильяк, с Сан-Хосе. У него пресбиопия, старческая дальнозоркость, вот я и прозвал его Пресвитером. Он видит лишь то, что вдали, вблизи без очков совершенно ничего не видит. Даже своего тела.

Дрейфус вспомнил стишок из «Тайны желтой комнаты»:

«Не потеряла даль своих очарованийИ не утратил сад свой предвечерний блеск»

Неверс поздравил его с хорошей памятью, но Дрейфус оставался безутешен. Вскоре он признался:

– Видите, я заговорил о Пресвитере, а как раз о нем я и не хотел упоминать. Уже несколько дней я пребываю в растерянности. Завтра вы сами узнаете, может, будет лучше, если я расскажу сейчас. Пожалуйста, не клеймите господина Кастеля, он великий человек и наверняка понимает, что делает. Кастель приказал, чтобы завтра утром, в самый ранний час, мы доставили Пресвитера на Чертов остров.

XII

27 марта

Губернатор застал его врасплох. Зашел в кабинет незаметно. Очень близко, у самого затылка, Неверс услышал пронзительные крики, и его объял ужас, связанный с давним воспоминанием, когда внезапно, как из-под земли, выскочил ряженый.

– Что читаете?

– Плутарха. – Отпираться было бессмысленно.

– Зачем теряете время? Культура не предполагает общения с примитивными умами! – сентенциозно прокричал он своим тоном кукольника. – Философы до сих пор пережевывают диалоги Платона, и самые требовательные зрители смеются шуткам Мольера над врачами. А будущее – оно неясно, скрыто во мгле.

– Во мгле, в камуфляже, – ввернул Неверс не без задней мысли.

Воцарилось молчание. Вскоре Неверс прервал его:

– Эта книга мне интересна. Там говорится о символах.

– О символах? Но вы не думаете, что за тысячу восемьсот лет эту тему обогатили?

Очевидно, заявляет Неверс, Кастель пришел не за тем, чтобы побеседовать о культуре и о символах. Какое-то время он рассеянно листал «Трактат об Исиде и Осирисе» и, наконец, спросил:

– Что вы думаете о нашем последнем разговоре?

– В общем, ничего.

– Раз вы ничего не думаете, значит, вам не нравится тюрьма, – быстро произнес Кастель. – А раз вам не нравится тюрьма, вы не можете усмотреть в моих идеях что-либо дурное.

– Ну, не знаю. – Неверсу не хотелось вступать в дискуссию. – Идеи ваши, наверное, хороши, но посвящать себя тюремному делу означает, определенным образом, становиться соучастником. Лучше я буду неукоснительно, как автомат, выполнять свою работу.

– Как автомат? Разве в этом призвание молодежи? Где ваша молодость?

Неверс не знал, что ответить. Кастель продолжил:

– Молодежь революционна. Даже я, старик, верю в действие.

– Вы анархист?

Кастель заглядывал ему в лицо подобострастно, почти слезливо, пока Неверс не отвернулся. Несомненно, губернатор понял, что зашел слишком далеко, но продолжал кричать своим несокрушимо визгливым голосом:

– Не знаю! Я не занимаюсь политикой. Я верю в разделение труда. Политики верят в изменение общества. Я верю, что можно изменить человека…

– Каким образом? – спросил Неверс, делая вид, будто ему интересно. Он так и предполагал, что губернатор занят исследованиями.

– Воспитанием, в первую очередь. Преобразования, которых можно достичь, бесконечны.

Он, Неверс, уверял губернатор, даже не подозревает о возможностях педагогики. Она в силах спасти больных и заключенных. Потом Кастель признался, что ему необходим сотрудник.

– Мы с вами совершили бы невероятное. Войдите в мое положение, оно трагично. Меня окружают подчиненные, они превратно поймут мои замыслы. Само тюремное законодательство запутанно, заключение как наказание все еще преобладает в Европе. Мы не только идем враскачку, гусиным шагом, но еще и гогочем, как гуси, твердим одно и то же: наказание – единственное, на что имеет право преступник. Излишне упоминать, что мои намерения идут вразрез с этой доктриной.

Неверс решил, что настал момент выложить карты на стол. Он объявил с дрожью в голосе:

– Я не заинтересован в сотрудничестве с вами.

Кастель промолчал. Он безмятежно смотрел вдаль, словно стены вдруг исчезли. Похоже, он совсем вымотался, лицо приобрело свинцовый оттенок. Кастель так и выглядел, когда вошел, или отказ Неверса выбил его из колеи? Он не был похож на человека, который беседовал с Неверсом девятого марта.

Я слышал, что подобные перемены случаются с людьми, принимающими опий или морфин. Неверс признается, что этот человек, к кому он хотел бы питать отвращение, показался ему очень старым и чуть ли не полным достоинства; он уже готов был поверить в то, что революция – благо, и предложить помощь. Потом вспомнил Ирен, вспомнил свое решение не предпринимать ничего, что могло бы отсрочить отъезд.

Кастель задержался еще на несколько тягостных минут, делая вид, будто заинтересовался Плутархом. Наверное, не захотел уйти сразу, чтобы не выглядеть обиженным. Наконец махнул рукой, то ли признавая поражение, то ли на прощание, улыбнулся и вышел. Неверсу не было его жаль.

XIII

23 марта

Речи губернатора могли быть истолкованы двояко: из одной фразы следовало, что революция будет педагогическая. Неверс, уже совершенно потеряв ориентиры, без колебаний оказывает предпочтение второму вероятному истолкованию – в пользу восстания заключенных. Но губернатор ни слова не сказал о поездке в Кайенну. Непредубежденный наблюдатель не нашел бы никаких подтверждений пророчествам Бернхейма.

И потом, как вписываются «камуфляжи» в схему восстания? Чистое безумие – поднять мятеж и остаться на островах. И все же, размышлял Неверс, именно на это указывает «камуфляж» – на оборону. В общем, беспокоиться не о чем: Кастель сумасшедший.

Имелось иное объяснение. «Камуфляжи» служили защитой от предполагаемого штурма во время восстания (в случае, если бы задуманное не свершилось с достаточной быстротой). На это указывал факт, что губернатор не «камуфлировал» другие острова. Задавшись нелепой целью закрепиться на островах и провозгласить коммунистическую республику, он «закамуфлировал» бы всю территорию.

Похоже, Кастель не знал о скором отъезде Неверса. Иначе зачем посвящал его в свои тайные планы? Без сомнения, они настолько поглощали губернатора, что он даже перестал читать корреспонденцию (если смена Неверсу уже в пути, губернатора должны были поставить в известность). Другое объяснение – Кастель собирается осуществить переворот до приезда Ксавье.

XIV

3 апреля

Из-под навеса складского помещения Неверс наблюдал, как заключенные в широкополых соломенных шляпах и блузах в белую и красную полоску появлялись и пропадали в густом тумане. Образовалась просека, и он увидел вдали человека, который направлялся к нему. Вскоре туман сомкнулся, и человек оказался рядом. Это был Дрейфус.

– Будьте осторожны, мой лейтенант!

– Думаете, они воспользуются туманом?

– Нет. Я не о них говорю, – ответил Дрейфус, ничуть не удивившись. – Я о тумане: саван для европейцев, вот как мы его называем, поскольку он убивает.

Он помолчал, чтобы продлить эффект сказанного, и продолжил:

– Я прибыл с Чертова острова, господин губернатор передал для вас записку.

И вручил конверт. Забыв о конверте, Неверс глядел на Дрейфуса и не спрашивал, как дела на острове. Тот тоже косился исподтишка. Наверное, прикинул Неверс, ему любопытно узнать, о чем записка. По этой причине он решил сам не задавать вопросов и не удовлетворять любопытство Дрейфуса. Но собственного любопытства сдержать не сумел. Прочитал записку. Утешился тем, что внезапно повернулся, поймал на себе взгляд Дрейфуса и окончательно смутил его. Затем произнес безразличным тоном:

– Похоже, надо ехать в Кайенну.

– За продуктами?

Неверс не ответил.

– Я угадал! – торжественно провозгласил Дрейфус.

Неверс не стал допытываться, как удалось ему угадать. Зародилось подозрение, что речи Бернхейма были правдивы, хотя бы отчасти.

– Как там росписи губернатора?

– Он их завершил. Камеры – загляденье.

– Он что, расписал камеры?

– Да, под мрамор.

– Что еще на острове новенького?

– С бедным Пресвитером случился припадок бешенства. Как раз когда ему устроили лучшую жизнь… Мы входим – а у него пена изо рта и глаза из орбит вылезают.

– Он умрет?

– Неизвестно. Сегодня лежал без чувств, однако румяный и крепкий, как прежде. Губернатор и господин Де Бринон уверены, что его спасут. Но лучше бы ему умереть.

Неверс спросил, почему он так считает. Дрейфус рассказал историю Пресвитера.

Пресвитер был вторым помощником на судне «Грампус», которое потерпело крушение в Тихом океане. На борту находились семнадцать человек. Капитан и еще пятеро сели в шлюпку, первый помощник и пятеро с ним – в следующую, а Пресвитер и четверо оставшихся – в последнюю. Шлюпки должны были двигаться одна за другой, в пределах видимости. На третью ночь Пресвитер отстал. Через неделю шлюпки капитана и первого помощника достигли берегов Чили, и они высадились, измученные жаждой и почти обезумевшие. Через две недели английский корабль «Тувит» подобрал Пресвитера. Он ютился на гуановом островке, среди развалин заброшенного маяка, один, с ножом в руках, под яростными атаками белых чаек, беспощадных, нескончаемых и твердил о каких-то чудищах. На лезвии ножа засохла кровь. Ее подвергли анализу: птичья и человеческая. Пресвитер не помнил, как попал на остров и что там делал все эти дни. Против него не было других улик, только исчезновение товарищей и засохшая кровь. Если Пресвитер и убил их, доказывал адвокат, мэтр Касно, то совершил это в припадке безумия.

Но уже имевшаяся судимость – в 1905 году он стал участником нашумевшей драки в казино города Тура – и рвение прокурора на взлете многообещающей карьеры приговорили его.

– Что там были за чудища? – спросил Неверс.

– Галлюцинации.

– А чайки?

– Настоящие. Если бы не обломки маяка, его бы заклевали насмерть.

Неверс направился в кабинет. После трех часов чтения тревога утихла. Через несколько дней он поедет в Кайенну. Проявив благоразумие, избежит затруднений, связанных с гипотетическим восстанием Кастеля. Ксавье – вот человек, донельзя подходящий, чтобы заменить его: кузен будет бороться, карать, наводить порядок. Неверс задумался: если не забывать, что единственная его цель – выбраться из проклятой гвианской передряги, очень скоро он вернется во Францию, к Ирен.

Потом вспомнил, какие новости привез ему Дрейфус. Если у Пресвитера припадок бешенства, на островах эпидемия. Это ввергло его в ужас.

XV

5 апреля

Дело не в том, что меня не пускают на Чертов остров, чтобы никто не заподозрил, какие там творятся дела; им нужно (Неверсу казалось, что он нашел неопровержимое доказательство) меня заморочить, вызвать видения и ложные страхи. Об эпидемии он уже и не вспоминал. Никто не болел бешенством. Не было никакой заразы. Опасность – в мятеже.

Неверс демонстрирует, как пришел к такому открытию. Чтобы забыть о бешенстве, накладывал на свои страхи другие образы, ласкающие сердце: осенний лес в Фонтенбло, лицо Ирен. Они были прозрачные, как отражения в воде; если пробегали волны, удавалось на время исказить черты лежащего на дне неизменного чудища. Потом он принялся размышлять: раз уж не отделаться от мыслей о болезни, следует изучить ее, предотвратить. Взял книгу о тропических хворях, тщетно просмотрел указатели – «бешенство» там не значилось. Вскоре догадался пролистать книгу и нашел синоним – «водобоязнь». Прочитал главу. Вспомнил, что уже читал ее на борту. Сделал открытие: симптомы, обнаруженные у Пресвитера, не являлись симптомами бешенства. Глаза навыкате – ничего подобного; пена изо рта – маловероятно; румянец и крепкое тело – невозможно. Встретившись с Дрейфусом, Неверс спросил:

– Кто сказал, что у Пресвитера был приступ бешенства?

– Господин Кастель.

Неверс хотел сообщить ему о своем открытии, но удержался. С каждым днем Дрейфус все больше ценил своего лейтенанта, однако Кастель по-прежнему был для него кумиром. К тому же Дрейфус был весьма невежествен. Он не знал, за что осудили капитана Дрейфуса; восхищался Виктором Гюго потому, что путал его с Виктором Югом, флибустьером, который стал губернатором колонии… Неверс добавляет: Никогда я всерьез не полагался на то, что он истинно ироничен. Просто игра лицевых мускулов (как у многих крестьян). Можно приписать ее слабому, но постоянному отравлению листьями сардонии, ядовитого лютика.

Но он был спокоен. Мятеж вспыхнет в его отсутствие. Дрейфус принес ему список того, что следует закупить в Кайенне. Там не было динамита, не было ничего, что можно в здравом уме принять за динамит. Кастель хочет удалить меня, чтобы на островах не осталось ни свидетеля, ни оппозиции. Таковых и не будет, – заверяет он. – Мне приказано отплыть восьмого. Жаль, что не прямо сейчас. Я не герой подобных катаклизмов…

Неверс рассказывает о размышлениях (языком характерно нечетким, метафорическим), которые я не без колебаний здесь привожу. Но если смягчить краски в этом очерке, он утратит силу воздействия на недоброхотов и клеветников. Надеюсь, однако, что очерк не попадет в руки врагов Неверса. Вот что он говорит: В мыслях я одобряю, поддерживаю любое восстание заключенных. Однако в непосредственно данной реальности нужно быть рожденным для действия, уметь принимать, среди стрельбы и крови, единственно верное решение. Он понимал, в чем его долг: расследовать, готовит ли Кастель восстание, подавить бунт, обвинить губернатора. Но мы должны признать, что он не являлся хорошим служакой, не был отлит из такого металла. Каждый должен быть готов умереть за какое-то дело, в любой момент, как истинный рыцарь, – пишет он. – Но не за все дела подряд, без разбору. Не надейтесь, что я неожиданно проявлю интерес к мятежу, ввяжусь в него и погибну в Гвиане. Неверс с нетерпением дожидался дня отплытия.

XVI

7 апреля

Невероятная возможность побега – вот что волновало его. Он отказался от дальнейших расследований. Не хотел ни во что ввязываться. Ждал восьмого числа со все возрастающим нетерпением: вчера, особенно сегодня это было невыносимой навязчивой идеей. Сейчас все изменилось.

Проснувшись после сиесты, перед самой кроватью, в чрезмерной от себя близости (на выходе из обезличивающей, отдаляющей летаргии) Неверс увидел Дрейфуса. Тот сообщил:

– У меня для вас два письма от господина губернатора.

Одно было адресовано ему, второе – некоему Лейтао из Кайенны. Неверс вскрыл первое. В короткой записке излагалась просьба привезти очки согласно приложенному рецепту.

– Для кого очки? – уточнил Неверс.

– Для Пресвитера, – ответил Дрейфус.

Это означало, что его будут ждать, и ужасная судьба, которой он вроде бы избежал, все еще грозила ему.

Дрейфус произнес самым безмятежным тоном:

– Знаете новость? Я покидаю вас.