Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

Неверс промолчал, а Кастель произнес:

– Возвращаюсь к тому, что мы положим в основу нашего согласия. Для большинства людей – бедняков, больных, заключенных – жизнь ужасна. Есть еще один пункт, по какому мы можем сойтись: наш общий долг – попытаться улучшить их жизнь.

Неверс замечает: Я подозревал, что страстное волнение старика покоится на политических лозунгах. Теперь перед ним предстал новый ужас: как бы он ни ответил, они продолжат говорить о политике и обсуждать тюремные порядки. Неверс промолчал.

– Мы имеем редкую возможность воздействовать на группу людей. Заметьте, мы практически свободны от контроля. Неважно, что группа маленькая, что она теряется среди тех, «кому несть числа и чьей нищете нет предела». Мы подадим пример, и наш труд получит всеобщее признание. Мы обязаны спасти стадо, за которым надзираем, от его судьбы.

Кастель сделал целый ряд двусмысленных, внушающих тревогу заявлений, но единственным, что взбудоражило моего племянника, было упоминание о «стаде». Это слово возмутило его настолько, что он словно очнулся, уверяет Неверс. Губернатор добавил:

– Полагаю, что наш труд, труд тюремщиков, может быть весьма благодарным.

– Всем бы тюремщикам так рассуждать, – прошептал Неверс с осторожностью, но тут же повысил голос: – Если бы можно было что-нибудь сделать…

– Я думаю, сделать можно. А вы?

Неверс не удостоил его ответом.

Позднее вспомнил, что намеревался попросить разрешения посетить Чертов остров. Но губернатор уже ушел.

VIII

Неверс ходил по берегу против Чертова острова. Тайная цель: присмотреть причал для секретной (и невероятной) высадки. Менее опасно (и более неосуществимо) было бы открыто посетить Кастеля.

Он не глядел по сторонам, и Бернхейм появился из-за скал, подкрался сзади. Неверс даже не вздрогнул: перед ним тот же взгляд побитой собаки. Бернхейм попросил, чтобы они спрятались в скалах. Неверс согласился.

– Моя интуиция меня не подводит! – воскликнул Бернхейм. – Я знаю, когда можно доверять человеку.

Неверс его не слушал. Скромное, а все же откровение: он ощущал в Бернхейме неприятное противоречие между высокомерным тоном и печальным взглядом. Но вопрос все-таки уловил.

– Вы – игрушка в руках Кастеля?

Ответил отрицательно.

– Я так и знал! – крикнул Бернхейм. – Мы почти не знакомы, но я открою вам тайну, которая отдаст мою судьбу в ваши руки.

На высоких утесах, метрах в двадцати над ними, появился Дрейфус. Кажется, не заметил их и удалялся, глаз не сводя с какой-то точки посреди бескрайнего моря. Желая избавиться от одержимого, Неверс сказал:

– Вон там Дрейфус, – и стал карабкаться по скалам.

Увидев его, Дрейфус вроде бы не удивился; некоторое время они шли рядом, потом еврей спросил:

– Видите эту башню?

Башня стояла на Чертовом острове: бревенчатая, выкрашенная в белый цвет, метров восьми высотой, она завершалась платформой. Неверс поинтересовался, для чего она служит.

– Ни для чего, – вздохнул Дрейфус. – Для того, чтобы одни помнили историю, а другие насмехались над ней. Ее выстроил губернатор Даниэль в 1896 или 1897 году. Поставил наверху часовых, которые караулили денно и нощно, и пушку Гочкиса. Попробуй капитан сбежать – огонь!

– Капитан Дрейфус?

– Да, Дрейфус. Хочу, чтобы вы знали: оттуда весь архипелаг как на ладони.

Неверс спросил, не в родстве ли он с тем самым Дрейфусом.

– Не имею чести, – сообщил тот.

– Дрейфусов много.

– Я этого не знал, – произнес еврей. – Мое имя Борденав. Дрейфусом меня прозвали, заметив, что я твержу постоянно о капитане Дрейфусе.

– Как и все наши писатели.

– Правда? – Дрейфус широко раскрыл глаза и удивленно улыбнулся. – Если вы желаете увидеть маленький музей капитана…

Неверс последовал за ним. Спросил, родился ли он во Франции. Он родился в Южной Америке. Потом они осмотрели «музей» Дрейфуса. То был желтый фибровый чемодан, содержащий конверт, в котором пришло письмо госпожи Лусии Дрейфус губернатору Даниэлю; рукоятка перочинного ножа с инициалами Ж. Д. (Жак Дрейфус?), несколько мартиникских франков и книга «Был ли Шекспиром мистер Бэкон, или наоборот?» Новуса Овидиуса, автора «Чувственных Метаморфоз», члена Академии Медалей и Надписей.

Неверс собрался уходить. Дрейфус заглянул ему в лицо, остановил его и спросил:

– Вы не думаете, что Виктор Гюго и Золя – самые великие люди во Франции?

Неверс пишет: «Золя – понятно, он написал «Я обвиняю»[33], а Дрейфус одержим Дрейфусом. Но Виктор Гюго… Человек, который для пылкого преклонения выбирает в истории Франции, более богатой генералами, чем самая неразличимая на карте южноамериканская республика, двух писателей, достоин, по совести, пусть даже беглой похвалы».

IX

Ночью двадцать второго он не мог заснуть. Бессонница придала огромную важность признанию Бернхейма, которое Неверс не захотел выслушать. Он смутно страшился какой-то кары за то, что не стал слушать арестанта. Вымотанный, возбужденный, решил немедленно посетить красный барак. Усилием воли отложил это до утра. Прикидывал в деталях этот немыслимый визит: как заставит себя после бессонной ночи проснуться пораньше, как начнет говорить с Бернхеймом, как намекнет на предыдущую встречу. На рассвете Неверс уснул и видел сны. Во сне он опять уезжал из Сен-Мартена, снова страдал от разлуки с Ирен, и это страдание изливал в письме. Помнил первую фразу: Я уступил, я расстаюсь с Ирен; люди, которые могут помешать… Дальше помнил только смысл, примерно такой: люди, которые могли бы помешать его возвращению, уверяли, будто мешать не станут. Последней фразы не забыл (говорит, что во сне она казалась неопровержимой; подозреваю, что в своем сумеречном бдении он попал в самую точку): поскольку причин для разногласий нет, боюсь, мне уже не вернуться, не увидеть вновь Ирен.

Утром Дрейфус принес ему два письма – одно от Ирен, другое от Ксавье Бриссака.

Двоюродный брат посылал весть, для Неверса чудесную: 27 апреля Бриссак заменит его. Это означало, что Неверс окажется во Франции к середине мая. Кузен сообщал также, что и Ирен написала письмо. Неверс утверждает, что не торопился ознакомиться с ним. Там не могло быть ничего неприятного, ничего важного. Письмо Ирен было написано позднее, чем послание Ксавье, но в нем не содержалось ни намека на свежие новости.

Неверс был счастлив, надеялся, что обрел душевное равновесие. Пытался оправдать Пьера (признавал его правоту: нет мужчины, достойного Ирен, и он, бледный, многоречивый завсегдатай кафе, достоин менее прочих).

Вспомним, что предшествовало этой ссылке в Гвиану. Произошло событие, всем известное (пропали бумаги, немаловажные для семейной чести и собственности на солеварне, все указывало на Неверса); Пьер поверил в его виновность, попытался спасти Ирен… Неверс беседовал с ним, и – так он уверяет – оправдался. Две недели был совершенно счастлив – все уладилось. Потом Пьер позвал его, поговорил с ним резко (вероятно, скрывая неспокойную совесть) и велел отправляться в Гвиану. Даже намеками, словно стыдясь, шантажировал его: в случае непослушания он обо всем расскажет Ирен. И добавил: «Через год ты вернешься и сможешь жениться на Ирен; по крайней мере, получишь мое согласие». По мнению Неверса, это доказывает, что Пьер признавал его невиновность.

Как же тогда он объяснил, зачем отправляет Энрике в Гвиану? Туманно. Привел доводы разного рода: всякое обвинение бросает тень, взять хотя бы капитана Дрейфуса (многие из тех, кто отрицал его вину, отказывались признавать, что он совершенно чист). Есть призрачная надежда на то, что дальний путь и суровая жизнь в Гвиане изменят его пагубные привычки просиживать в кафе ночи напролет; да и Ирен, того гляди, разлюбит его.

Неверс тоже никак не объяснил собственное странное поведение по отношению к Ирен (ни словом не упомянул темные дела, в которых оказался замешан). Подобное поведение сыграло на руку Пьеру.

Вот его доподлинные слова: Если я убедил тебя, если Пьера, который предпочел бы не верить мне, убедил тоже, какие трудности возникли бы с Ирен, ведь она меня любит? (Я это пишу с суеверной, унизительной робостью) …Единственным оправданием моего извращенного отношения к Ирен являются моя глупость и извращенное отношение к себе самому.

Неверс послал Ирен стихи:

Лишь твоих шагов затихнет звук,Воскресают все мои печали,Я страшусь – чего еще вы ждали? —Близости чудовищных разлук.

Ирен упрекает его, справедливо, за то, что он написал ей эти строки, именно он, тот, кто ее оставил. Еще спрашивает, не намекает ли он на то, что их отдаление друг от друга связано не только с географией (в первой строке он обращается к ней на «ты», а в третьей – на «вы»), но это всего лишь шутка, может, слегка педантичная. Письмо Ирен светлое и нежное, как и женщина, что его писала.

Неверс был счастлив – через месяц все его заботы исчезнут. Письмо Ксавье, тем не менее, его беспокоило. Почему Ирен поделилась тем, что напишет ему, с этим болваном? Наверное, прибегла к столь примитивному средству сообщения, желая не упускать ни единой возможности доставить мне радость, вновь повторить, что она меня ждет и любит? В этом смысл послания. Это самое важное во всех письмах Ирен. И все же, признается он, в иные минуты абсурдного обострения чувствительности (а может, тому виной среда или климат, здесь такое происходит нередко) я предаюсь постыдным страхам. Я не должен был даже упоминать об этих мимолетных ощущениях. Упоминаю лишь затем, чтобы устыдиться и прогнать их.

Х

23 марта Неверс сделал обход острова Реаль и посетил красный барак – не ради того, чтобы найти Бернхейма, не для обещанного признания (объясняет он, думая, что это свидетельствует в его пользу), – а из-за обычной рутины.

Вечер выдался ясный. Все сверкало: желтые стены строений, песчинка на черной коре кокосовой пальмы, собеседник в красно-белую полоску. Вспомнив недостижимую темноту своей комнаты, Неверс торопливо, неверными шагами стал пересекать сияющий двор.

Заметил тень. Увидел под лестницей тенистое место, решил укрыться. Там Бернхейм сидел на какой-то бадье и читал книгу. Неверс приветствовал его с преувеличенной сердечностью.

– Вы не представляете, – произнес Бернхейм, с трудом подбирая слова, – как я продвинулся со времени нашей первой встречи. Я полон энтузиазма.

В глазах у него сверкали слезы, взгляд был печальный.

– В чем выражается ваше продвижение?

– Во всем. Приток жизненной силы… Полнота, сопричастность природе, кто его знает…

– Чем вы занимаетесь?

– Шпионю.

– Неужели?

– Да, надзираю. Мне нужно с вами поговорить. Угадайте, кому я обязан своим обновлением?

– Не знаю.

– Кастелю.

– Вы помирились?

– Ни в коем случае. – Помолчав, он выпалил: – Надо служить делу!

Похоже, Бернхейм ждал от Неверса ответа, потому что раздельно, настойчиво повторил:

– Дело – прежде всего.

Неверс не хотел ему подыгрывать.

– Что вы читали? – поинтересовался он.

– «Теорию цвета» Гёте. Эту книгу никто не спрашивает. Дрейфус выдает ее по разумной цене.

– Вы ведь жили на Чертовом острове. Что Кастель делал с животными?

Впервые, уверяет Неверс, какой-то остаток, «тень» цвета оживила лицо Бернхейма. Жуткая картина. Казалось, его вот-вот стошнит. Немного придя в себя, он произнес:

– Вы знаете мое кредо. Насилие – хлеб наш насущный. Но не над животными…

Неверс подумал, что не вынесет, если Бернхейм в его присутствии потеряет над собой контроль. Он сменил тему.

– Вы сказали, нам нужно поговорить…

– Да, нам нужно поговорить. Только не здесь, пойдемте.

Они зашли в туалет. Бернхейм указал на мраморные плиты и прошептал, весь дрожа:

– Я вам клянусь, клянусь кровью всех, кто был здесь убит: грядет революция.

– Революция?

Неверс его почти не слушал. Размышлял, как нелегко определить, безумен человек или нет.

– Революционеры готовят нечто грандиозное. Вы можете это предотвратить.

– Я? – удивился Неверс.

– Да, вы. Но давайте проясню свою позицию. Я действую не в пользу нынешней власти, а из здорового эгоизма. Вы расскажете правду: я обнаружил заговор. Но вы, наверное, считаете меня сумасшедшим, озираетесь в поисках Дрейфуса, чтобы уйти… Однако вы мне поверите. Может, не сегодня, но поверите. Ведь вы и навели меня на след.

– Я навел вас на след?

– Когда рассказали о «камуфляжах». Я только и думал, что о войне, и не сообразил, что речь идет о камуфляже. С той поры я вас уважаю. Вы скажете, что это ваше открытие – просто глупость. Любое важное открытие выглядит нелепо. Но все знают, что Педро Кастель – революционер.

– У меня много работы, – сухо произнес Неверс.

– Я был к этому готов. Когда мои слова сбудутся, вы поверите. Кастель увезет Пресвитера на Чертов остров не сегодня-завтра. Он – уголовник, обратите внимание. Кастель изгнал меня и взял его; ему нужны верные люди, те, кто не в ладах с законом. Вас он отправит в Кайенну. По двум причинам: избавиться от единственного неудобного свидетеля и привезти динамит.

– Кто его привезет?

– Да вы сами, и вы не будете первым. Ваш предшественник раз десять ездил в Кайенну. Взрывчатки накопилось столько, что весь архипелаг взлетит на воздух.

Похлопав Бернхейма по плечу, Неверс сказал, что обо всем позаботится. Пересек двор, вошел в административное здание и, миновав лестницы и коридоры, добрался до своей комнаты и сразу испытал огромное облегчение.

XI

26 марта

Неверс не знал, было ли то, о чем поведал Дрейфус, недобрым знаком. Хотелось спросить совета, но у кого? Он сам, все еще в ужасе от того, что приходится жить в тюрьме, соображал плохо (к тому же перегрелся на солнце). Может, со временем такая жизнь станет привычной, подумал он, и час, когда эта новость показалась ему ужасной, вспомнится с облегчением. Ведь все прошло, и опасность потерять рассудок миновала. Но, хотя Неверс и не приспособился к жизни в тюрьме (и, что кажется невероятным, этому радовался), все же был склонен придавать значение сведениям, полученным от Дрейфуса.

За три дня, которые этой вести предшествовали, не случилось ничего, достойного упоминания. Дрейфус казался подавленным, печальным (я решил не приставать к нему с вопросами, – пишет Неверс, – жизнь на этих островах оправдает любое отчаяние). Кастель распорядился, чтобы ему прислали несколько книг (труд Мари Гаэль о резонансе осязания и топографической анатомии спрутов; работу английского философа Бэйна о чувствах и интеллекте; Маринеску о синестезиях; наконец, как рассвет после долгой тьмы – испанского классика Суареса де Мендосу); Дрейфус их все переправил проволочным транспортером.

Вечером двадцать пятого Неверсу показалось, будто Дрейфус подавлен, как никогда; он накрывал на стол в полном молчании, и это угнетало: разговор во время трапез превратился для них в скромную, но приятную традицию. Вдруг, спрашивал себя Неверс, уважая печаль денщика, он усугубляет ее, вселяет опасение, что офицер недоволен. Не зная, как завязать разговор, предложил тему, которой хотел избежать:

– За что осудили Бернхейма?

– За измену.

– Значит, его, а не вас следовало прозвать Дрейфусом, – попытался он перейти на прозвища, тему не такую скользкую, как все, что касалось Бернхейма.

– Не говорите так о капитане Дрейфусе, – обиделся Дрейфус.