Милость крестной феи (СИ)

— Я обязан выполнить мое предназначение, — коротко ответил на это Ашвин.

Принц, Эли, а также все их друзья, враги и родственники (3)

Разумеется, господин Эршеффаль, услыхав о предназначении, посчитал, будто Ашвин говорит о своем долге наследника королевской династии — ведь что может быть важнее для юноши, только что узнавшего о своем праве на трон?.. Спроси Эршеффаля еще недавно, что за человек его воспитанник — и он, не сомневаясь, сказал бы, что мальчик очень скромен и добр, разумен и прилежен, но начисто лишен амбиций и, увы, вряд ли наделен такими полезными для будущих королей качествами, как честолюбие и властность. Впрочем, сожаления господина опекуна по этому поводу вряд ли были искренними — его вполне устраивало то, что война с узурпатором откладывается до времен, когда наследник возмужает и обретет достаточную твердость нрава. Кто б мог подумать, что времена эти наступят куда быстрее, чем рассчитывал господин Эршеффаль!.. Неудивительно, что опальный сановник, погрузившись в беспокойные раздумья, чем же обернутся для него странные перемены в характере юного принца, совершенно упустил из виду причины этих перемен — и оттого в корне неверно истолковал происходящее.

Тем временем Ашвин ощупывал корону на своей голове, словно проверяя, настоящая ли она, и лицо его при этом было не столько радостным, сколько сосредоточенным и хмурым.

— На родине вас ждет венец несравненно величественнее и роскошнее! — поторопился заметить его почтенный крестный. — Эта корона очень стара — в те времена мастера еще были не столь искусны…

— Хватит и того, что она настоящая, — ответил Ашвин с некоторой задумчивостью. — И, должно быть, я теперь достаточно настоящий принц…

— Достаточно настоящий⁈.. — воскликнул господин Эршеффаль, искренне удивившись тем ноткам сомнения, что послышались ему в голосе Ашвина. — Ваше высочество!.. Да я готов поклясться своей головой, что вы происходите из славнейшего королевского рода! Более истинного принца, чем вы, нужно еще поискать!..

— Вот и проверим, так ли это, — промолвил Ашвин, решительно поднимаясь с места.

— Самое время!.. — дрожащим от волнения голосом произнесла Маргарета, припав к плечу Одерика. — Говорите, ваше высочество!.. Говорите так, чтобы вас услышали в тенях и по ту сторону туманов!..

— О чем это вы, сударыня?.. — разволновался и господин Эршеффаль, только сейчас заподозривший, что волшебство, совершенно ему не понравившееся при первой и единственной с ним встрече, тайно проникло в его собственный дом.

— Ашвин?.. — прошептала и Эли, которая едва ли могла слышать хотя бы половину из того, что было здесь сказано, но безошибочно угадавшая, что происходит нечто более удивительное, нежели все предыдущие уловки магии вместе взятые.

— Я, принц Ашвин, — громко и отчетливо произнес юноша, не глядя ни на кого из присутствующих, — признаюсь в том, что полюбил эту девушку, Эли. Клянусь, что полюбил ее до того, как узнал о проклятии и о том, что наша встреча была предопределена магией. Клянусь, что говорю это не из благодарности и не из жалости — хотя до конца своих дней буду признателен Эли за то, что она спасла меня от врагов… и от прежней жизни. Клянусь, что любил ее, не зная, что она принуждена любить меня в ответ. Клянусь, что никогда не встречал девушки прекраснее нее. И чтобы никто и никогда — ни в людском мире, ни в мире фей, — не усомнился, что клятвы мои правдивы, я предлагаю Эли свои руку и сердце… — тут он вздохнул и едва слышно прибавил, — хоть и знаю, что она их не примет…

Никто — даже донельзя возмущенный господин Эршеффаль, — не посмел перебить речь принца. Странная тишина воцарилась во дворце, тени сгустились и на некоторое время он стал неотличим от крошечного лесного домика среди старых яблонь — того и гляди ветви заскребутся в окна, а по полу покатятся алые сочные яблоки!.. И то верно — сколько ни гони лошадей, за сколькими позолоченными дверями и стенами ни прячься, а от волшебства, как и от судьбы, не уйти.

— Ну нет, ваше высочество!.. — все-таки заговорил Эршеффаль, сердито запинаясь и пофыркивая. — Это никуда не годится! Сейчас не место и не время, да и девушка эта, честно сказать, вовсе не…

— Тише! — безо всякого почтения приглушенно шикнула на него Маргарета, склонившись над Эли. — Магия не любит непочтительности!..

— Оно… уходит? — спросил Ашвин и голос его впервые предательски дрогнул.

Одерик, собиравшийся спросить то же, но от волнения лишившийся дара речи, шумно выдохнул, и решился лишь на то, чтобы опуститься на колени рядом с дочерью и коснуться ее холодной руки. Она, казалось, ничего не слышала и не видела, в который раз лишившись чувств.

Господин Эршеффаль хотел было кликнуть слуг, чтобы покончить со странным и пугающим действом, своевольно происходящим в его собственной гостиной, но не смог издать ни звука — как будто невидимая ледяная рука сжала его горло и потянула вниз, заставляя гордую голову склониться едва ли не до земли. Оказалось, что волшебство не только приходит в дома без приглашения, но и не отличает знатных сановников от прочих людей, обращаясь с ними безо всякого почтения.

Распахнулись окна, посыпались с шелестящим звоном разноцветные осколки витражей, и сама ночь темной мерцающей рекой хлынула внутрь зала, заполняя все приторным ароматом перезревших медовых яблок. Быть может, во тьме этой плясали феи или же иные существа, обитающие в тенях и туманах — но глазу человеческому нипочем их не разглядеть. У всех от удушья, восторга и страха закружились головы, подкосились ноги — волшебство всегда восхищает и пугает, если уж показывается смертным без прикрас и уловок. Ашвин позже вспоминал, что ему послышалось печальное пение и чья-то легкая рука погладила его по волосам, словно утешая. Маргарета говорила, что холодные губы по-сестрински расцеловали ее в щеки. Одерик недовольно замечал, что после той ночи еще долго не мог смотреть на яблоки — их запах и вкус преследовали его, как наваждение. Ну а господину Эршеффалю феи нашептали столько советов и предостережений, что он с тех пор никогда не позволял себе спорить с юным принцем — даже когда считал, что тот ведет себя как обычный влюбленный мальчишка — и лишь однажды осмелился дать ему совет (но об этом чуть позже).

А когда тьма схлынула, все увидали, что Эли — растерянная и румяная от смущения, — сидит в кресле; на лице ее не осталось никакого признака болезни, слабости или недомогания — это вновь была та самая девочка, способная взобраться на самое высокое дерево или без усталости шагать целыми днями напролет по лесной дороге. На ее плечо уже взобралось несколько взволнованных мышей и крыс — должно быть тех самых, которым недавно выпало несчастье принять облик лошадей и лакеев, — а в изорванный подол платья намертво вцепилась зеленая ящерица. Должно быть, всем им очень хотелось домой, в лесной край — и они знали, кто им в этом сможет помочь.

…Но самое удивительное — на одной из грязных босых ног Эли сверкала совершенно восхитительная хрустальная туфелька, создать которую могло только волшебство.

Вторая такая же туфелька оказалась в руках у Ашвина, смотревшего на дар магии с некоторым недоумением: все-таки он был слишком юн (и вдобавок — чужестранец!), чтобы понять, как устроен ум яблочных фей и в чем состоит их милость.

— Наверное, ему нужно надеть эту туфельку на ногу нашей дочери, — прошептал Одерик Маргарете, и та согласно кивнула.

— Да это же полная бессмыслица! — воскликнул в отчаянии господин Эршеффаль.

— Не нам о том судить, — благоразумно заметил Одерик и махнул оробевшему Ашвину рукой, чтобы тот побыстрее приступал к делу.

Конечно же, туфелька пришлась Эли впору, но, к сожалению, никто из присутствующих так и не понял, в чем же был изначальный замысел фей, и каким образом стеклянная обувь может помочь влюбленным обрести друг друга.

Эли, глядя на то, как бессмысленно и нарядно блестят хрустальные туфельки, поболтала исцарапанными ногами, и сказала чуть удивленно и радостно:

— Я… я свободна!.. Никогда еще не чувствовала себя такой счастливой!.. О, у меня такое чувство, будто сил у меня так много, что я могу бежать день и ночь напролет — пока не вернусь домой! В лесной край!..

Мыши и крысы дружно запищали от восторга, во всем соглашаясь с ней, ну а ящерица давно уж сидела в кармане платья, без труда определив, что создания лесов, полей и болот всегда находили себе здесь приют.

Маргарета и Одерик то плача от счастья, то смеясь, принялись обнимать дочь. Проклятие феи пало — в этом не было никакого сомнения!

— Поздравляю… э-э-э… невесту его высочества, — сказал и господин Эршеффаль, не желая оставаться в стороне, несмотря на испытываемую им сильнейшую неловкость. — Сердечно рад!..

Но Ашвин, все это время хранивший молчание, покачал головой с печальной улыбкой.

— То, что я предложил Эли свои руку и сердце, — сказал он, вовсе не значит, что она обязана их принять.

— Но разве… — начал было Эршеффаль, вновь закипая от возмущения, становившегося тем сильнее, чем меньше понимал почтенный опекун, — но принц резким жестом пресек эту речь.

— Проклятие пало, — коротко промолвил он. — А весте с ним исчез и прочий… морок.

— Ты знал! — вскричала тут Эли, высвобождаясь из родительских объятий и вскакивая на ноги. — Ты же знал, что я… я…

— Что ты разлюбишь меня, — с едва заметной запинкой произнес Ашвин то, что она сама сказать не решалась. — Разумеется, я знал. Ты сама об этом мне рассказала. И сударыня фея напоследок шепнула мне, что я потеряю тебя навсегда, если скажу вслух, что люблю. Уж очень ей не хотелось, чтобы ее проклятие пало!..

Тут господин Эршеффаль, в изнеможении утирая пот со лба, пробормотал: «Так вот оно что!..» — и был, пожалуй, единственным человеком изо всех присутствующих, кому открывшаяся истина принесла сколько-нибудь радости. Даже Маргарета и Одерик, чью величайшую радость, казалось, ничто не может омрачить, переглянулись и вздохнули, с жалостью глядя на Ашвина. Проклятие феи, хоть и было разрушено до самого основания, все-таки содержало достаточно горького яда, чтобы успеть напоследок изъесть одно людское сердце.

— И ты бы мог промолчать, — Эли смотрела на юношу пристально. — Если бы ты оставил меня при себе…

— Ты бы медленно угасала, — пожал плечами Ашвин. — А я бы стал подлецом, воспользовавшимся твоей уязвимостью. Разве возможно поступить так с тем, кого действительно любишь? Я предпочту никогда больше не увидеть тебя — но знать, что ты свободна и счастлива, — чем видеть каждый день, помня о своем обмане. Я отдал бы все за то, чтобы ты меня полюбила, но мне нужна ТВОЯ любовь, а не волшебное наваждение…

Откровенность юноши, говорившего так, словно в комнате больше нет никого, кроме него и Эли, смутила всех прочих так, что они, не сговариваясь, попятились и тихонько вышли вон. Маргарета утирала глаза, Одерик бормотал: «Это и в самом деле славный парнишка, хоть и принц!», а господин Эршеффаль, державшийся из последних сил, чтобы не досаждать воспитаннику в столь деликатной ситуации своим вмешательством, едва выйдя из зала, вскричал в сердцах:

— Эти ваши феи — премерзкие существа!..

— И не говорите, — согласился Одерик.

А Маргарета лишь горько вздыхала, думая о том, что Ашвину до конца его дней предстоит расплачиваться за ее давнюю ошибку — а ведь он, в сущности, просто подвернулся под руку фее!..

— Разве сможем мы быть счастливы, зная, что это оплачено ценой несчастья этого бедного мальчика?.. — вырвалось у нее.

— Проклятие все-таки дотянулось до каждого из нас, — с печалью согласился Одерик. — Нужно отдать должное сударыне фее — она необычайно искусна в злых делах. Даже если разбивается одно доброе сердце — остальные ранятся об его осколки…

Больше к этому прибавить было нечего: кто-то, возможно, и понадеялся бы на чудо, но только не эти измученные напрочь чудесами люди.

ФИНАЛ

Что же ощутила Эли, избавившись от проклятия? О том, как злые чары изводили ее, было сказано так много, что справедливо было бы описать и чувства, охватившие ее после того, как волшебство ушло.

Она и сама хотела бы знать, что именно чувствует — ведь человек, столько дней изнывавший под гнетом чужой воли и навязанных желаний, начинает особенно ценить проявления собственной воли. Со стороны могло показаться, что Эли проявляет несвойственную ей жестокость, молчаливо слушая признания Ашвина. Но на самом деле она лихорадочно пробовала на вкус каждую мысль, каждое вернувшееся к ней ощущение — и голова ее кружилась от восхитительной свободы и полноты чувств.

«Я… я вновь люблю свой дом! — думала она, едва понимая, о чем говорит принц. — Ох, как же я люблю своих родителей!.. Я так соскучилась по ним, и по бабушке… Только бы с ней все было в порядке — наверняка она ужасно расстроилась, когда я пропала! А эти чудесные мыши и крысы — они приходят ко мне, как раньше, и я, кажется, могу вновь часами с ними разговаривать… Скорее бы вернуться в лес и промчаться верхом по тропинке к лисьим норам! Наверняка лисята уже подросли и не узнают меня — ну и пусть, ведь я-то их помню, — тут брови ее сами по себе начинали хмуриться. — Как же я… зла! Я злюсь на эту мерзкую фею за то, что она со мной сотворила! Украла у меня столько чувств, столько времени, столько радостей! И еще меня выводит из себя мысль, что в самое важное время, когда решалась моя судьба, я просто лежала, как дурацкое бревно и хлопала глазами. Все говорили, спорили и что-то делали — одна я просто ждала, пока меня спасут. О, это невыносимо!.. А еще дурацкими мне кажутся эти туфли — от них ноги болят, и я едва могу шаг ступить!..»

Надо ли говорить, что Ашвин, все это время продолжавший печально рассуждать о неизбежности прощания и невозможности быть вместе, был совершенно не готов к тому, что Эли, чертыхнувшись, снимет с себя хрустальные туфельки и яростно вышвырнет их в окно — одну за другой.

— Э-э-эли?.. — с опаской позвал он. — С тобой все в порядке? Я тебя огорчил?..

Но она, словно не слыша его, топнула ногой по полу, затем снова и снова, словно споря с голосами, которые слышны только ей одной — и, возможно, еще мышам и крысам; они распищались так возмущенно и сурово, что посрамили бы и самого господина Эршеффаля.

Но не успел Ашвин спросить, что все это значит, как Эли стремительно подбежала к нему и, обняв, поцеловала в губы. Хотелось бы сказать, что первый поцелуй показался принцу романтичным, но, увы, даже всей фейской магии мира не хватило бы для того, чтобы придать ему должную изысканность: это было чертовски неожиданно, пугающе, да еще и под мышиный писк — и Ашвин был готов поклясться, что кто-то из этой братии ткнулся любопытным носом ему в ухо. А где-то в кармане у Эли — не забываем об этом! — пряталась ящерица и бог знает кто еще. И все же это был совершенно чудесный поцелуй, от которого все мысли в голове у принца перепутались

— Пфххх! — вот что получилось сказать у него после всего этого. — Ты что⁈.. Зачем?..

Тут девушка улыбнулась и если до того Ашвин мог в глубине души счесть, что у их поцелуя имелись некоторые недочеты, то теперь уж он полностью утратил способность рассуждать о мышах, крысах и ящерицах — так преобразилось и похорошело лицо Эли из-за этой загадочной, мечтательной и чуть насмешливой улыбки.

— Ох, да неужели тут нужны объяснения? — сказала она. — Ну что ж, слушай Ашвин! Если разобраться, то я никогда в жизни не была влюблена по-настоящему — не считать же любовью эти фейские глупости. Там не было ни капли правды, и вообрази, как ужасно все могло бы сложиться, окажись ты плохим человеком!.. Я бы избавилась от власти чар и поняла, что все это время меня принуждали восхищаться какой-то пустышкой!.. Фу, гадость!.. Но в том-то и дело, что во всем этом нагромождении лжи и чар если и было что-то правдивое и настоящее — так это твои честность и доброта. Слепо любить кого-то по волшебному принуждению — совершенно ужасная и унизительная штука, очнувшись от которой хочется сгореть со стыда. Но я смотрю на тебя и понимаю, что не жалею ни о единой минуте, проведенной с тобой вместе, и не отказываюсь ни от единого слова, сказанного тебе — пусть даже мной тогда распоряжалась магия фей. Но магия ушла — а ты остался таким же, каким мне казался. Даже лучше!.. Все равно, что поскрести фальшивую позолоту — и найти под ней что-то во стократ более ценное! То, что предназначила мне фея, сделало меня самым несчастным человеком в мире — и, следовательно, это и любовью-то называть нельзя. А то, что ты безо всякого морока оказался еще замечательнее, чем это внушала мне магия… это сделало меня счастливой.

И произнеся эту долгую речь безо всякой неуверенности и запинок — вот что бывает, когда поговоришь сам с собой как следует! — Эли счастливо рассмеялась и вновь обняла Ашвина, из-за чего тот разволновался так, что в ответ смог только взмолиться:

— Ох, Эли, я с ума сойду ото всех этих сложностей и объяснений!..

— Что же тут сложного? — воскликнула Эли. — Я ведь поцеловала тебя — уж не думаешь, что я бы поступила так, если бы сама не захотела? Да я в жизни своей теперь не сделаю ничего, к чему меня будут принуждать люди или нелюди, чужое мнение или хитрые чары!.. А если уж я захотела тебя поцеловать… что тебе еще нужно, чтобы разобраться во всем⁈

И, наверное, никто не удивится тому, что Ашвину потребовался еще один поцелуй. А затем еще несколько, и каждый из них объяснял все лучше предыдущего — такова уж природа поцелуев.

— Значит, я все-таки тебе нравлюсь! — несколько запоздало заметил Ашвин, когда они окончательно сбились со счета.

— Почти во всем, — ответила Эли, грустно вздохнув.

Лицо Ашвина помрачнело — счастье, обманчиво казавшееся безграничным и затмевающим все на свете невзгоды, исчезло, как невесомые согревающие пушинки, подхваченные порывом ветра.

— Кажется, я знаю о чем ты говоришь, — помедлив, ответил он. — Признаться, мне и самому это не по нраву, — и он, сняв с головы корону, принялся вертеть в пальцах золотой ободок, с неприязнью его разглядывая.

…Увы, дары, получаемые людьми от людей, нередко оказываются такими же тягостными, как милости фей, если не хуже. Как ни пыталось проклятие феи разбить хоть чье-нибудь сердце — ему это не удалось. Настало время короне показать, что в ней тоже заключена жестокая сила, сковывающая людей по рукам и ногам обязательствами — и ничуть не склонная потворствовать сердечным велениям.

— Ты не захочешь покинуть свой лесной край, — сказал Ашвин тихо. — И не будешь счастлива, если отправишься со мной… Мне ли не знать — я и сам не буду там счастлив.

— Но это теперь твой долг…

— Я бы ни за что признал бы его, — воскликнул Ашвин с горечью, — не будь это единственным способом освободить тебя от проклятия!

— Я знаю, — вновь вздохнула Эли.

Юноше хотелось сказать, что никогда еще не ощущал такой несправедливости — ведь на самом деле никто не хотел видеть Ашвина на троне — ни он сам, никогда не мечтавший о власти и почете; ни госпожа Беренис, узнавшая, что он не согласен жениться на какой-то из ее дочерей; ни господин Эршеффаль, привыкший жить в спокойствии и достатке подальше от родных мест и бурных волнений. Прочие и вовсе не подозревали о существовании наследного принца! Казалось бы — откуда тут взяться весу у королевского долга? Однако он был — и немалый. По крайней мере, Ашвин твердо знал, что не сможет попросту сбежать, притворившись, будто ничего в его сиротской жизни не изменилось.

Знала это и Эли — иначе ее взгляд не был бы так печален, — и потому Ашвин не стал ничего говорить, а попросту поцеловал ее еще раз — напоследок.

И, словно узнав откуда-то, что время волшебства окончательно ушло, в двери вошли сразу несколько заспанных слуг, освещающих себе путь тусклыми светильниками. Они недовольно переговаривались между собой, кляня ночной переполох, и были очень удивлены, обнаружив среди зала упоенно целующихся юношу и девушку.

— Это, должно быть, новые гости его светлости! — вполголоса сказал кто-то из челяди.

— В таких-то обносках?

— Чего только не случалось за последние дни!..

И слуги с умеренной любезностью поприветствовали юных оборванцев, впрочем, держась от них на безопасном расстоянии.

— Управляющий разбудил нас и сказал, что слышал звон разбитого стекла, — сказал кто-то из них, обращаясь к гостям. — Не случилось ли здесь чего?

— Наверное, он слышал, как разбились стекла в окнах — их открыло порывом ветра, — вежливо ответил Ашвин, про себя удивляясь тому, что будничный мир все еще существует; ему казалось, что теперь ничего уже не будет прежним — а вот, поди ж ты, сердитые слуги совершенно обычным образом причитают из-за порчи хозяйского добра и спорят, кому же идти за метлой!..

— Пора идти, — нарушила тишину Эли, по лицу которой легко можно было догадаться, что думает она ровно о том же. — Нужно найти… старших и успокоить их — они наверняка думают, что мы сходим с ума от горя!.. Впрочем, мне и в самом деле грустно…

— И мне, — согласился Ашвин. — Но, честное слово, это совершенно не такая грусть, как та, что я испытывал, когда думал, что ты меня совсем не любишь! Тогда я жалел, что это с нами случилось и больше всего хотел, чтобы мы никогда не встречались!.. А теперь… теперь я печален, но ни о чем не жалею…

— И я, — сказала Эли, улыбаясь. — Может нам и не суждено быть вместе, но я так рада, что узнала тебя!

И они, не размыкая рук, отправились на поиски господина Эршеффаля, Одерика и Маргареты, не решившись беспокоить сердитых слуг расспросами.

…Искать долго не пришлось — вскоре они услышали отзвуки разговора и увидели отблески света: хозяин дома, расположившись в своем кабинете, вел горестную беседу с Одериком и Маргаретой, подливая им в бокалы славное старое вино, крепостью не уступающее наливкам, имеющим хождение в лесном крае. Как было сказано выше, никто из них не верил, что у истории этой возможен сколько-нибудь счастливый исход. Оттого у господина Эршеффаля были красны не только щеки, но и глаза, Одерик молчал с каждой минутой все мрачнее, а бедная Маргарета тихо роняла слезы, отворачиваясь ото всех — но разве могла эта безыскусная хитрость кого-то обмануть?..

Стоило Эли и Ашвину показаться на пороге, как остатки сдержанности улетучились: Маргарета, разрыдавшись, обняла юношу, приговаривая: «Прости, прости меня, милый добрый мальчик!», господин Эршеффаль шумно утер нос кружевным платком, и только Одерику волнение не помешало заметить, что его дочь держит своего спутника за руку.

— …Прости, что обрекла тебя на несчастье! — повторяла Маргарета, гладя волосы Ашвина. — Ты этого вовсе не заслужил! Это все я, я виновата!..

— Ох, матушка, но мы вовсе не виним тебя! — воскликнула Эли, обнимая Маргарету. — Если бы не ты — мы бы с Ашвином никогда не встретились!..

— Я буду вечно благодарен вам за это, сударыня, — искренне прибавил к этому Ашвин, и тоже обнял опешившую Маргарету.

— Но… но… — Маргарета с недоумением и надеждой смотрела на них, утирая заплаканные глаза. — Вы хотите сказать…

— Мы хотим сказать, — объявила Эли, — что волшебству не удалось ничего испортить, и мы с Ашвином любим друг друга.

Маргарета охнула, господин Эршеффаль едва не выронил бокал с вином, а Одерик, расхохотавшись до слез, промолвил:

— Какие замечательные дети! Вы только посмотрите на них — влюбляются, как и положено в их возрасте, безо всякой помощи магии! До чего же хорошо, когда обычная жизнь идет своим чередом и чудесам в ней не остается места!..

— Как же я за вас рада, — вскричала Маргарета, тоже смеясь сквозь слезы и расцеловывая в щеки и Эли, и Ашвина. — Вы прекрасная пара, лучшего жениха для Эли я и представить не могу! И вовсе не потому, что Ашвин — принц!.. Ох, как глупа я была, когда думала, что это — самое главное…

— Но мы все равно не можем быть вместе, — перебила ее Эли, и голос ее зазвенел, выдавая то, какой дорогой ценой ей дается спокойствие.

— Именно потому, что я принц, — продолжил Ашвин, невесело усмехнувшись.

— Да что же это такое! — взревел тут господин Эршеффаль, все это вертевший головой, чтобы не пропустить ни слова, и успевший побагроветь до самых кончиков ушей. — Вы опять за свое!..

— Но ей и правда не место в большом городе… в столице… — Ашвин развел руками. — Для Эли такая жизнь — еще хуже проклятия!

— А он не может остаться со мной, потому что у него теперь есть долг королевской крови, — сказала Эли.

И они, понимающе улыбаясь, взглянули друг на друга с такой тоской, что Маргарета вновь всхлипнула, а Одерик, оставив в сторону вино, обреченно пробормотал: «Да уж, это еще безнадежнее, чем проклятие!».