Книги крови. Запретное

– Слушай!

Желания слушать, разумеется, не нашлось – настолько музыка была мерзкой. Однако каким-то образом – вероятно, когда он в растерянности и отчаянии искал топор, – она все же вползла ему под череп и истощила силы, оттого топор стал казаться невыносимым бременем.

– Спускайся вниз, – манила музыка. – Спускайся вниз, присоединяйся к оркестру.

Гарри попытался выдавить коротенькое «нет», но с каждой сыгранной нотой звуки все больше овладевали им. В этом кошачьем концерте он вдруг начал улавливать мелодии – продолжительные закольцованные лейтмотивы, от которых ток крови делался вялым, а мысли – идиотскими. Гарри смутно сознавал: оказавшись во власти источника музыки, он получит отнюдь не удовольствие, а лишь боль и отчаяние, – и тем не менее ему никак не удавалось стряхнуть экстатическое оцепенение. Ноги сами понесли его на призывы труб. Он позабыл Валентина, позабыл Сванна, позабыл о страстном желании бежать и обо всех потраченных во имя побега усилиях – и начал спускаться по лестнице. Мелодия заплелась еще более замысловато. Теперь в ней слышался хор, нестройно тянувший фоновую подпевку на неизвестном ему языке. Откуда-то сверху прилетел голос, окликнувший его по имени, но Гарри не внял призыву. Музыка, вцепившись в него, увлекла вниз еще на один лестничный пролет – и наконец стали видны сами музыканты.

Они оказались более живописны, чем он себе представлял. Больше вычурности в разнообразии – гривы, перья, многоголовие; больше оригинальности в наружной отделке – комплект физиономий с содранной кожей; и, как с болью подметило его затуманенное сознание, – больше чудовищности в выборе музыкальных инструментов. Что это были за инструменты! Вот, например, Байрон: в его высосанных дочиста костях высверлены отверстия; диафрагма и легкие, торчавшие из прорезов в теле, выполняли для дудочника функции воздушных мешков. Даже после смерти поэт остался чужой игрушкой – мешки раздувались, а голова, распахнув рот с отрезанным языком, выдавала сиплые тона. Доротея, притулившись к Байрону сбоку, тоже претерпела существенную трансформацию и напоминала собой непристойную лиру: струны ее внутренностей туго натянули между скрепленных шплинтом ног, по грудям стучали, как по барабанам. Были там и другие инструменты, и другие люди – случайные прохожие, заглянувшие в приоткрытую входную дверь и ставшие жертвами оркестра. Даже Чаплин – большая часть тела до черноты обожжена – оказался среди них, музыкантам сгодились и обнажившиеся ребра грудной клетки.

– Вот не думал, что вы любитель музыки. – Баттерфилд затянулся сигаретой и приветливо улыбнулся. – Положите топор и присоединяйтесь к нам.

Слово «топор» напомнило Гарри о тяжести в его руках, но, опутанный паутиной музыкальных тактов, он никак не мог сообразить, что та тяжесть означала.

– Не бойтесь, – продолжал Баттерфилд, – лично вас мы ни в чем не виним.

– Доротея… – промямлил он.

– Она тоже была невинна, – сказал адвокат. – До тех пор пока мы не предъявили ей кое-какие счеты.

Гарри взглянул на жутко перекроенное тело женщины, и его охватила дрожь. И в то же мгновение нити державшей его паутины музыки резко ослабли – неотвратимость подступивших слез смывала их.

– Положи топор на пол, – приказал Баттерфилд.

Однако теперь мелодии оркестра уже не могли соперничать с затопившим его горем. Баттерфилд, похоже, заметил отвращение и ярость, растущие в глазах детектива. Он бросил наполовину выкуренную сигарету и дал отмашку оркестрантам умолкнуть.

– Значит, выбираем смерть? – поинтересовался адвокат, но Гарри уже двинулся к нему вниз и преодолел последние ступени марша лестницы прежде, чем расслышал вопрос. Он поднял топор, сделал замах и – не попал. Лезвие разрубило штукатурку стены в футе от плеча Баттерфилда.

В момент этой вспышки насилия какофония смолкла, и музыканты двинулись через прихожую к лестнице, волоча за собой на перьях, шкурах и хвостах шлейфы грязи, жира и крови. Краешком глаза Гарри успел отметить начало их наступления. За всей этой шайкой, едва заметное в густой тени, пряталось какое-то существо, и было оно явно крупнее самого большого из согнанных сюда демонов: именно оттуда, из тени, донесся глухой и мощный, как удар парового молота, стук. Гарри попытался понять или рассмотреть, что это было, но безуспешно. Гадать времени не оставалось: демоны подобрались совсем близко.

Баттерфилд оглянулся и обвел взглядом наступающих, поощряя их атаку, и Гарри, ловя момент, махнул топором второй раз. Лезвие врезалось Баттерфилду в плечо, мгновенно отхватив руку. Адвокат завизжал, на стену брызнула кровь. На третий удар времени, увы, не оставалось. Демоны уже тянулись к нему, оскалами улыбок предвещая смерть.

Резко повернувшись, Гарри бросился вверх по лестнице, перепрыгивая через две, три, четыре ступени. Внизу продолжал вопить Баттерфилд. С верхней площадки звал Д’Амура Валентин – ни секунды, ни вздоха не нашлось у Гарри для ответа.

Они уже наступали ему на пятки, неся с собой топот, бормотание, крики и хлопанье крыльев. Но шум их восхождения не заглушил потрясшие лестницу шаги «парового молота», подступавшего к нижней ступени марша, и отдаленный грохот шагов наводил куда как больше ужаса, чем гвалт берсеркеров прямо за спиной. Он заползал в душу, этот отдаленный грохот, в самый сокровенный ее уголок – и бился там ровно и сильно, словно пульс смерти, если у смерти есть сердце.

На площадке второго этажа Гарри услышал за спиной жужжание и, полуобернувшись, увидел летящую к нему снизу бабочку с человеческой головой и размером с грифа. Ударом топора он сбил ее на ступени. Внизу кто-то удивленно вскрикнул, когда тушка покатилась по ступеням, загребая крыльями, точно веслами. Гарри рванулся наверх – туда, где стоял, прислушиваясь, Валентин. Не к бормотанию, и не к хлопанью крыльев, и не к воплям адвоката прислушивался он – к шагам «парового молота».

– Они привели Рапари, – сказал он.

– Я ранил Баттерфилда…

– Слышал. Но это их не остановит.

– Мы еще можем попробовать открыть дверь.

– Боюсь, слишком поздно, мой друг.

– Нет! – Гарри кинулся мимо Валентина к двери. Отчаявшись дотащить Сванна к пожарному выходу, демон уложил тело посреди коридора, скрестив руки иллюзиониста на груди. В каком-то таинственном прощальном акте глубокого почтения он положил свернутые из бумаги подобия чаш у головы и ног Сванна, а губы прикрыл крошечным цветком-оригами. Гарри задержался лишь на мгновение – чтобы еще раз поразиться свежестью и безмятежностью лица Сванна, и затем, подбежав к двери, рубанул по цепи. От удара пострадал топор, но не стальные звенья. Однако Гарри сдаваться не собирался: ведь это был их единственный путь к спасению, не считая возможности выброситься из окна и разбиться насмерть, и он решил, что именно так и поступит, если выбора не останется. Прыгнуть и умереть, но не стать их игрушкой.

Он бил по цепи, пока не заныли руки. Бесполезно: ничего звеньям не делалось. Его отчаяние подхлестнул крик Валентина – высокий и жалобный, на который он не мог не откликнуться. Оставив дверь, Гарри вернулся к лестнице.

Демоны облепили Валентина, как осиный рой сахарный столб, и рвали на части. В первые мгновения, когда Валентину удавалось отбиваться, Гарри видел под обрывками одежды оболочку человеческую, а затем – его истинную, кроваво заблестевшую под маскировкой. Наружность Валентина оказалась такой же мерзкой, как и у осаждавших его, но Гарри шел к нему на выручку затем, чтобы ранить демонов, и затем, чтобы спасти их жертву.

В умелых руках топор на своем пути нанес множество ран, и это отбросило нападавших вниз по ступеням: кого – с отрубленными конечностями, кого – с расквашенными мордами. Но крови не было. Из разрубленного брюха одного посыпались тысячами яйца, из пробитой головы другого клубком вывалились угри и, взлетев к потолку, прилепились к нему белыми губами. В схватке Гарри потерял из виду того, к кому бросился на помощь. И, конечно, забыл про него, пока вновь не услышал шаги «парового молота» и не припомнил вдруг, с каким лицом проговорил Валентин имя этого существа. Кажется, он тогда сказал «Рапари»?

И в ту секунду, когда в памяти слово обрело форму, показался сам Рапари. Ничем он не напоминал своих приятелей: не было у него ни крыльев, ни гривы, ни суетливости. И едва ли он обладал плотью – словно вышедшей из-под молота умелого кузнеца, этой кованой машине требовалась лишь неимоверная злоба для того, чтобы работал ее механизм.

При его появлении «оркестранты» отступили, оставив Гарри у верхних ступеней посреди яичной россыпи. Восхождение Рапари было неспешным, полудюжина его промасленных искусно изготовленных конечностей была способна пробуравить стены лестничной клетки, чтобы проложить себе путь. Он двигался, как инвалид на костылях, выбрасывая перед собой лапы и затем перенося на них вес туловища, но не было ни ущербности в грохотанье его тела, ни признака боли в белом глазу на серпообразной голове.

Гарри думал, что ему знакомо отчаяние, но оказалось, это не так – пепел отчаяния высушил горло лишь сейчас. Похоже, окно за спиной оставалось единственным выходом. Окно – и гостеприимная мостовая. Он бросил топор и попятился.

Валентин оставался в коридоре. Он не погиб, как полагал Гарри: весь израненный, демон стоял на коленях, склонившись над телом Сванна. Наверняка просил прощения у мертвого господина, подумал Д’Амур. Нет, Валентин был занят совсем другим: чиркнув зажигалкой, он поджег бумагу. Затем, бормоча под нос какую-то свою молитву, поднес огонек ко рту чародея. Оригами-цветок схватился пламенем – его необычайно яркие язычки необычайно живо разбежались по лицу и туловищу Сванна. Валентин рывком поднялся на ноги, отсветы пламени полировали рубцы на его теле. Когда началась кремация, он нашел в себе силы склонить в почтении голову, а затем повалился навзничь и больше уже не шевелился. Гарри смотрел, как набирал силу огонь. Скорее всего, Валентин успел облить тело покойного бензином или чем-то схожим, поскольку пламя порой резко подхватывалось, становясь желто-зеленым.

И тут Д’Амура схватили за ногу. Опустив глаза, он увидел демона с телом цвета спелой малины, с нескрываемым аппетитом тянущегося к нему. Длиннющий язык обвился вокруг голени Гарри, а пасть нацелилась на пах. Нападение заставило позабыть и о кремации, и о Рапари. Гарри нагнулся, чтобы руками оторвать от ноги язык, но тот оказался гладким – не ухватить. Пошатнувшись, Гарри попятился, а демон, обнимая уже обе ноги, стал карабкаться вверх по его телу.

Борьба увлекла их на пол, и оба откатились по коридору от ступеней. Схватка была далека от неравной – отвращение Д’Амура равнялось по силе энтузиазму демона. Прижатый к полу, Гарри вдруг вспомнил о Рапари: его приближение отдавалось гулом и вибрацией в досках пола и стенах.

Между тем машина достигла верхних ступеней и медленно повернула голову в сторону погребального костра. Даже на расстоянии Гарри видел и понимал, что отчаянные попытки Валентина уничтожить тело своего господина оказались тщетными. Огонь только-только начал пожирать Сванна.

Засмотревшись на Рапари, Гарри позабыл о своем интимном оппоненте, и тот умудрился запустить кончик щупальца ему в рот. Горло тут же наполнилось какой-то жидкой гадостью, Гарри начал задыхаться. Широко раскрыв рот, он со всей силы прикусил конечность, перерубив ее зубами. Демон не закричал, но брызнул в воздух струями едких экскрементов из тянувшихся вдоль спины пор и отвалился. Выплюнув вслед уползавшему гаду кусочек его плоти, Гарри обернулся к костру.

То, что он увидел, заставило его позабыть обо всем на свете.

Сванн поднялся на ноги.

С головы до ног – он горел. Волосы, одежда, кожа. Каждая клеточка его тела светилась пламенем, а он стоял и, подняв руки, приветствовал аудиторию.

Рапари прекратил наступление и, не дойдя пару ярдов до Сванна, замер, словно зачарованный ошеломляющим трюком.

С лестницы в коридор начал выплывать еще один силуэт. Баттерфилд – с наспех замотанной культей; сбоку скособоченное туловище адвоката поддерживал демон.

– Сбей пламя, – приказал адвокат Рапари. – Это несложно.

Кованый даже не пошевелился.

– Вперед! Это всего лишь фокус. Да он сдох, черт тебя дери! Он просто вызвал духа.

– Врешь, – сказал Гарри.

Баттерфилд посмотрел в его сторону. Адвокат и прежде казался квелым, теперь же настолько побледнел, что дальнейшее его существование было явно под вопросом.

– А ты-то откуда знаешь?

– Это не вызов духа, – сказал Гарри. – Это магия!

Сванн будто услышал последнее слово. Затрепетав, его веки поднялись, он медленно потянулся рукой к внутреннему карману пиджака и плавным показным движением выудил оттуда носовой платок. Новехонький. И тоже горящий. Как только Сванн встряхнул им, из складок платка выпорхнул рой крошечных пташек, зажужжав крылышками. Ловкость рук мага будто околдовала Рапари: его глаз проследил за полетом иллюзорных птиц, поднявшихся к потолку и там растворившихся в воздухе, – и в это мгновение Сванн сделал шаг вперед и заключил машину в объятия.

Огонь тут же охватил Рапари, змейками разбежавшись по суставчатым конечностям. Кованый попытался высвободиться из объятий Сванна, но безуспешно: тот прильнул к Рапари, словно к блудному сыну, и не отпускал до тех пор, пока иссушенная огнем тварь не зачахла. Как только началось разрушение, Гарри показалось, что огонь сожрал Рапари моментально, в какие-то секунды, но до конца уверен не был. Время – как в мгновения самых эффектных номеров иллюзиониста – остановилось. На сколько? На минуту? Две? Пять? Гарри никогда не узнает. Да в тот момент он и не пытался анализировать. Неверие – удел трусов, а сомнение и нерешительность – верный способ сломать тебе хребет. Он довольствовался тем, что видел, – не постигая, жив Сванн или мертв; не постигая, реальны или призрачны птицы, огонь, коридор, да и сам он, Гарри Д’Амур.

Рапари рассыпался в прах. Гарри поднялся на ноги. Сванн все еще стоял, но прощальное представление было окончено.

Фиаско Рапари подорвало мужество всей орды: демоны схлынули вниз, бросив Баттерфилда на верхних ступенях в одиночестве.

– Такое не забывается и не прощается, – сказал адвокат Д’Амуру. – Отныне не будет тебе покоя. Ни днем, ни ночью. Я твой враг.

– К вашим услугам… – ответил Гарри.

Он оглянулся на Сванна, даря Баттерфилду отступление. Маг снова улегся на пол: глаза закрыты, руки скрещены на груди – будто и не поднимался вовсе. И только теперь огонь начал показывать зубы. Кожа Сванна стала вздуваться пузырями, одежда – дымиться, тлеть и расползаться. Много времени потребовалось огню, чтобы справиться с телом, но в конце концов он обратил человека в пепел.

А между тем рассвет миновал, и пришло воскресенье, и это означало, что клиентов сегодня не будет. И никто не помешает Гарри сгрести в кучку останки, растолочь осколки костей и сложить все в пакет. Затем он поедет к какому-нибудь мосту или причалу и пустит Сванна в плавание по реке.

Когда огонь довершил свое дело, слишком мало осталось от мага и ничего – что даже смутно напомнило бы человека.

Все приходит, все уходит, и в этом – тоже магия. А что в промежутке? Погони? Колдовство? Страхи? Личины маскарада?.. В промежутке – редкие радости.

Так ведь для радостей – столько поводов. И это – тоже магия.

(Постскриптум)

На Иерусалимской улице

(пер. Юлии Кирюковой)

Вайберд взглянул на ходячую книгу, и книга взглянула на него. Все, что Вайберду говорили об этом мальчишке, оказалось правдой.

– Как ты проник внутрь? – поинтересовался Макнил. В его голосе не было ни гнева, ни тревоги, лишь обычное любопытство.

– Перелез через стену, – ответил ему Вайберд.

Книга кивнула.

– Пришел посмотреть, правдивы ли слухи?

– Типа того.

Любители всякого рода странностей рассказывали историю Макнила благоговейным шепотом – рассказывали о том, как этот парнишка выдал себя за духовидца, придумывал ради выгоды истории от лица мертвых, и как мертвецы наконец устали от такого издевательства, ворвались в мир живых и отомстили с лихвой. Они стали писать на нем: выбивали на его коже татуировки с правдивым изложением своих историй, чтобы он больше никогда не смеялся над их печалями. Они превратили его тело в живую книгу, в книгу крови, каждый сантиметр которой был вдоль и поперек исписан их рассказами.

Вайберд не отличался особой доверчивостью. Он никогда до конца не верил в эту историю – до сих пор. Но теперь живое доказательство ее истинности стояло прямо перед ним. Крошечные буквы покрывали все открытые участки кожи Макнила. Хотя с тех пор, как к нему впервые явились духи, прошло не меньше четырех лет, казалось, ранки так полностью и не зажили.

– Насмотрелся? – спросил парень. – Есть и еще. Он покрыт с головы до ног. Иногда он спрашивает себя, не исписана ли еще и внутренняя сторона.

Он вздохнул:

– Хочешь выпить?

Вайберд кивнул. Может, от доброго глотка алкоголя его руки перестанут дрожать.

Макнил плеснул себе водки, отхлебнул и пошел наливать своему гостю второй стакан. В этот момент Вайберд увидел, что задняя часть шеи у Макнила исписана так же густо, как лицо и руки, и письмена заходят под волосы. Похоже, даже кожа головы не избегла этой участи.

– Почему ты говоришь о себе в третьем лице? – спросил он Макнила, когда тот вернулся. – Словно ты не здесь?

– Парень? – сказал Макнил. – Он не здесь. Его здесь нет уже давно.

Он сел. Пьян. Вайберд начал чувствовать не просто легкую неловкость. Мальчишка просто свихнулся или же разыгрывает из себя идиота?

Макнил накатил еще, а затем спросил как ни в чем не бывало:

– И сколько тебе за нее дадут?

– За что? – опешил Вайберд.

– За его кожу. Ты же за ней пришел, да?

Вайберд, не отвечая, опустошил свой стакан в два глотка.

– У всех есть право на молчание. – Макнил пожал плечами. – Кроме парня, конечно. У него такого права нет.

Повернув руку, он рассматривал письмена на ладони.

– Истории продолжаются и днем и ночью. Никогда не прекращаются. Понимаешь, они говорят сами с собой. Кровь все течет и течет. Их невозможно за ткнуть, невозможно излечиться.

Он точно сумасшедший, подумал Вайберд, и от этого понимания ему стало легче. Больное животное убить не так жалко, как здоровое.

– Знаешь, есть дорога… – говорил парень, даже не глядя на своего палача. – Дорога мертвых. Он ее видел. Темная, странная дорога, там полно людей. Не проходит и дня, когда бы он не хотел… не хотел вернуться туда.

– Туда? – переспросил Вайберд, довольный тем, что парень продолжает говорить. Его рука скользнула в карман куртки за ножом. Так ему было спокойней в обществе этого психа.

– Ничего не помогает, – сказал Макнил. – Ни любовь. Ни музыка. Ничего.

Сжав нож покрепче, Вайберд вынул его из кармана. Мальчишка заметил лезвие, и взгляд его потеплел:

– Ты так и не сказал ему, сколько за это получишь.

– Двести тысяч, – ответил Вайберд.

– Он знает этого человека?

Наемный убийца покачал головой:

– Эмигрант в Рио. Коллекционер.

– Коллекционер кожи?

– Кожи.

Макнил отставил стакан. Пробормотал что-то, чего Вайберд не разобрал. А потом, очень спокойно, сказал:

– Давай быстрее.

Он слегка дернулся, когда нож вошел в сердце, но Вайберд работал чисто. Все случилось мгновенно. Парнишка даже не успел понять, что происходит, и уж тем более почувствовать. Потом все было кончено, по крайней мере для него. Для Вайберда настоящая работа только начиналась. Ему потребовалось два часа, чтобы снять кожу полностью. Когда он закончил свой труд, завернул кожу в чистую простыню и упаковал в специально купленный чемодан, то падал с ног от усталости.