Книги крови. Запретное

– Нам немного повезло, – сказал Валентин, выудив из кармана клочок бумаги. – Сванн был с этой женщиной. В тот вечер в театре после выступления. Возможно, она имеет представление об их силе.

– Так, значит, есть свидетель?

– Она не обращалась в полицию… Да, свидетель есть. Видите ли, мне приходилось бывать сводником хозяину, организовывать некоторые его адюльтеры – так было удобнее сохранять их в тайне. Может, попробуете поговорить с ней… – Он резко умолк. Где-то поблизости проснулась музыка. Казалось, подвыпившая джаз-банда импровизировала на волынках: резкая, с хрипом и посвистом какофония. Лицо Валентина мгновенно исказило страдание. – Боже, помоги нам… – тихо проговорил он и начал пятиться от Гарри.

– Да в чем дело?

– Вы умеете молиться? – спросил Валентин, отступая по 83-й улице. С каждой секундой шум бессвязной музыки нарастал.

– Не молился лет двадцать, – сказал Гарри.

– Тогда учитесь, – был ответ, и, развернувшись, Валентин побежал.

Не успел он сделать нескольких шагов, как по улице с севера двинулась волна темноты, гася на своем пути дорожные знаки и фонари. Неоновые вывески тускнели и умирали; кое-где из окон верхних этажей полетели возмущенные голоса, и, в то время как исчезали огни, музыка, будто вдохновленная проклятиями, встрепенулась в еще более лихорадочном ритме. Сверху донесся воющий звук. Подняв голову, Гарри на фоне закрутившейся воронки облаков увидел опускающийся на улицу косматый силуэт, в кильватере которого тянулась жуткая вонь гниющей рыбы. Без сомнений, его мишенью был Валентин. Перекрывая вой, музыку и несущуюся из окон ругань, Гарри крикнул, но одновременно с его криком донесся из темноты и резко оборвался жалобный вопль Валентина.

Гарри стоял во мраке, и ноги отказывались нести его туда, откуда прилетела мольба. Тошнотворный смрад по-прежнему бил в нос. И тут другая волна – энергии, прокатившись вдоль улицы и смыв темень, разбудила фонари и неоновые вывески баров. Достигнув Гарри, она обнажила то место, где он в последний раз видел Валентина: никого – пустынный тротуар до следующего перекрестка.

Суматошный джаз умолк.

Ища глазами человека, зверя или останки того или другого, Гарри медленно двинулся вперед. В двадцати шагах от того места, где он стоял, асфальт тротуара был мокрым. К его радости, не от крови – жидкость цветом и мерзким запахом напоминала желчь. В разлетевшихся брызгах кое-где виднелись мелкие кусочки того, что могло бы быть человеческой плотью. Валентин несомненно боролся и даже ранил напавшего: чуть дальше на тротуаре виднелись следы крови – туда, видно, раненое существо отступило, чтобы повторить атаку. Гарри сознавал, что перед такой свирепостью его скудные силы абсолютно бесполезны, и тем не менее остро чувствовал свою вину. Он ведь слышал крик и видел пике нападавшего, однако от страха подошвы его ботинок словно приклеились к тротуару.

Такой же страх душил его на Уикофф-стрит – в тот момент, когда демонический любовник Мими Ломакс окончательно отбросил все притязания на человеческий вид. Комната тогда наполнилась невыносимой вонью эфира и человеческих нечистот, и демон, поднявшись во весь рост в своей жуткой наготе, показал ему такое, от чего Гарри едва не поседел. То, что тогда увидел Д’Амур, так с ним и осталось. Навсегда.

Он опустил глаза на зажатый в руке клочок бумаги, что дал ему Валентин: имя и адрес были нацарапаны наспех, но поддавались чтению.

Человек разумный, напомнил себе Гарри, порвал бы эту записочку и выбросил к черту. Однако события на Уикофф-стрит научили его одному: от такого зла, которое он сегодня видел во сне и наяву, просто так избавиться не удастся. Он должен взять след, найти источник, какой бы отвратительной ни казалась сама мысль об этом, и расправиться с ним собственными руками.

Однако для подобного занятия время было неподходящее: на сегодня событий и так хватило. Он вернулся к Лексингтон-стрит и, поймав такси, отправился по адресу. На трель звонка с табличкой «Бернстайн» не вышел никто, кроме заспанного портье, с которым Гарри вступил в тщетные пререкания через стеклянную дверь. Разбуженный посреди ночи портье был зол. Мисс Бернстайн дома нет, продолжал уверять он, и оставался непреклонным даже когда Гарри, понизив голос, сообщил, что речь идет о жизни и смерти. Но стоило ему достать бумажник, как в глазах портье мелькнула искорка участия. Наконец он впустил гостя.

– Да нету ее дома, – заталкивая в карман банкноты, портье зевнул. – Уже несколько дней.

Гарри поехал на лифте: ноги гудели, а спину ломило. Хотелось спать; нет, сперва бурбона, а затем – спать. На стук в дверь, как и предрекал портье, никто не отозвался, но Гарри продолжал стучать и звать:

– Мисс Бернстайн! Вы здесь?

Ни малейшего признака живой души – до тех пор, пока он не сказал:

– Мне надо поговорить о Сванне.

Прямо за дверью прошелестел тихий вздох.

– Здесь есть кто-нибудь? – спросил Гарри. – Ответьте, прошу вас. Не бойтесь…

Несколько секунд спустя тягучий и унылый голос пропел:

– Сванн умер…

Хорошо хоть, не ты, подумал Гарри. Какие бы силы ни унесли Валентина, до этого уголка Манхэттена они еще не добрались.

– Можно с вами поговорить? – спросил он.

– Нельзя… – последовал ответ. Вялый огонек ее голоса, казалось, вот-вот угаснет.

– Лишь парочку вопросов, пожалуйста, Барбара…

– Я в животе тигра, – неторопливо протянула она. – А он не хочет, чтобы я вам помогала.

Нет, похоже, сюда они уже добрались.

– Вы не могли бы дотянуться до двери? – продолжал упрашивать он. – Просто вытяните вперед руку…

– Но он же съел меня.

– Попытайтесь, Барбара. Тигр не будет против. Дотянитесь!

За дверью все стихло, потом раздался шорох. Что она делала – то, что он просил? Похоже. Он услышал, как ее пальцы коснулись защелки замка.

– Вот так, хорошо, – подбодрил он женщину. – Теперь поверните ее.

И тут же подумал: а представь себе, она говорит правду и за дверью слопавший ее тигр? Отступать было поздно – дверь начала открываться. Зверей в прихожей не оказалось – его встретила женщина. И запах немытого тела. Было очевидно, что после бегства из театра она не принимала душ и не переодевалась. Вечернее платье на ней было испачкано и порвано, кожа – серая от въевшейся грязи. Гарри вошел.

Словно отчаянно боясь его прикосновения, женщина отпрянула назад.

– Все хорошо, не волнуйтесь, – сказал он. – Тигра нет.

Распахнутые глаза Барбары казались опустошенными; что за грезы в них блуждали – ведал лишь ее рассудок.

– Что вы, он здесь, – возразила она. – Ведь я же в тигре. Я в нем на веки вечные…

Поскольку у него не было ни времени, ни умения разубеждать ее в обратном, Гарри решил, что мудрее будет смириться.

– Как вы туда попали? – спросил он. – То есть в тигра? Это произошло, когда вы были со Сванном?

Она кивнула.

– Вы помните, как было дело?

– О да.

– Что конкретно вы помните?

– Помню шпагу, она упала. Он наклонился, чтобы поднять… – она умолкла и нахмурилась.

– Что поднять?

Внезапно она, казалось, сильно смутилась и спросила:

– Как же вы можете слышать меня, если я в тигре? Вы что – тоже в тигре?

– Может, и так, – ответил он, не желая детально анализировать метафору.

– Представляете, мы здесь на веки вечные. Нам никогда не выбраться.

– Кто вам это сказал?

Она не ответила, но чуть вздернула голову:

– Слышите?

– Что именно?

Она отступила еще на шаг. Гарри прислушался – ничего. Однако растущее беспокойство в лице Барбары вынудило его вернуться к входной двери и распахнуть ее. Лифт поднимался. С порога Гарри слышал его мягкое урчание. Хуже было другое: освещение в коридоре и на лестнице вдруг начало портиться, лампы теряли силы с каждым футом, пройденным восходящим лифтом.

Гарри развернулся, подошел к Барбаре и взял ее за запястье. Она не противилась и не сводила глаз с двери, будто именно оттуда к ней должен был вернуться рассудок.

– На лестницу, – скомандовал Гарри и повел ее к площадке. Лампы едва теплились. Он бросил взгляд на табличку с номером этажа над дверями лифта. Последний этаж или предпоследний? Этого он не помнил, и до полной темноты размышлять об этом не оставалось ни секунды.

Спотыкаясь на незнакомой территории, он тянул за собой девушку, моля Бога попасть на лестницу до прихода лифта на их этаж. Барбара начала упираться, но он рывком заставил ее не отставать. И в то мгновение, как его нога опустилась на первую ступеньку, лифт закончил подъем.

Двери с шипением расползлись, и холодное свечение омыло площадку. Источника Гарри не видел, да и видеть не хотел, но эффект поражал, позволяя невооруженному глазу без труда рассмотреть каждое пятнышко и трещинку, каждый малейший признак порчи, зарождающейся ржавчины, подкрадывающихся гниения и распада, которые искусно камуфлировала краска на стенах и потолке. Необычайное зрелище украло внимание Гарри лишь на мгновение; он крепче сжал руку Барбары, и они начали спускаться. Бернстайн как будто оставалась безучастна к их побегу, однако очень заинтересовалась происходящим на площадке перед лифтом: засмотревшись, она споткнулась и налетела на Гарри. Оба чуть не повалились, но детектив вовремя ухватился за перила. Разозлившись, он повернулся к ней. С площадки их не было видно, но свечение сползло по ступеням вниз и упало на лицо и руки Барбары, и под немилосердным исследованием света Гарри увидел следы разложения. Увидел гниющие зубы и отмирающие кожу и ногти. Без сомнения, и Барбара увидела бы подобную картину, взгляни она на него, однако женщина по-прежнему смотрела через плечо назад и вверх. Источник света пришел в движение. Его сопровождали голоса.

– Дверь открыта, – произнес женский голос.

– Чего же ты ждешь? – второй голос. Баттерфилд.

Гарри задержал дыхание, когда источник свечения снова двинулся – предположительно, к двери – и затем чуть потускнел, переместившись в квартиру.

– Бежим, – поторопил он Барбару. Она спустилась с ним на три-четыре ступени, но неожиданно ее рука резко метнулась к его лицу и ногтями разодрала щеку. В попытке защититься Гарри выпустил ее запястье, и в то же мгновение Барбара рванулась прочь – наверх.

Он выругался и запнулся, пытаясь догнать ее, но вялую Барбару словно подменили – она сделалась изумительно проворной. Сквозь легкую вуаль света с лестничной площадки он смотрел, как она добежала до верхней ступеньки и скрылась из виду.

– А вот и я! – донесся ее голос сверху.

Неподвижно стоял он на лестнице, не в силах решить – уходить, или остаться, или не шевелиться вообще. После Уикофф-стрит он люто ненавидел лестницы. В следующее мгновение свет наверху взорвался ослепительной вспышкой, перечеркнув Гарри тенями перил, и снова угас. Он потрогал лицо: царапины глубокие, но крови чуть. Был бы от Барбары прок, рванись он ее выручать? Никакого. Пустой номер.

Но когда надежда на помощь Барбары угасла, из-за угла сверху донесся звук – негромкий и мягкий, то ли вздох, то ли шаг. Неужели ей удалось вырваться? А может, не добежав до двери квартиры, она решила, что безопасней вернуться? В тот момент, когда Гарри взвешивал шансы, он вдруг услышал ее:

– Помогите… – голос был призрачней призрачного, но, бесспорно, принадлежал ей.

Гарри достал свой 38-й[12] и пошел наверх. Не успел он завернуть за угол, как почувствовал, что волосы на загривке встают дыбом.

Она была там. И тигр – тоже. Зверь стоял на лестничной площадке в каком-то футе от Гарри: тело налито скрытой мощью, глаза желто-блестящие, брюхо неправдоподобно огромно. А в его широченной глотке – Барбара. Гарри встретился с ней глазами и увидел в них проблеск понимания, и это было печальней любого помешательства. Зверь пару раз дернул головой, поудобнее укладывая в пищеводе жертву, проглоченную, скорее всего, целиком. Ни капли крови не осталось ни на площадке, ни на морде тигра – лишь отвратительное зрелище лица молодой женщины, исчезающего в темно-розовом туннеле звериной глотки.

Она испустила последний крик из брюха твари. Тигр икнул, и Гарри показалось, что зверь попытался ухмыльнуться: морда причудливо сморщилась, глаза сузились, как у улыбающегося Будды, губы загнулись внутрь, обнажив серпы великолепных клыков. За красочным звериным фасадом стих женский крик. И тут же тигр прыгнул.

Гарри выстрелил в его ненасытное брюхо. Как только пуля влепилась в цель, плотоядный взгляд, и утроба, и морда, – вся полосатая махина в одно мгновение расплелась и исчезла, оставив облачко спирально планирующих на Гарри светлых конфетти. Грохот выстрела вызвал интерес: из-за дверей одной-двух соседних квартир послышались возбужденные возгласы, а свечение, сопровождавшее Баттерфилда от лифта и по-прежнему струящееся из открытой двери квартиры Барбары, стало интенсивнее. Пару секунд Гарри колебался – задержаться и взглянуть на «осветителя»? Однако благоразумие и осторожность перебороли любопытство, и он, развернувшись, побежал вниз, перепрыгивая через две-три ступени. А следом всколыхнулась и закружилась поземка конфетти, словно у нее была собственная жизнь. А может, жизнь Барбары – трансформировавшаяся в бумажную россыпь, летящую вниз по лестничному пролету.

В вестибюле, куда добежал запыхавшийся Гарри, маячил портье и безучастно наблюдал за его спуском.

– Кого-то застрелили? – хмуро полюбопытствовал он.

– Нет, – выдохнул Гарри, – съели.

На пути к двери он услышал знакомое жужжание – лифт опускался. Может, жилец, собравшийся на предрассветную прогулку? Может, и нет.

Он оставил за спиной портье таким же, каким тот встретился ему – сонно-угрюмым и сбитым с толку, – выскочил на улицу и пробежал не менее двух кварталов, прежде чем остановиться. За ним даже не сочли нужным пустить погоню. Слишком он для них незначителен.

Так. И что теперь делать? Валентин мертв, Барбара Бернстайн тоже. Ни на йоту он не стал мудрей с начала, разве что повторил и выучил наизусть урок, преподанный ему на Уикофф-стрит: когда имеешь дело с Бездной, благоразумнее не верить собственным глазам. Стоит поверить в происходящее, стоит на секунду поверить в то, что тигр – это настоящий тигр, – и ты уже наполовину в ее власти.

Совсем не трудный урок, но он, глупец, забыл его, и для повторения пройденного понадобились две человеческие жизни. Может, проще сделать на тыльной стороне ладони татуировку с основным правилом – так, чтобы каждый раз справляясь о времени, натыкаться на напоминание: «Не верь глазам своим».

Обдумывая новый жизненный принцип, он подходил к своему дому, как вдруг из дверного проема к нему шагнул мужчина и произнес:

– Гарри!

Он выглядел как Валентин. Израненный Валентин, тело которого расчленила, а потом сшила бригада слепых хирургов, но по своей сути – тот же самый человек. Да, но тигр-то тоже был похож на тигра, не так ли?

– Это я, – сказал человек.

– Не ты, – ответил Гарри. – Не надо меня дурить.

– О чем вы? Я – Валентин.

– Докажи.

Мужчина выглядел озадаченным:

– Некогда забавляться. Положение отчаянное.

Гарри достал из кармана револьвер и направил его в грудь Валентину:

– Доказывай или я пристрелю тебя.

– Вы в своем уме?

– Я видел, как тебя разорвали в клочья.

– Ну, не так чтоб разорвали, – возразил Валентин. Его левая рука красовалась в замысловатой перевязке от кончиков пальцев до середины бицепса. – И не так чтоб в клочья, но положение было аховым и… Все, однако, имеет свою Ахиллесову пяту – вопрос лишь в том, чтобы отыскать ее.

Гарри впился в него взглядом. Ему так хотелось, чтобы этот Валентин оказался подлинным, да только трудно было поверить, что стоящее перед ним хрупкое создание смогло уцелеть после той жути на 83-й улице, свидетелем которой он стал. Нет! Очередной мираж. Как с тигром: гибрид бумаги и злого умысла.

Мужчина прервал последовательность мыслей Гарри:

– Ваш стейк…

– Мой стейк?

– Вы предпочитаете сильно прожаренный стейк, – сказал Валентин. – Я еще возражал, припоминаете?