Книги крови. Запретное

Локк не сделал даже попытки ответить. Остальные норвежцы опустили винтовки и вернулись к работе, перетаскивая к соплеменникам тела, которые еще валялись в куче у могильной ямы. В груде трупов Локк заметил ребенка, а также старика, которого как раз в этот момент тащили к яме. Когда труп раскачивали перед броском, конечности болтались так, словно были без суставов. Тело скатилось и застыло на дне лицом кверху, а руки оказались поднятыми к голове в жесте не то покорности, не то горечи изгнания. Это был тот самый старик, с которым Черрик стоял лицом к лицу. Ладони старика все еще были окрашены в алый цвет, а на виске виднелось аккуратное отверстие от пули. Похоже, болезнь и безнадежность не всегда имели стопроцентную эффективность.

Локк смотрел, как в общую могилу скидывали оставшиеся тела, одно за другим.

Бьорнстрем, стоя на дальнем конце ямы, зажег сигарету. Он поймал взгляд Локка:

– Такие дела.

– Мы думали, вы уже не вернетесь, – заговорил Тетельмен, стоявший позади. Видимо, так он пытался извиниться за союз с Бьорнстремом.

– Штумпф умер, – сказал Локк.

– Ну что же, тогда не придется делиться, – сказал Тетельмен, подойдя к Локку и положив ему руку на плечо. Локк не отреагировал. Он все глядел на тела, которые уже засыпали известью, лишь где-то в глубине сознания отметил, что по телу побежало тепло от места, где Тетельмен его коснулся. А тот с отвращением отдернул руку и уставился на кровавое пятно, расползающееся по рубашке Локка.

Сумерки над башнями

(пер. Марии Акимовой)

Фотографии Мироненко, которые показали Балларду в Мюнхене, оказались не слишком полезными. Только на одном или двух снимках лицо агента КГБ было хорошо видно, а на большинстве остальных изображение получилось размытым и зернистым, что намекало на скрытую съемку. Балларда все это не слишком заботило. По своему долгому и порой горькому опыту он знал, что глаза легко обмануть; однако у него имелись и другие способности – остатки чувств, устаревших в современной реальности, – которые он на учился задействовать, стараясь учуять малейшие признаки лжи. Именно этими талантами и воспользуется он на встрече с Мироненко. С их помощью и вытянет правду из этого человека.

Правду ли? В этом, разумеется, и заключалась основная проблема, поскольку в данных обстоятельствах разве не была искренность понятием растяжимым? Сергей Захарович Мироненко уже одиннадцать лет возглавлял в КГБ одно из подразделений отдела «С» и имел доступ к совершенно секретной информации о распределении советских нелегалов на Западе. Однако в последние несколько недель он выказывал разочарование своими теперешними хозяевами и заявлял о желании переметнуться, о чем и стало известно Британской службе безопасности. В обмен на немалые усилия, которые предстояло предпринять от его имени, Мироненко добровольно согласился стать на три месяца агентом внутри КГБ, после чего его забрали бы в лоно демократии и спрятали бы там, где мстительные хозяева никогда не смогли бы найти. Балларда обязали встретиться с русским лицом к лицу и попытаться выяснить, искренним ли было недовольство Мироненко советской идеологией. Баллард понимал, что ответ обнаружится не в словах русского, а в каком-нибудь мимолетном движении, которое можно уловить лишь природным чутьем.

Было время, когда подобная головоломка показалась бы Балларду на редкость увлекательной и мысленно он стремился бы заранее ее распутать. Но такая преданность делу подходила человеку, убежденному, что его действия имеют значительное влияние на мир. Теперь же он стал мудрее. Агенты Востока и Запада из года в год занимались своей секретной работой. Плели интриги, сговаривались, иногда (хотя и редко) проливали кровь. Бывали и провалы, и компромиссы, и мелкие тактические победы. Но в конце концов все оставалось таким же, как и прежде.

Вот этот город, например. Баллард впервые приехал в Берлин в апреле 1969-го. Ему было двадцать девять, он только что завершил многолетнюю интенсивную подготовку и был готов немного пожить в свое удовольствие. Но здесь ему оказалось нелегко.

Город выглядел неприглядным, а зачастую и попросту унылым. Оделлу, коллеге первых двух лет работы, пришлось доказывать, что Берлин достоин любви, и стоило Балларду уступить, как он был потерян для мира. Теперь в этом расколотом надвое городе он чувствовал себя уютнее, чем в родном Лондоне. Смутное беспокойство Берлина, его утраченный идеализм и – возможно, самое важное – ужасное одиночество были созвучны ощущениям Балларда. И он, и город сохраняли свое присутствие посреди пустыни мертвых амбиций.

Он нашел Мироненко в Берлинской картинной галерее, и да, фотографии лгали. Русский выглядел старше своих сорока шести и казался куда более больным, чем на тех сделанных тайком снимках.

Мужчины не перекинулись ни единым жестом. Полчаса они бесцельно бродили по галерее, причем Мироненко проявлял к картинам острый и, по-видимому, неподдельный интерес. Лишь убедившись, что за ними не следят, русский вышел из здания и повел Балларда в благопристойный пригород Далема к условленной явочной квартире. Они расположились на маленькой нетопленой кухне и начали беседу.

Мироненко владел английским неуверенно, или, по крайней мере, так казалось, хотя у Балларда сложилось впечатление, что все эти сложности с выражением мыслей носят не только грамматический, но и тактический характер. На месте русского он и сам вполне мог воспользоваться той же ширмой – иногда не повредит выглядеть менее грамотным, чем на самом деле. Но, несмотря на затруднения, с которыми приходилось сталкиваться Мироненко, его признание прозвучало недвусмысленно.

– Я больше не коммунист, – прямо заявил он, – и не член партии… вот здесь… – Он прижал кулак к груди. – Уже много лет.

Затем Мироненко достал из кармана пальто некогда белый платок и, сняв перчатку, вынул из него пузырек с таблетками.

– Простите, – сказал он, вытряхивая на ладонь несколько пилюль. – У меня бывают боли. В голове и в руках.

Баллард дождался, пока собеседник проглотит лекарство, и спросил:

– Почему вы засомневались?

Русский сунул пузырек и платок обратно в карман, его широкое лицо ровным счетом ничего не выражало.

– А как человек теряет свою… свою веру? – сказал он. – Может, я видел слишком много – или, возможно, слишком мало?

Он посмотрел в лицо Балларда, стараясь определить, нашли ли его неуверенные слова понимание. А ничего не обнаружив, попытался еще раз:

– Я думаю, что человек, который не верит, что потерян, – потерян.

Парадокс вышел изящный. Подозрения Балларда относительно того, насколько хорошо Мироненко на самом деле владеет английским, подтвердились.

– А сейчас вы потеряны? – поинтересовался Баллард.

Мироненко ничего не ответил. Он стянул вторую перчатку и уставился на свои ладони. Казалось, принятые лекарства не облегчили боль, на которую он жаловался. Русский сжимал и разжимал кулаки, словно больной артритом, который проверяет подвижность суставов. Не поднимая взгляда, он сказал:

– Меня учили, что у партии есть решения на любой случай. Это освободило меня от страха.

– А теперь?

– Теперь? – переспросил он. – Теперь у меня появились странные мысли. Они приходят ниоткуда.

– Продолжайте, – сказал Баллард.

Мироненко натянуто улыбнулся:

– Вам нужно узнать меня вдоль и поперек, да? Даже то, что мне снится?

– Да, – ответил Баллард.

Мироненко кивнул.

– У нас было бы то же самое, – сказал он. И, помолчав, добавил: – Иногда мне казалось, что я вот-вот расколюсь. Вы понимаете, что я говорю? Я бы раскололся, потому что внутри меня такая ярость. И это заставляет меня бояться, Баллард. Думаю, они поймут, как сильно я их ненавижу. – Русский поднял глаза на своего дознавателя. – Вы должны поторопиться, иначе меня обнаружат. Я стараюсь не думать о том, что они сделают. – Он снова замолчал. Его невеселая улыбка растаяла без следа. – В Управлении есть подразделения, о которых даже я ничего не знаю. Специальные больницы, куда никто не может проникнуть. У них есть способы расколоть душу человека на части.

Баллард, который всегда отличался прагматизмом, заметил про себя, что лексикон Мироненко слишком уж высокопарный. В конце концов, нервные окончания расположены на теле, а никак не на душе.

Они проговорили около часа или чуть больше, и разговор то и дело перескакивал от политики к личным воспоминаниям, от пустяков к исповеди. К концу встречи Баллард уже не сомневался, что Мироненко испытывает неприязнь к своим хозяевам. Тот, как и говорил, был человеком без веры.

На следующий день Баллард встретился с Криппсом в ресторане отеля «Швейцерхоф» и устно доложил о Мироненко.

– Он уже готов и ждет. Но настаивает, чтобы мы принимали решение быстрее.

– Не сомневаюсь, – ответил Криппс. Стеклянный глаз беспокоил его сегодня, сделавшись неповоротливым из-за холодного воздуха. И двигался чуть медленнее, чем настоящий, поэтому Криппсу приходилось иногда подталкивать его кончиком пальца.

– Мы не собираемся торопиться с принятием решения.

– А в чем проблема? У меня нет ни малейших сомнений в его решимости. Или в его отчаянии.

– Так вы говорите, – ответил Криппс. – Не хотите ли чего-нибудь на десерт?

– Вы сомневаетесь в моей оценке? В этом все дело?

– Съешьте что-нибудь сладкое, чтобы я не чувствовал себя полным мерзавцем.

– Вы ведь считаете, что я ошибаюсь насчет него? – не отступался Баллард, а когда Криппс не ответил, перегнулся через стол. – Считаете, так ведь?

– Я просто говорю, что есть повод проявить осторожность. Если мы в конце концов решим взять его на борт, русские весьма обеспокоятся. Нам следует быть уверенными, что сделка стоит той бури, которая за ней нагрянет. Сейчас все слишком рискованно.

– А когда было иначе? Скажите мне, когда будущее не грозило кризисом?

Он откинулся на спинку стула и попытался прочесть выражение на лице Криппса, стеклянный глаз которого был, пожалуй, честнее настоящего.

– Меня тошнит от этой чертовой игры, – пробормотал Баллард.

Стеклянный глаз блуждал из стороны в сторону.

– Из-за русского?

– Возможно.

– Поверьте, – произнес Криппс, – у меня есть веские причины проявлять с этим человеком осторожность.

– Назовите хоть одну.

– Сведения еще не проверены.

– Что у вас есть на него? – настаивал Баллард.

– Как я уже сказал, слухи.

– Почему же меня о них не проинформировали?

Криппс едва заметно покачал головой.

– Все это теперь не имеет значения, – сказал он. – Вы представили хороший отчет. Я всего лишь хочу, чтобы вы осознали: если дела идут не так, как вы предполагали, то это не оттого, что вашим оценкам не доверяют.

– Понимаю.

– Нет, не понимаете. Вы чувствуете себя мучеником, и я вас в этом вовсе не виню.

– И что же теперь будет? Я должен забыть, что встречался с этим человеком?

– Не помешает. С глаз долой – из сердца вон.

Криппс явно не верил в то, что Баллард воспользуется своим собственным советом. Когда на следующей неделе тот начал осторожно наводить справки о деле Мироненко, выяснилось, что круг его обычных контактов предупредили держать рты на замке.

Как бы то ни было, следующее известие об этом деле Баллард получил со страниц утренних газет – из статьи о трупе, найденном в доме неподалеку от станции Кайзердамм. Читая, он не мог знать, как эта история связана с Мироненко, но в ней было достаточно подробностей, чтобы вызвать его интерес. Во-первых, было подозрение, что упомянутый в статье дом при случае использовала Секретная служба; во-вторых, там описывалось, как двоих неизвестных едва не поймали выходящими с телом, и это лишь сильнее убеждало в том, что речь шла не о преступлении на почве страсти.

Около полудня Баллард зашел в офис к Криппсу, надеясь уговорить того дать какие-нибудь объяснения, но Криппса на месте не оказалось. И он не будет доступен, как сообщил секретарь, до особого распоряжения – возникшие дела вынудили его вернуться в Мюнхен. Баллард оставил записку, что хочет поговорить с Криппсом, когда тот вернется.

Снова шагнув на холодную улицу, Баллард понял, что обрел «поклонника» – типа с худым лицом и сильной залысиной, которая оканчивалась нелепым вихром. С этим человеком из окружения Криппса Баллард был мельком знаком, но не мог вспомнить его имени. Впрочем, это было быстро исправлено.

– Саклинг, – представился мужчина.

– Конечно, – сказал Баллард. – Здравствуйте.

– Думаю, нам стоит поговорить, если у вас есть минутка. – Голос мужчины был таким же напряженным, как и его лицо. У Балларда не было желания болтать, и он уже собирался отказаться от предложения, когда Саклинг произнес: – Полагаю, вы слышали, что случилось с Криппсом.

Баллард покачал головой. Саклинг, обрадованный, что заполучил такой самородок, повторил:

– Нам нужно поговорить.

Они шли по Кантштрассе в сторону зоопарка. Наступило время обеда, и улица была полна прохожих, но Баллард их почти не замечал. История, которую выложил Саклинг, требовала полного и абсолютного внимания.

Все оказалось довольно просто. Криппс, судя по всему, договорился встретиться с Мироненко, чтобы лично оценить честность русского. Выбранный для этой встречи дом в Шенеберге прежде уже использовался несколько раз и давно считался одним из самых безопасных мест в городе. Однако прошлым вечером это мнение о нем было опровергнуто. Вероятно, люди из КГБ проследили за Мироненко до самого дома, а затем попытались разогнать вечеринку. Давать показания о том, что произошло дальше, некому – оба сопровождавших Криппса сотрудника, одним из которых был старый коллега Балларда, Оделл, мертвы; сам Криппс – в коме.

– А Мироненко? – поинтересовался Баллард.

Саклинг пожал плечами:

– Вероятно, они увезли его домой, на родину.

Баллард уловил легкий запах лжи.

– Я тронут тем, что вы держите меня в курсе событий. Но почему?

– Вы ведь с Оделлом дружили? – последовал ответ. – Криппс выбыл из игры, и друзей у вас осталось не так уж много.

– Даже так?

– Не хотел обидеть, – торопливо произнес Саклинг. – Но у вас же репутация одиночки.

– Ближе к делу, – велел Баллард.

– Нет никакого дела, – запротестовал Саклинг. – Просто подумал, вы должны знать о том, что произошло. Я тут головой рискую.

– Хорошая попытка.

Баллард остановился. Саклинг, сделав еще пару шагов, обернулся и увидел, что Баллард ему ухмыляется.

– Кто вас послал?

– Никто меня не посылал.

– Очень умно было выбрать «придворного сплетника». Я почти попался на удочку. Вы весьма убедительны.

Лицо Саклинга было слишком худым, чтобы он смог утаить тик, задергавший его щеку.

– В чем меня подозревают? Неужели полагают, что я в сговоре с Мироненко? Нет, не думаю, что они настолько глупы.

Саклинг покачал головой, словно врач перед лицом неизлечимой болезни:

– Вам нравится наживать себе врагов?

– Издержки профессии. Сон из-за этого не теряю.

– Пахнет переменами, – заметил Саклинг. – Я бы позаботился о том, чтобы иметь готовые ответы.