Мода короля Умберто

— Хорош ваш макака! — говорит он, метнув на Мокея Авдеевича ядовитый взгляд. — Вошел в контакт с наемными убийцами… Звонят… Грозят… Макака и есть макака!

Скажи Иван Лазаревич, что его уже убили и он пришел с того света мстить за себя, — и тогда его слова не произвели бы нужного впечатления: чересчур уж много страстей для одного вечера. Скуратов бездумно улыбается и снова начинает напевать «мыслей-змей». Однако Иван Лазаревич тверд, его не подцепишь на крючок авторского самолюбия, не купишь заигрыванием. Он полон разоблачительского жара.

— Что такое макака? — наконец не выдерживает Маэстро, раздраженный заурядной двусмысленностью назойливого слова.

— Не макака, а Миклуха, — на правах старосты вмешивается баритон Василий Васильевич, мирным скучающим голосом одновременно и размагничивая обстановку и обесценивая заявление Ивана Лазаревича, поднятое до уровня дипломатической ноты.

Мокей Авдеевич, а речь о нем, — тише воды, ниже травы — упорно не отрывает взгляда от носков собственных ботинок.

— Миклуха! — призывает Маэстро, вдохновленный живописным видом благородных седин старца и его ярко-фиолетового шарфа, дважды обмотанного вокруг шеи. — Объяснись! Кто ты: наемный убийца, Кудеяр-атаман, Спарафучиле, наконец, или мирный музыкант?

Мокей Авдеевич живо откликается. Он как будто только и ждет, чтобы вступить в разговор.

Ни то, ни другое, ни третье! И жестом революционного агитатора Мокей Авдеевич выхватывает из-за пазухи пачку почтовых открыток и в запальчивости предлагает:

— Читайте! «ВАС ПРИГЛАШАЕТ К СЕБЕ АПОЛЛОН ТИГРАНОВИЧ!» Каково? Я вас спрашиваю!

Теперь Маэстро действительно ничего не понимает. Кажется, старец задет не на шутку. Аполлон Тигранович! Такое не придумаешь. Да это же реальность! Приземленная, пошлая, лезущая из шкуры, чтобы взять за горло, навязать будничное настроение и затащить в трясину. Но черта с два! Опытного артиста не поймаешь. Есть ли более ничтожное занятие, чем выяснение отношений?! Плен амбиций, сведение счетов, уязвленное самолюбие… Только не это!

— Мало того что Аполлон, — стонет Маэстро, — так еще и Тигранович!

— Гитарный деятель, — сообщает Мокей Авдеевич. — Его уже два года как не стало. И открытки посылать он не мог. — Мокей Авдеевич кивает на Ивана Лазаревича, которого Маэстро просто не видит, ну нет его сейчас, как нет всех, кто разбазаривает себя на мелочи, склоки, пустяки. — Бывало, приглашал нас к себе на четверги. Он пробавлялся кой-когда сочинительством.

Иван же Лазаревич со скрещенными на груди руками гордо молчит. Его нерушимая поза говорит сама за себя. Он никому ничего не писал. Обратное доказать невозможно. А вот то, что по телефону неведомый тип грозил ему побоями и выдачей больничного листа, — факт, который не отрицает сам Мокей Авдеевич. Ясно, старец нанял злоумышленника!

— Гитарный деятель? — переспрашивает Маэстро. — Происки князя тьмы? Да еще грешил сочинительством?.. Миклуша, ты что, обалдел?!

Уличенный Мокей Авдеевич пытается объяснить, хотя знает, прощения ему нет, но все-таки…

— У меня жили два странника, — начинает он, — два пилигрима… Один из них — донецкий шахтер. Во-от такие кулачищи, но душа ангельская… Само смирение и святость. Я наотрез… Какие еще деньги за жилье! Гратис, и все! Тогда он и предлагает: «Может, кому морду набить? Говори, кто тебя обижает?» Ну, морду не морду, а припугнуть…

— Миклуша, — неожиданно перебивает его Скуратов, с лица которого уже минуты две не сходит мучительное выражение, — ты не помнишь, как зовут архитектора… Ну, этого, кто построил биодом в Вене… Ну, бывшего моряка… Он вроде тебя вечно в разных носках…

— Как же… Дай бог памяти… Фердинанд… А нет! Фриденрайх Хундертвассер Регентаг Дункельбунт! — отчеканивает Мокей Авдеевич, вытягиваясь в струнку и перекидывая через плечо конец яркого фиолетового шарфа. Под ним, в прорехе рубашки с нестройным рядом разнокалиберных пуговиц, светится майка.

— Да! — восклицает Маэстро, довольный наступившим порядком и тишиной. — Коридоры в биодоме похожи на свежепротоптанные тропинки. Полы волнистые. Там поют птицы, растут деревья. — Маэстро протягивает к Ивану Лазаревичу руки. — Геометрия прямых линий аморальна, друг мой. От нее душевные болезни, склоки, анонимки… Подлец — он всегда желудочник… Зачем вам это?

Иван Лазаревич, криво улыбаясь, качает головой, как человек, попавший в общество умалишенных, и круто поворачивается к Ниночке, чтобы поставить перед ней школьный листок с очередными похоронными нотами.

IV

Певица Оля тоскливо ждет, когда Маэстро переключит внимание на нее. В кои веки выбралась, и вот пожалуйста — у Маэстро на уме лишь Мокей Авдеевич.

— Старца нет! Вы не знаете, что с ним?

Мое неведение взвинчивает Скуратова еще сильнее:

— Как мне хочется его посечь! Негодяй! Не мог позвонить. Вокруг происшествия, грабежи… Позавчера, представьте себе, Мика приехал к нам на дачу, перелез через забор и угодил в канаву. Он же страшно беспомощный! — И, обратившись к певице, сердится: — Продолжай-продолжай! Не впадай в мировую скорбь. «Где мне силы взять?..» должно звучать просто, без надрыва. Петр Ильич писал эту музыку для коронации… — Маэстро запнулся: — Кажется, Александра III?.. Да! Его! Иллюминация, царские вензеля и короны, гирлянды разноцветных фонариков, факелы… Понимаешь, что такое исполнять кантату в Грановитой палате? Первым лицам государства?! «Где силы взять?..» — спрашивает не кто-нибудь, а юноша-воин, идущий на подвиг. К богу обращается, Христу-Спасителю. Понимаешь? К высшей силе. Это только в плохой литературе герои не сомневаются. Ты сейчас не Оля, не студентка консерватории. Ты — Зоя Космодемьянская. Тебя фашисты спрашивают: «Где Сталин?» — а ты отвечаешь: «Сталин на своем посту!»

Все привыкли к тому, что Маэстро не говорит банальностей, но столь неожиданный оборот собьет с толку кого угодно. В устах Скуратова имя вождя утратило скандальную мрачность и стало в один ряд с гитарным Аполлоном Тиграновичем, обретя маскарадность, которая могла бы заставить грозного властителя наложить на себя руки. Что это Маэстро ударился в политику? По-моему, он иногда сам не понимал, куда его несет. Не знал Скуратов, что юная партизанка Зоя была не только дочерью народа-победителя, но и просто дочерью своего отца — «врага народа» и подвиг ее — еще и жертва во искупление родительской «вины». Устроитель же ее чрезвычайной безотцовщины, земной идол, чей портрет, вознесенный позднее над победной Москвой, светился на небе, и в час казни партизанки оставался для нее тем, кем был Спаситель Христос для далекого юноши-воина. Но сейчас другая беда: наша современница Оля, которая разучивала партию воина, не верила ни в бога, ни в черта, ни в идола — сверженного, развенчанного, выдворенного из мавзолея.

«Кто укрепит меня? Укрепит меня-а-а…» — пела она, но голос ее не выражал ничего, кроме профессионального умения.

Однако Скуратов не отчаивается. Кивнув на меня, он приказывает Оле:

— Пой Лерочке. Ее любимого Давыдовского.

Неслыханный, царский подарок! О таком можно только мечтать.

Снова тот же голос, но теперь задевающий не слух, а душу, отрешенно-тихо начинает:

— «Ныне отпущаеши раба твоего, владыко…»

Старец Симеон обращался к своему богу. Он окончил земной путь, увидел новорожденного младенца, которому суждено искупить грехи человеческие, и теперь уходил с миром.

Она пела без сопровождения — степенно, торжественно и в то же время бережно, словно боясь растратить себя раньше срока. Ни лампад, ни таинственного церковного полумрака, ни мерцающих позолотой икон… Но все это вставало за ее голосом, чудился даже хор — тонкие осторожные голоса, молитвенно прозрачные, а сквозь них — слабый прощальный звон… Последнее трепетание огня. Тихо. Свеча угасает…

В чем же загадка? Почему умирающий старец удавался Оле, а юноша-воин нет?

Загадка? Только не для Скуратова. Пересев поближе ко мне, он призывает:

— Не надо логики. «Взгляни с слезой благоговенья…» — И, оборвав декламацию, спрашивает: — Неужели тысячи поколений канули, не оставив следа? Что-то же передали нам христиане-предки. Некие атомы святости, веры… И вот Оля подсознательно проявляет их, хоть толком не знает, кто такой старец Симеон.

Оля, все еще отрешенная, пропускает мимо ушей последнее замечание, которое в другую минуту задело бы ее. Зато пианистка Ниночка тут как тут, с неизменным кокетством вопрошает:

— Владимир Дементьевич, а есть ли на свете что-нибудь… чего вы не знаете?

— Есть! Я не знаю, где Мика. Где этот негодяй! Мы собрались разучивать «Растворил я окно…». Я же чувствую, он лежит больной, в диком одиночестве, без ухода, без присмотра, чаю некому подать. Он же, балбес, не признает ни лекарств, ни врачей, ни цирюльников.

— Да он здоров как бык, — убеждает Ниночка, широко раскрывая глаза и тут же прикрывая их кукольными веками. Но и сквозь них искрится смех. — В прошлое воскресенье у нас на даче он деревья с корнем выворачивал.

— Это Мика умеет, — соглашается Маэстро. — Когда светлой памяти Барановский восстанавливал Крутицкое подворье, Мика, представьте себе, таскал ему кирпичи со всей Москвы. Как снесут памятник архитектуры, Миклуша тут как тут… А старинный кирпич — это вам не теперешний. Ни много ни мало — восемь килограммов! Однажды припер он машину консолей семнадцатого века, а какой-то негодяй позарился и сдал их в утиль. А в другой раз…

Маэстро принимает удобную позу, предвкушая удовольствие, которое доставит ему рассказ о Мокее Авдеевиче. А удержать себя он не может. Его уже захватило.

Вообще-то о рассказах Скуратова нужно говорить особо. Я было попробовала выделить их в отдельную главу. Но получилась настоящая околесица: вмиг они наполнились иной жизнью — не той, какую вдохнул в них Маэстро.

— Однажды в районе Арбата, на Собачьей площадке, рушили старинный особняк, и Мика явился за маркированными кирпичами. Чего он поперся туда на ночь глядя, не знаю. Тут его заприметил дворник… — И Скуратов, потирая руки, преображается в старого испытанного осведомителя, вертлявого и настырного. Он даже воздух вынюхивает. — Ага-а… Подозрительная темная личность. На развалинах… Видать, кладоискатель. Али буржуй недобитый, наследник кровопийских капиталов. Агент загнивающего империализма. Отщепенец, вражина, шпион. Ну я те покажу, как подкапываться под советскую власть. Что в таких случаях делает средний российский обыватель?

— Звонит в милицию, — подсказывает Ниночка.

— Правильно. Через несколько минут бедного Мику сцапали и в фургон. А потом целую ночь он пытался убедить блюстителей, что ни о каком кладе знать не знает и никакого плана дома у него нет как нет.

Даже Оля теряет невозмутимость и сердито качает головой.

— Ему, конечно, не верят, — продолжает Скуратов, — уж очень подозрительная борода да и вся внешность… служителя культа. Но, увы… Доказательств нет. Отпустили. Кажется, взяли подписку о невыезде…

Маэстро улыбается, ему приятно смотреть на молодые лица слушательниц. Их и на свете не было, когда крушили Собачью площадку… А он до сих пор слышит глухие удары чугунной бабы, которая громила стены. Роспись, мозаика, лепка — все пошло прахом. Как дрова, кололи кружевную деревянную резьбу, диковинные водолеи, камины с пустыми глазницами вместо часов. Разбитая львиная голова с торчащими гнутыми металлическими прутьями лежала у ног Скуратова. Бум… бум… бум… Раскачивание бабы напоминало движение колокола, какого-нибудь «Сысоя» в две тысячи пудов. Но звук?.. Тупой, короткий. Особенно варварский, когда Скуратов думал о том, что у церкви Симеона Столпника, неподалеку, тоже стоит экскаватор… Ждет… Теперь-то известно: если бы не Петр Дмитриевич Барановский с помощниками… Кто-то из них залез в ковш — не дал работать, кто-то кинулся в Министерство культуры — выбивать охранную бумагу. Прибыла власть, сам главбумбредмоссовета, махнул на маковки, венчавшие когда-то на короткое супружество крепостную актрису Жемчугову с отчаянным графом Шереметевым, и процедил сквозь зубы: «Раздолбали бы к черту… Все церемонитесь… Пару дней поорут и заткнутся». Церковь молчала. С тех пор как в ней заочно отпели Шаляпина, здесь не служили. Древний камень не мог открыть ничего пустому взору профессионального разрушителя. Не звучала в нем музыка.

Если бы не Барановский, не красоваться церкви на пригорке, у Дома книги, нерукотворной даже с отпиленными крестами, как деревце, у которого отщипнуты верхние почки.

И мысли о Барановском возвращают Маэстро к началу рассказа.

— Как раз в ту пору я и встретил Миклуху в Крутицах. Щека подвязана, нечесаный, драный… Собака к ногам жмется… А мой братец — шутник страшный — решил разыграть помощников Барановского. А кто ему помогал? Школьники, студенты, рабочие… Все добровольцы, люди наивные, романтики… Вот братец и пристал к Мике: «Спустись-де в подвал, вденься в цепи, а я приведу ребят и напугаю живым Аввакумом». Мика было согласился, направился в Аввакумову темницу, но Марья Юрьевна Барановская, земля ей пухом, сказала: «Не обижайте Мокея Авдеевича. Это не-счаст-ней-ший человек!»

Скуратов решительно поднимается, одергивает на себе пиджак и, подходя к вешалке, говорит:

— Антракт закончен. Нина Михайловна, пройдите еще раз Чайковского. Зингершуле под вашу ответственность. Главное — вера! Несокрушимая. Вера старца Симеона. Я отлучаюсь на час. Если появится Мика, скажете, что я поехал к нему.

И Маэстро не стало в классе.

— Мокей Авдеевич не появится, — тихо произносит Ниночка, выждав, когда Скуратов отойдет на приличное расстояние. Ее лукавое личико непроницаемо. Тем поразительнее звучит то, что она сказала.

— Как это не появится? — спрашивает Оля. — Почему?

— Потому, — загадочно отвечает Ниночка, накручивая на палец лунно-желтые бусы. И томно возводит глаза, которые кажутся сумеречными. Ее лакированные ноготки играют в созвездии граненых камней. — Мокей Авдеевич объявил забастовку. — Ниночка отпускает бусы и вздыхает.

— Опять Иван Лазаревич? — допытывается Оля.

Ниночка не отвечает, старательно приводя подол юбки в соответствие с изгибом своих коленей.

— Ну что же, давайте заниматься делом, — хитрит Оля и даже зевает, чтобы показать, как скучно все, кроме искусства.

Ниночка попадается на крючок и быстро признается:

— Мокей Авдеевич сделал мне предложение.

— Че-го? — спрашивает Оля, пугаясь собственного грубого голоса, возникшего на излете зевания.

— Мокей Авдеевич сделал мне предложение, — строго повторяет Ниночка и отчуждает свой взгляд от непонятливой Оли. Ниночка ищет сочувствия у меня.

Короткое молчание воцаряется между ними, а потом само собой взрывается фразой, столько раз звучавшей здесь, что она слышится из всех углов, стен, потолка. Даже глухой угадает это непобедимо страстное «В крови горит огонь желанья», овеянное приветливой нежностью Мокея Авдеевича. И обаяние пылкого голоса веселым бесом откликается в Оле. Она зажимает пальцами рот, переламывается пополам и начинает хохотать, время от времени повторяя: «О-бал-деть можно! Обалдеть».

Я тоже улыбаюсь, но скорее собственной тупости, как человек, проглядевший что-то важное. Образ влюбленного Мокея Авдеевича не укладывается в моей голове. Он соединен с музыкой, стихами, родниковой водой — с чем угодно, только не с Ниночкой. А что, если Мокей Авдеевич действительно смотрел на нее глазами царя Соломона?.. Вспомнились слова Маэстро, брошенные как-то мимоходом: «Лерочка, если бы я был режиссером, клянусь, на роль идеальных влюбленных приглашал бы окончательных идиотов. Да-а! С ярко выраженными признаками отупения. Вы наблюдали когда-нибудь за парочкой, млеющей напротив вас в метро или электричке? Поучительное зрелище. Ни проблеска мысли на физиономиях. Куда все девается — тайна, игра, фантазия… Полнейшая дебилизация личности. Считайте меня мизантропом, но я утверждаю: лишь кретины, и только они, способны воплотить безумие, которое называется любовью». Нет, такой образ не вяжется с Мокеем Авдеевичем. Скорее всего, старец нарочно посватался, чтобы всех разыграть.

Ниночка терпеливо следит за нами, снисходительная к чужому веселью: ей очень забавно — еще бы! — она рядом с почтенным старцем, который годится ей если не в деды, то в отцы, — а потом, чувствуя себя непонятой, решает объяснить:

— Думаете, я ему отказывала? Ничуть. Все элементарно… Через маму. Она и выдала Мокею Авдеевичу «атанде». Что-то правдоподобное…

Исполненная благочестия, Ниночка стряхивает с платья несуществующую пыль, расправляет бусы и, обратив взгляд к нотам, спрашивает:

— Ну что, Чайковского?

— Бедный Мокей Авдеевич, — отзывается Оля.

Бедный? Ниночка так не считает. Мало ли что втемяшится в сумасбродную голову! И что же, каждого поощрять? Ин-те-рес-ные рассуждения! Всегда улыбчиво-одинаковая, кокетливо-томная, всегда безмятежная, Ниночка не принимает на свою совесть одиночество и тоску Мокея Авдеевича. Напротив, она пыталась его образумить, спрашивала: «Почему бы вам не подыскать себе старушку?» Но, кроме возмущенного: «Что-о-о?!» — ничего не услышала.

Но Оля не удовлетворена объяснением. Ей слышится голос Маэстро: «Без старца класс — не класс», и она хмуро говорит:

— Не представляю, чтобы… так вдруг, ни с того ни с сего…

Она не договаривает — умный и сам поймет: «Наверно, Нина Михайловна дала повод. Принимала подарки. Пользовалась услугами…»

Ниночка совершенно изумлена. И смешливые ее глаза мелеют, в них видно дно. Подарки? Да кому же делать подношения, если не ей? И разве она просила? Или намекала хотя бы?.. Мокей Авдеевич добровольно обеспечивал ее родниковой водой, по собственному желанию трудился на даче и в свое удовольствие таскал ей цветы. Именно таскал, потому что о его немыслимых охапках иначе не скажешь. В чем же ее вина?

Оля молчит. Зато Ниночку теперь не остановишь. На ее репутацию брошена тень, и, защищаясь, она сообщает свою догадку, хотя… Хотя в приличном обществе такая откровенность и не принята.

— Да ему аккомпаниаторша нужна! Вот! Чтобы с утра до вечера распевать романсы… Всякие… Со старой дурацкой орфографией!.. До умопомрачения голосить! — И Ниночка хлопает крышкой рояля, не зная, что еще сделать, как еще наказать сумасбродного старца.

Ниночкины доводы не убеждают Олю. Секунду-другую она размышляет, потом говорит:

— Да он нарочно! Для вашего удовольствия. Человеку искусства сурово без поклонения. — С неистребимым огнем в глазах она наклоняется к Ниночке как человек, который хочет доверить секрет: — По-моему, он заброшен в наш мир, чтобы испытывать чистоту людей. Обидеть его — все равно что над святым потешаться. Потом не оберешься…

Ниночка покусывает губы, не позволяя себе фыркнуть. И вдруг, тряхнув кудрями, беспечная, лукавая и какая-то бесшабашно вольная, поднимает крышку рояля. В честь отвергнутой любви Мокея Авдеевича — танго. Пальцы ее мелькают, их становится намного больше, чем положено пианистке. Она играет, качаясь на расходившемся сиденье. И подпевает: «Тарам-па-па-пам, тарам-па-па-ра-ра…», притопывает ножкой.

Оля тоже начинает покачиваться и поводить плечами. Обольстительный призрак короля Умберто манит ее, касаясь послушной руки, поднимает со стула. С закрытыми глазами она танцует. Белые одежды с голубыми цветами обвивают ее. Она — фарфоровая статуэтка, одинокая примадонна, Олечка де грациозо — волшебная флейта.

В разгар аргентинистого веселья появляется Маэстро.

Радостно возбужденный, полный впечатлений, он не обращает внимания на шикарную жизнь ветреных питомиц. Разве с Микой соскучишься? Его жизнь — сплошная феерия. С ним же всегда что-то происходит. Ниночка настораживается. Но, увы… Речь не о ней.

Молодая овчарка Лушка — вот кто героиня нового рассказа. Прошу любить и жаловать. Красавица, умница, родословная как у английской королевы. Сама элегантность и благородство…

— Невероятно, — лепечет обескураженная Ниночка.

— Именно, — кивает Маэстро, не щадя ее самолюбия, и говорит о сердобольной полковнице — владелице семи псов и одиннадцати кошек, которая навязала Мике четвероногую девушку Лушку. — Наш старец поклялся быть образцовым другом животных, пока она не передаст собаку в надежные руки. Мика принял бразды и сразу же повел Лушку гулять. Но она… очень резвая… сущий бесенок… рванула с места и увлекла Мику за собой, он пытался удержаться за дверь, но поскользнулся, и дверь захлопнулась. Что вы смеетесь? Что тут веселого? Дух в квартире ужасный, пахнет псиной. Естественно, Мика решил проветрить. Открыл дверь…

— Она же захлопнулась, — в недоумении напомнила Ниночка.

— А ее взломали! — отре́зал Маэстро, сметая препятствие. Он далеко, его овевает сквозняк Мининой квартиры. — А собаку на это время старец привязал под окном. Лушка завыла. Прямо как баскервилей. Но это же пытка. Сбежались общественники. Мике показалось, что они при вилах и топорах. Зверя водворили обратно и не замедлили оповестить сердобольную опекуншу. Патронесса примчалась на всех парах и обругала старца живодером. Теперь бедняга не волен отлучиться, пока не врежут замок. Лушка грызет его шляпу, уже съела подкладку, а сам Мика охвачен идеей… Он жаждет лавров благотворителя. Спит и видит себя во главе приюта четвероногих. — И без перехода, не давая слушателям прийти в себя, Маэстро замечает: — Что-то сегодня у нас не густо. Не понимаю, куда подевался народ?

— А кого вы ждете, Владимир Дементьевич? — дерзко спрашивает Ниночка. — Шарлахову еще не время, а Ивана Лазаревича не будет.

— Захворал, бедняга?

— Да нет, — холодно и официально сообщает Ниночка, покачивая ножкой, — он просил передать, что не будет ходить… в принципе…

— То есть как?..

— Иван Лазаревич, — с многозначительной расстановкой поясняет Ниночка, — через третьих лиц просил передать, что отныне займется спасением русского народа.

— Через каких еще лиц?

Ниночкина уклончивость не сулит ничего хорошего. Но лучше не допытываться: предчувствие подсказывает Маэстро — очередная неприятность. Не гнусной ли памяти Аполлон Тигранович, пресловутый гитарный деятель, вновь дал о себе знать? Маэстро возводит глаза к портрету Бетховена. Будет ли конец наказаниям? Ему, чудотворцу всего, что празднично, самому на праздник выйти не с кем!.. Можно ли существовать в мире, гармонию которого постоянно стремятся разрушить: то дубина вахтерша, то сумасшедшая полковница, теперь Иван Лазаревич… «Вот возьму и грохнусь оземь и голову вымозжу каменным Невским».

О чем Маэстро переговорил с Бетховеном, неизвестно, но через минуту он таинственно вопрошает:

— А вы знаете, кто прислал Людвигу ван нотную запись ростовского колокольного звона? — И, улыбаясь, как заговорщик, шепотом сообщает: — Это останется нашей с ним тайной.