Убийца по вызову

– Да, он. Я совершила большую ошибку, за что уже получила свою порцию «добра». Надо было тогда не ограничиваться теми записями, что для вас оставил Садовников, а прослушать все кассеты, тогда, возможно, мы бы его опередили.

– Степан! Ты же с Ильичом разговаривал! Неужели он тебе ничего не сказал? – воскликнул Лев.

– А Садовников сам не понял, на что наткнулся, – объяснила Лика. – Он привез в деревню послание для вас 5 декабря, а его разговор с Болотиным состоялся уже после этого. Мы старались все сделать как можно быстрее, вот и напортачили.

– И что? Ольшевский теперь шантажирует правительство? – упавшим голосом спросил Гуров. – И сколько ему надо? На миллионы долларов он размениваться не будет, скорее уж миллиард!

– Он не выдвигает никаких материальных или иных требований, – покачала она головой. – В качестве жеста доброй воли и осознавая всю опасность того, что этот прибор может быть использован во вред его стране, он, как гражданин Российской Федерации, готов добровольно и безвозмездно передать его в руки властей. У него есть только одна маленькая и необременительная просьба: оградить его сестру, Ольгу Леонидовну Болотину, в девичестве Лобанову, от преследований полковника полиции Льва Ивановича Гурова.

– Что?! – взвился Лев. – Я ее преследую?!

– Скажите, зачем вы вчера ходили к ней в больницу? – устало спросила Лика.

– Поделиться впечатлениями о ее выступлении на пресс-конференции, – язвительно ответил он. – И отдать ей диск, чтобы она поняла, как все обстояло на самом деле.

– Начнем с того, что Степан не имел права вам его отдавать – не он клал его в сейф, не ему и доставать его оттуда. Руководство внятно объяснило теперь уже подполковнику Савельеву, что он сделал большую ошибку.

Гуров повернулся к Степану и виновато произнес:

– Прости, Степа, я не думал, что подставлю тебя, да еще так сильно.

– Бросьте, я сам дурак. А звездочки – дело наживное, – криво усмехнулся тот.

– И все же, почему вы пошли в больницу? – продолжила Лика. – Воскресенье, выходной день, у вас гора невыглаженных рубашек… Да можно просто погулять пойти, воздухом подышать, а вы вместо этого в больницу поехали. Почему?

– Я уже сказал, – буркнул Гуров.

– Вы сказали, зачем туда поехали, но не почему, а это две разные вещи. Что вас подтолкнуло пойти туда?

– Ну, захотел и пошел… – начал он, а потом вдруг задумался и наконец все понял.

– Вижу, что до вас дошло. Ольшевский заманил вас в ловушку, дверца захлопнулась, и теперь вы в ней, – с горечью произнесла Лика. – И произошло это потому, что вы не озаботились вовремя выяснить, что представляет собой этот человек, хотя возможности для этого у вас были. А вот я ознакомилась с его досье. К сожалению, поздно, но оправданием мне может послужить хотя бы то, что он не сразу засветился, время было упущено. Так вот, Ольшевский – это российский Мориарти. Раньше он всегда стремился оставаться в тени – сказалось воспитание Нахимсона. Но он пользуется в своей среде очень большим авторитетом, и к нему за консультациями обращались не только уголовники, но и не самые последние в России бизнесмены. Я просила вас не звонить ему, но вы решили взять его нахрапом, так, как привыкли общаться с обычными уголовниками. А он с вами играл! И выиграл! Причем и у нас тоже! – Она достала из кармана и положила перед Гуровым диск в футляре. – Это запись вашего разговора с Болотиной. Сегодня утром Александров получил вместе с письмом Ольшевского не только ее, но и то послание, которое для вас оставил Садовников. Лучше даже не пытайтесь представить себе реакцию Олега Михайловича, я его таким никогда не видела. Ваш министр, как я поняла, получил только запись вашего разговора с Болотиной. А вот ограничился Ольшевский этими двумя людьми или отправил записи еще кому-то, я не знаю.

– Ну, твари! – простонал Гуров. – Собственными руками убью! И ее, и его!

– Да кто б вам позволил! – поморщилась Лика. – Молите Бога только о том, чтобы Ольга с этими записями не вышла на пресс-конференцию. Если она их обнародует, вам конец! Мы, конечно, постараемся договориться с Ольшевским, чтобы этого не произошло, но и вы не усугубляйте ситуацию.

– Лика! Я тебя не понимаю! – бешеным голосом почти прорычал Лев. – Эта мразь опозорила не только меня и Садовникова, но и твоего отца! И ты собираешься о чем-то договариваться с этими сволочами? Да пусть она хоть сто пресс-конференций устраивает!

– Хватит! – потеряв терпение, заорала она на него. – Включите же мозги и подумайте! Кто больше смотрит телевизор? Кто постоянно ищет в Интернете скандальные новости? Кто мусолит «желтую» прессу? Женщины! И что они будут думать, если посмотрят вторую пресс-конференцию Болотиной? А я вам сейчас скажу! Бедная и немолодая женщина из простой семьи вышла замуж за олигарха и родила ему двух дочерей. В скандалах не замечена, на обложках журналов не мелькала, в телевизоре – тоже. Уже вызывает симпатию. У мужа неприятности в бизнесе, она делит с ним все тяготы, поддерживает как может. Когда на мужа совершено покушение, бросается защищать семью как умеет, пусть по-женски, но от чистого сердца. Смешно? Да! Но и трогательно. Она одна, поддержки никакой и ниоткуда, окружена врагами, но она сражается, как какая-нибудь пичужка против орла, который хочет украсть ее птенцов. На помощь приходит только один-единственный человек – Мария. И она, чтобы спасти детей, готова идти на поклон хоть к черту. Вам этого не понять, а я – мать, я знаю, что такое женщина, которая бьется за своих детей!

– Но это же не дети Марии, – поправил ее Гуров, который сидел, отвернувшись, и с трудом сдерживался, чтобы не попросить Лику заткнуться, потому что каждое ее слово било по его нервам наотмашь.

– Да! Не ее! Но вы же ей своих родить не позволили! Вот она и лепится к чужим! Елки-палки, в России десятки тысяч полицейских, но все заводят детей! Можно подумать, что они преступников не задерживают, жизнью не рискуют, а целыми днями на службе чай пьют, вот им за своих детей волноваться и не надо. На всю страну один только Гуров сражается с преступностью и поэтому не хочет иметь детей, чтобы ему за них не бояться. Это, Лев Иванович, эгоизмом называется! Махровым-махровым! И я даже представить себе не могу, как же вас любила Мария, которую вы с друзьями дружно грязью поливаете, если она ради вас от детей отказалась. Чтобы просрать такую любовь, нужно было очень сильно постараться! Но у вас получилось!

– А вот это тебя уже совсем не касается! – взорвался Лев.

– Хорошо! Вернемся к Болотиной! Не будем вспоминать, что она говорила на первой пресс-конференции, а представим себе, какова будет реакция женщин на вторую. Итак, оказывается, что ее муж и Садовников разыгрывали перед ней гнусный, мерзкий и подлый фарс, подключив к нему еще и охранников с прислугой. Она сходила с ума от беспокойства, когда якобы похитили ее дочерей, а муж спокойно за этим наблюдал. Сотовые отобрали, связи с миром никакой… Короче, тюрьма, только кормят лучше. Ольга не спала ночами, переживая за мужа, за детей, боялась лишний раз с хамившими ей охранниками встретиться, а оказывается, это было всего лишь прикрытием для темных делишек ее мужа. Вам не кажется, что в глазах общественности яростно защищаемый вами Болотин будет выглядеть законченным подонком?

– Между прочим, он не для себя, а для семьи старался, – глядя в сторону, буркнул Лев.

– А мне вам не напомнить, куда ведет дорога, выложенная благими намерениями? Ладно, пойдем дальше. Вы можете бить себя в грудь и кричать на всех углах, что Садовников – эталон честности, но люди, услышав о том, что он записывал свои разговоры с шефом, который платил ему зарплату, назовут это подлостью. И вы их не переубедите! Кстати, фамилии Попова, Денисова и Никитина Ольга не с потолка взяла, она их от мужа слышала. А этот мерзавец, уже зная, что они совершенно ни при чем, нагнетал обстановку, чтобы она вообще всего на свете боялась. Покушение на Болотина. Ольга оставляет детей на двух людей, которым абсолютно верит, но и они, как оказалось, ее обманывали! Наконец, появляется человек, который забирает детей из дома, Мария с ними где-то скрывается, и Ольга получает свободу действий.

– Это похищение, – попытался встрять Гуров.

– Родным дядей, с позволения их матери? – язвительно заметила Лика. – Охранники, которые по приказу Болотина и Садовникова издевались над Ольгой, избиты. Садовников серьезно ранен. Вы думаете, это вызовет у кого-то сочувствие? Нет! Женщины будут аплодировать стоя! Аплодисменты перейдут в овации, потому что зло наказано. И наконец, появляется запись вашего, Лев Иванович, разговора с Ольгой. Вы послушайте, освежите в памяти, что вы там несли! А вот Ольга в отличие от вас повела себя очень умно, она каждой своей фразой провоцировала вас на все новые и новые неосторожные высказывания, а вы на это велись!

– Да она в жизни до этого не додумалась бы, ее Ольшевский научил, – не выдержав, крикнул Гуров.

– Да! Он! Я тоже в этом не сомневаюсь, – согласилась с ним Лика. – Но это говорит только о том, что он умнее. Он подготовил эту операцию: разозлил вас, заманил, спровоцировал. И что в результате? Я опускаю оскорбления, которые вы нанесли Ольге, по сравнению со всем остальным – это чепуха. Вы, полицейский, незаконно получили и храните документы, имеющие большую ценность и принадлежащие семье Болотина. Вы обещали их сжечь, чтобы деньги не достались Ольге. Вы, когда это говорили, о детях подумали? Вы ведь обрекли бы на нищету не только Ольгу, но и их. Какая женщина-мать не посочувствует Ольге и не проклянет вас? – Голос Лики звенел от гнева.

– Ну, естественно, я говорил это несерьезно, – попытался оправдаться Лев, но она просто отмахнулась от него и продолжила:

– Мало этого, вы еще заявили, что Ольга на коленях должна просить прощения у Садовникова, который над ней издевался. Как и у Болотина, который своими словами и действиями привел к тому, что она на первой пресс-конференции выглядела как законченная стерва. А все только потому, что верила каждому слову мужа! Лев Иванович, вы понимаете, что за все это вас морально распнут? Вы фамилию свою постесняетесь кому-нибудь назвать! Об остальном даже не говорю! И это оружие против себя вы сами вложили в руки Ольшевскому! Ну?! Возразите же мне на это хоть что-нибудь! Вы! Живая легенда МУРа! – уже кричала она.

А что Гуров мог ей на это ответить, если она была во всем права? Он сидел, молчал и смотрел в пол. Молчали и Степан с Ликой.

– У нас с вами очень нелегкая работа, – наконец сказала она. – И первым пунктом у нас должно стоять дело, а вот эмоции и амбиции – на последнем. К сожалению, уже не в первый раз у вас эмоции берут верх над разумом, а в результате страдает дело. Может быть, вам нервы подлечить? Здесь, в Подмосковье…

– Хватит! – заорал, вскакивая, Гуров. – Оставь для других свой менторский тон! Я тебе не мальчик, чтобы меня жизни учить! Разговариваешь со мной как с дошкольником, а я, на минутку, полковник полиции!

– А я, на минутку, генерал-лейтенант ФСБ, – спокойно ответила Лика и, достав из кармана удостоверение, раскрытым показала ему.

– Ах, в вашей конторе и такие фантики умеют рисовать? – как можно язвительнее спросил Лев.

Лика грустно посмотрела на него, покачала головой, поднялась и направилась в сторону прихожей. А уже стоя в дверях, не выдержала, повернулась и все-таки сказала:

– Лев Иванович, это очень печально, но вам нужно лечить уже не нервы, а психику. И будем считать, что мы в расчете.

– Ну конечно! Последнее слово всегда нужно оставить за собой! – тем же тоном произнес Гуров. – Баба, она и…

Договорить «есть баба» он не успел, как не успел заметить и удар. Просто в голове вдруг что-то взорвалось, он ощутил восхитительное чувство полета, закончившееся очень жестким приземлением на пол. И откуда-то сверху, как сквозь вату, до него донесся голос Степана:

– Лика не баба! Она – моя жена и мать моих детей! А если ты, сволочь, еще раз что-то подобное вякнешь, я тебя просто убью!

А потом откуда-то очень-очень издалека послышался хлопок закрываемой двери.

Лика, ждавшая мужа возле лифта, сказала, когда он подошел:

– Чтобы я имени Гурова в нашем доме больше не слышала!

– Конечно, родная! Ты его не услышишь!

А в квартире Гуров, кряхтя, сел, собрал в кучку разбежавшиеся глаза, потушил рассыпавшиеся из них искры, проверил челюсть, подвигав ее из стороны в сторону – вроде нормально, потом языком проверил целостность зубов – тоже вроде все на месте. С трудом поднявшись, он, прихрамывая, отправился в ванную и посмотрел на себя в зеркало. Да-а‑а! Синячина на челюсти слева будет впечатляющий – кулак у Степана весьма внушительный, и бить он умел. Лев переместился в кухню, достал из морозильника упаковку пельменей и приложил к месту удара. И ведь знал же, что это не поможет, но традиция, однако.

Обиды на Степана у него не было, понимал, что заслужил. Эх, ему бы в свое время так же за Марию вступиться хоть раз, глядишь, и по-другому у них жизнь сложилась бы. Льву было плохо, так плохо, что выть хотелось! Его обвели вокруг пальца, а он повелся как ребенок на конфетку! И влип! Влип так, что теперь неизвестно, как выкручиваться. А может, бросить все? Уехать к отцу, возиться в земле, выращивая помидоры с огурцами, по вечерам пить чай с вареньем в беседке? Только сколько он такую жизнь выдержит? Месяц? Год? Два? А потом сопьется от невостребованности, потому что иное у него в жизни предназначение. Он – сыщик! И сыщик Гуров пошел спать, потому что завтра его ждал очень трудный день, может быть, его последний день в полиции, но он все равно будет выглядеть, как всегда, подтянутым, аккуратным и спокойным. А что синяк? Кто сказал, что мужчину украшают только шрамы?

Вторник следующей недели

Гуров шел по коридору к своему кабинету и вдруг поймал себя на том, что прощается с ним. И с ним, и с самим зданием, в котором проработал не один десяток лет, и будет прощаться со своим кабинетом, с видом из окна, к которому привык. Да, со всем, что связывало его с бывшей, теперь уже наверняка бывшей службой. И бодрости духа эти мысли, вкупе с впечатляющих размеров синяком на лице, никак не способствовали.

В шкафу уже висела куртка Крячко, но самого его не было, значит, у Орлова. К удивлению Льва, секретарши в приемной не было, а вот дверь в кабинет была открыта, и оттуда слышались голоса. Заглянув, он понял, что все в комнате для отдыха. Влетев туда и чуть не сбив с ног Крячко, Лев хотел спросить, что случилось, но при виде полулежавшего на диване Петра вопрос отпал сам собой – у того явно подскочило давление. Заметив Льва, Орлов укоризненно произнес:

– Ты бы хоть предупреждал, что ли. А то как обухом по голове. Иди к Щербакову, твоя очередь.

Поняв, что час расплаты настал, Лев, понурившись, вышел в кабинет, а Стас за ним.

– Лева! Что происходит?

– Долгая история, – вздохнул Гуров. – Ну, я пошел за своей порцией «добра», как вчера выразилась Лика.

– Погоди, я с тобой. – Стас заглянул в комнату отдыха, где секретарша хлопотала возле Орлова, и спросил у него: – Петр, ты как?

Вместо ответа тот просто махнул рукой – иди, мол.

– Ну зачем? Тебя же все равно в кабинет не пустят, – бросил по дороге Лев.

– В приемной подожду, – твердо заявил Крячко и спросил, показав взглядом на синяк: – Откуда прилетело? – но ответа так и не дождался.

Едва секретарша начальника Главка увидела Гурова, как тут же кивнула на дверь кабинета шефа – милости просим, заждались уже. Он вошел и, зная привычки начальства, доложил как положено:

– Товарищ генерал-полковник! Полковник Гуров по вашему приказу прибыл.

Щербаков, с которым Лев когда-то в молодости сталкивался по работе, был мужиком из настоящих. Приняв Главк, жестко закрутил гайки, скинул балласт в виде никчемных офицеров, набрал дельную молодежь, и все это не могло не вызывать уважение, но характером был крут. Очень крут. Сейчас он стоял в форме, то есть недавно «с ковра», и, засунув руки в карманы брюк, смотрел в окно, раскачиваясь с носка на пятку. Услышав голос Льва, повернулся, и Гуров, увидев его багровое лицо, горящие гневом глаза и плотно сжатые губы, понял, что разнос будет поистине генеральским. Решив его предварить, он быстро проговорил:

– Я готов написать рапорт об отставке.

– Гуров! Меня умиляет твоя наивность, – вкрадчивым голосом начал Щербаков. – Ты что же, решил, что после всего, что натворил, сможешь чинно-благородно уйти в отставку? – И вдруг сорвался на крик: – Хрена тебе!

Следующие двадцать минут Лев стоял по стойке «смирно» под обрушившимся на него водопадом таких «изысканных» выражений, что хоть записывай, а потом словарь мата выпускай, усиленно смотрел в пол и мысленно уговаривал себя: «Это нужно перетерпеть, просто перетерпеть». Но с терпением у Гурова всегда были проблемы, поэтому он, дойдя до точки кипения, дождался момента, когда Щербаков переводил дыхание, чтобы взяться за него с новой силой, и твердо сказал:

– Товарищ генерал-полковник! Я все-таки офицер…

Продолжить ему не дали, потому что начальник Главка сделал вид, что не расслышал, и самым дружелюбным тоном поинтересовался:

– Кто-кто? Офицер? Где офицер? – Он огляделся вокруг, заглянул под стол и с самым сокрушенным видом развел руками: – Нет офицера! – И, ткнув в сторону Гурова пальцем, тут же загромыхал, найдя новую тему: – Это не офицер! Это чмо с битой мордой! Это истеричная баба перед месячными! Ты мне что говорил? Я не хочу быть генералом, чтобы не отвечать за чужие ошибки. Тогда не совершай собственные, чтобы нам с Орловым за них не отвечать!

– Ну и мордовали бы меня. Орлова-то за что? – огрызнулся Лев.

– И давно ты у нас Господь Бог, что над тобой никакого начальства нет? – язвительно поинтересовался Щербаков. – Он твой непосредственный начальник, он за тебя отвечает, я – за него, за меня – министр, но и над ним начальство есть. И министру тоже неслабо досталось! Так что до тебя уже, можно сказать, мелкая рябь дошла, а шторм далеко прогремел, – уже спокойнее сказал он и вздохнул.

– Товарищ генерал-полковник, я могу идти собирать вещи?

– Не придется, – устало ответил тот. – Ты Поповой в ноги поклонись и впредь молись на нее как на икону. Она с нашим министром в голос спорила, билась за тебя как за родного. Один бы я тебя не отстоял. И летел бы ты сейчас, обгоняя собственный визг, к ч‑ч‑чертовой матери, да не в отставку, а по статье, со всеми вытекающими!

– Какая Попова? – мгновенно онемевшими губами еле выговорил Лев.

У него в душе теплилась крошечная, крохотулечная, призрачная надежда, что вдруг это все-таки… Но это надежда с треском и грохотом рухнула, когда он услышал:

– Как какая? Дочка Попова, которого Болотиной хватило ума не назвать. Семейную династию продолжила, тоже в ФСБ служит и уже в звании отца догнала. Цены девчонке нет. Если так и дальше пойдет, то, глядишь, и перегонит родителя.

Поняв, что он натворил, Гуров обмер и проклял себя самым страшным проклятьем, но исправить ничего было уже нельзя.

– А теперь по делу, – продолжил Щербаков. – Скоро приедет человек, которому ты отдашь все документы Болотина. И, не дай бог, если там хоть одна бумажка пропала! Все дела, связанные с Ольшевским, закрыть! С розыска всех снять! По Парамонову, который в Болотина стрелял, закончит Крячко. А ты вали куда-нибудь до конца недели, чтобы я твою битую рожу здесь не видел! А самое главное, упаси тебя бог еще хоть раз сунуться к Ольшевскому или Болотиной. Тебя просто убьют, и лично я своими руками закрою это дело как твое самоубийство. Потому что по факту оно таковым и будет – тебя предупредили, а ты попер на минное поле и подорвался. Забудь эти имена и никогда не вспоминай. А теперь вон отсюда!

Гуров вышел в приемную, где его встретил обеспокоенный Крячко – крик Щербакова доносился даже туда. Спеша за быстро шагавшим Львом, Стас расспрашивал его, что случилось, а Гуров только отмахивался – потом, мол. Петр уже чувствовал себя получше, во всяком случае, он сидел в кабинете за столом и даже работал, когда пришли Лев и Стас.

– Так, сейчас я дожидаюсь человека, которому отдаю документы Болотина, а потом мне велено свалить с работы до следующего понедельника. Дело Парамонова…

– Я знаю, мне Щербаков все сказал, – перебил его Орлов. – Ты лучше расскажи, что же такое ты натворил, если министерство как улей гудит, и, как говорят, не только оно.

– Это долгая история. Приезжайте после работы ко мне, и я все расскажу.

– До вечера далеко, я раньше от любопытства умру. Ты скажи, кто тебе навесил-то? – спросил Крячко.

– Степан. Но за дело – я Лику «бабой» назвал, – признался Лев.

– Ну, тогда ты легко отделался! – воскликнул Стас. – Он же за нее убьет и не задумается. И вот что я думаю, а не надо нам ждать до вечера. Работа – не молоко, до завтра не скиснет. Лева отдаст документы, и мы поедем к нему. У Петра давление поднималось, ему отлежаться надо, а я убуду по оперативной необходимости. В городе Леве делать нечего, вот я его к себе в деревню и отвезу, пусть там свой синяк лечит. А в выходные мы туда нагрянем и потом все вместе в город вернемся.

– Принимается, – за всех решил Орлов. – Только пиши-ка ты, Лева, заявление на отпуск за свой счет еще на неделю – уж больно вид у тебя усталый.

Не прошло и часа, как и документы были переданы, и друзья сидели у Гурова, который честно и откровенно рассказывал им, какой он дурак.

– Правильно Лика сказала: эгоист я. Всю жизнь прожил так, как мне удобно, а об остальных не думал. Дом не выстроил, дерево не посадил, сына не вырастил. И еще ни одну женщину не сделал счастливой. Бедная Маша! Сколько же она терпела, пока ей не надоело!

– Лева, ты уж определись наконец, хорошая она или плохая, а то мы устали из одной крайности в другую бросаться, – жалобно попросил Крячко.

– Она святая, раз столько лет со мной прожила. А вы о ней лучше вообще больше ничего не говорите, так и мне, и вам спокойнее будет.

Собираясь в деревню, Гуров взял с собой ноутбук и, подумав, диск с последним фильмом Марии – хоть посмотрит на нее.

И он посмотрел! Сюжет фильма был несложен: молоденькая деревенская девчонка влюбилась в городского парня и сбежала с ним из дома, а он оказался уголовником. И она из любви к нему стала участвовать в его делах. Первая отсидка, вторая. И вот уже это не молоденькая девчонка, а зрелая женщина, уголовница, к слову которой и мужчины прислушиваются. Третья отсидка, после которой она стала уже авторитетной воровкой. А вот после четвертой из ворот колонии вышла старуха. Больная, битая-перебитая, у которой ни детей, ни плетей, ни кола, ни двора. И никто ее не встретил. И тогда она чуть ли не через всю страну отправилась в родную деревню. И добралась. Родной дом встретил ее закрытыми ставнями и заколоченной досками крест-накрест дверью. Забор, калитку и сарай соседи давно уже разобрали для собственных нужд, двор зарос бурьяном, крыша прохудилась, а крыльцо сгнило. Доски от двери отодрать она не смогла, но зато открыла ставни, потом окно и, собрав последние силы, то и дело срываясь и падая, все-таки влезла в дом. Прошла в комнату, где по деревенской традиции на стене висели фотографии всех родственников, и долго смотрела на лица родителей и свое, молодой глупой девчонки с косой через плечо. Села на диван и улыбнулась фотографиям, сказав: «Я вернулась!» А потом ее губы задрожали, из глаз по изборожденным морщинами щекам полились слезы, и она разрыдалась, оплакивая свою погубленную из-за собственной глупости жизнь. Вдруг она начала задыхаться, схватилась за грудь, словно это могло помочь ей глотнуть еще хоть раз немного воздуха, а потом ее рука упала, тело обмякло – и ее не стало. Но ее уже ничего не видящие глаза так и продолжали смотреть на родные лица родителей. Так старая больная собака из последних сил стремится доползти до родного порога, чтобы умереть именно там. Дома. Рядом с хозяином. И вдруг раздался голос Марии: «Мы рассказали вам историю одной из тех женщин, что совершили в молодости страшную ошибку, а потом не смогли или не захотели ее исправить. Дорогие девушки, будьте умнее их!»

Гуров сразу понял, что это история жизни Тамары Шах-и‑Мат, только с трагическим концом. Фильм изобиловал «феней», сценами драк, в том числе и поножовщины, но это все отходило на второй план, потому что на первом была гениальная игра Марии. Фильм не то что брал за душу, он выворачивал ее наизнанку! И Лев понял, почему Тамара сказала, что мужики глотали слезы, а женщины плакали навзрыд. Как же Мария сыграла! Да нет! Не сыграла, она прожила на экране эту жизнь. Даже Лев, который знал сотни подобных историй, все время чувствовал в горле ком, а когда фильм закончился, вышел во двор покурить – впечатление было наисильнейшее, его нужно было переварить все и успокоиться.

«Господи! – думал он, глядя в небо. – Я столько лет прожил с гениальной актрисой, которая гладила мне рубашки, готовила еду, убиралась в квартире, терпела мою окаянную работу и моих ненавидевших ее друзей, потому что любила меня, а я это не ценил. И то, что я ее люблю, понял только тогда, когда она от меня ушла. Господи! Что ж ты меня раньше не вразумил? И как мне теперь ее вернуть?»

А Мария в это время счастливо жила с девочками на хуторе. То, что никакой опасности для детей больше нет, Ольга ей сказала, но попросила побыть с ними еще, пока все не утрясется, вот она и жила, радуясь тому, что может заботиться о девочках и играть с ними сколько хочет. А когда пришло время возвращаться, она ненадолго заехала к себе домой за вещами и переехала в дом Болотина, чтобы помогать Ольге – прислуги-то больше не было, не охране же с девочками возиться и обеды готовить? И каково же было ее изумление, когда она встретила там Ольшевского, которого Ольга представила ей как своего старшего брата.

– Но ведь его звали Юрий! – воскликнула Мария.

– Тема! Ты все перепутала! Его звали Юлий! – ответила та.

– Так вот почему вы сразу бросились на помощь Ольге, – понятливо покивала она.

– Поверьте, если бы я знал, насколько серьезные неприятности у Болотина, то подключился бы гораздо раньше, потому что никогда не терял из виду свою семью и помогал ей как мог. – Ольшевский посмотрел на сестру, и они оба рассмеялись.