Испанская хроника Григория Грандэ

Да, на этот раз Григорий был разговорчив. Обычно когда его просили рассказать о каком-нибудь его деле, он отвечал: "Не знаю... Что-то вы путаете, это был не я" — или отделывался коротким "забыл". И говорил это с таким видом и так убедительно в своей непосредственной, неповторимой манере, что спрашивавший замолкал, и хотя не верил, но не пытался настаивать.

Его натренированной воле я всегда завидовал.

Вспоминается мне еще одна страничка жизни Григория Сыроежкина. О ней я узнал не от него.

Кадровый английский разведчик Сидней Рейли, опасный, непримиримый враг, упорный и настойчивый организатор диверсий и террористических актов, не раз нелегально появлялся в нашей стране и, сделав свое черное дело, благополучно уходил за кордон.

Но пришла и его очередь, Подобно Савинкову, попался он на тонко разработанную ОГПУ легенду и вновь в 1927 году нелегально отправился в Советский Союз.

Через реку на границе с Финляндией его на спине перенес чекист-пограничник товарищ Петров —Тойво Вяхя, по национальности финн, игравший в этом деле роль советского пограничника, якобы работавшего на финскую и английскую разведку. Тойво Вяхя долго вез Рейли по лесам в объезд пограничных железнодорожных станций. Так он довез его до станции Парголово, вблизи Ленинграда, и сдал в вагоне двум чекистам, поджидавшим их. Одним из этих чекистов и был Григорий Сыроежкин, доставивший английского шпиона в Ленинград.

Как-то я спросил Григория об этой встрече с Рейли, на его лице появилась презрительная гримаса, и он с отвращением отозвался о нем как о человеке, у которого за душой не было ничего святого. Он говорил, что этот "знаменитый" английский разведчик был презренным трусом; попав в руки чекистов, Рейли сразу же предал своих хозяев, предложив ОГПУ свои услуги, и рассказал все, что было  ему известно о деятельности английской разведки против нашей страны.

В первые годы революции, когда  Ф. Э. Дзержинский возглавлял ВЧК, он писал: "Я нахожусь в самом огне борьбы. Жизнь солдата, у которого нет отдыха, ибо нужно спасать наше дело. Некогда подумать о своих и о себе. Работа и борьба адская...

И когда я думаю об операции "Синдикат" и об учстии в ней Григоря Сыроежкина, мне всегда вспоминаются эти слова.

Итог героической работы Федороваи Сыроежкина, работы, в которой ставкой была их жизнь, изложен в коротком документе—приговоре Военной коллегий Верховного Суда СССР от 29 августа 1924 года. В приговоре говорится:

"В своих показаниях на заключительном слове Савинков открыто признал свою политическую деятельность, направленную против Советской власти, ошибкой и заблуждением, решительно отрекся от своей борьбы с Советской властью, разоблачил деятельность иностранных интервентов и признал, что во всех пунктах, которые заставляли его подняться на борьбу против Советской власти, Октябрьская революция оказалась целиком и полностью права".

Свое последнее слово на суде Савинков закончил, безоговорочно признав Советскую власть и заверив в своей готовности подчиниться ей. Его преступления были тяжки. И все же Советское правительство сочло возможным сохранить этому человеку жизнь.

Но, человек неуемных страстей и неуправляемых подчас порывов, Савинков в один из дней покончил жизнь самоубийством: выбросился из окна с шестого этажа комнаты, отведенной ему под жилье. Его подруга Деренталь жива и теперь: она живет в одном из южных городов нашей страны.

ВСТРЕЧА С "ПЯТОЙ КОЛОННОЙ"

Пожалуй, не нужно объяснять, почему в Испании я все же больше всего тяготел к летчикам и часто бывал на аэродромах. Вскоре у меня появился там друг, Евгений Саввич Птухин, почти мой однолеток. Он значился старшим авиационным советником, но фактически командовал частями советских летчиков-добровольцев. Ведь в республиканской авиации 60 процентов летного состава были советские добровольцы.

Евгений Птухин часто участвовал в боевых полетах, и на его счету был уже не один воздушный бой. Любовь к авиации сблизила нас, и мы стали друзьями.

Во времена своих приездов в Мадрид Григорий Сыроежкин встречался с Евгением Птухиным, и не один вечер мы провели втроем. Два отважных человека начавших свою молодость в боевые годы гражданской войны, подружились. Им было что вспоминать И они тянулись друг к другу.

В счастливые часы в "Гэйлорде" мы втроем допоздна засиживались у открытого окна в темной комнате слушая ночные звуки Мадрида и ведя задушевные беседы. Но прежде чем рассказать об одном вечере едва не кончившемся для нас трагически, мне хочется отдать должное моему другу как военачальнику.

Евгений Птухин, несомненно, был выдающимся авиационным командиром, одним из тех людей, которые твочески осмысливали роль боевой авиации в будущей войне.

Старая тактика, созданная на академических кафедрах, не всегда оправдывала себя на практике. Необходимо было создавать новые приемы боевого применения авиации. Но печатное слово уставов, не поспевающее за быстрым развитием авиационной техники, связывало творческую мысль многих командиров. Требовались большая смелость,уверенность в себе и определенный риск чтобы в условиях войны, вдали от Родины, решиться на боевые эксперименты. Птухин был одним из немногих, кто шел на такой риск, не задумываясь над тем, что неудачи могут грозить ему неприятностями.

Можно было бы многое рассказать о том, как блестяще проявились способности Евгения Птухина в Испании, как умел он внушить летчикам веру в свои силы. В беседах с молодым талантливым летчиком Николаем Остряковым он психологически подготовил его к смелой атаке германского линкора "Дойчланд", из которой Остряков вышел победителем. Птухин одобрил и беспримерную, отчаянно смелую атаку эскадрильи истребителей Александра Гусева, увенчавшуюся победой над кораблями мятежников. Им была разработана и осуществлена атака секретного аэродрома противника в Гарапинильясе.

Однажды, когда мы с Птухиным вдвоем сидели после ужина в темной комнате у раскрытого окна, приехал Сыроежкин.

— Поедемте куда-нибудь в кафе или бар, только подальше, где не падают снаряды, —предложил он.

На авениде Тореадоров, в восточной части Мадрида, наиболее удаленной от линий фронта, напротив огромного темного здания Пласа де Торос мы остановились у одного еще открытого бара и отпустили шофера.

В зале с низким потолком тускло горело несколько синих маскировочных ламп, едва освещавших людей, сидевших за столиками. Только одна белая лампочка, упрятанная в глубокий абажур, бросала узкий, яркий луч на стойку бармена. Дым сигарет облачком плавал под потолком, сгущая мрак. Хриплые голоса подвыпивших мужчин и женщин сливались в общий гул, наполняя зал, пропахший табаком, вином и дешевыми духами.

Мы заняли места за стойкой и заказали бутылку марфиля прекрасного белого каталонского вина. Григорий бросил быстрый взгляд вокруг. Вблизи от нас, в конце стойки, за кассой сидела женщина, как мы узнали позже, хозяйка бара. Ей, несомненно, было уже лет за сорок. Тщательно причесанная, с большим гребнем в волосах, с мантильей, накинутой на плечи. На ее руках поблескивало много колец, и браслет позванивал каждый раз, когда она поднимала руку к кассе. В ее лице было что-то такое, что заставляло нас временами поглядывать на нее. Скорей всего мы ловили на себе ее взгляды.

Мы не хотели привлекать к себе внимании посетителей бара. В Мадриде скрывалось много тайных агентов "пятой колонны" Франко, готовых при удобном случае всадить на неосвещенной улице нож в спину или пустить пулю в затылок иностранному добровольцу.

Мы сидели молча, потягивая вино и поглядывая по сторонам. Двое парней, аккомпанируя на гитарах, пели не совсем пристойные песни. Расположившиеся за ближайшим столиком анархисты с черно-красными платками на шеях одобрительна кричали: "Оле!"

На улице у входа заскрежетал тормозами автомобиль комендантского патруля. Вооруженные люди вошли в бар. Тонкие лучи их электрических фонарей заметались по залу, выхватывая из синего сумрака лица притихших людей.

—Внимание! Всем оставаться на своих местах. Предъявить документы! —произнес резкий голос. К освещенной стойке подошел офицер, начальник патруля, с крупнокалиберным пистолетом в руке. Он оглядел сидевших у стойки людей и, вплотную приблизившись к Евгению, произнес;

—Документы!

Птухин молча протянул свою штабную книжку.

—О мой генерал! Прошу прощения! —громко воскликнул офицер, почтительно возвращая документ. —Это ваши товарищи? —указал он на нас и, не ожидая ответа, вдруг сказал: —Разрешите  выпить с вами за русских летчиков!

Засунув свой "стайер" за пояс, офицер жестом потребовал у бармена бокал. Мы чокнулись с ним, и к нам потянулись со своими стаканами собравшиеся вокруг люди.

—Вызывай машину, —буркнул Григорий.

Но телефон в баре был давно снят.

—Тогда пошли пешком, а то придется пить со всеми,—сказал Евгений и направился к выходу.

Мы вышли на темную авениду и, дойдя до угла свернули на улицу Алькала.

До "Гэйлорда" было далеко, кварталов десять. Позади нас, на противоположной стороне пустынной улицы, послышались поспешные шаги. Людей в темноте не было видно.

Арриба, Эспанья![12]—задыхаясь, выкрикнул кто-то фашистский лозунг на другой стороне улицы. Вслед за тем загремели выстрелы. Пули ударялись о стену дома рядом с нами. Зазвенело разбитое стекло. Евгений выхватил пистолет и, став за деревом у края тротуара, несколько раз выстрелил. Григорий действовал по-партизански: в фашистов полетела граната, а за ней крепкое русское слово. Грохот разрыва отозвался эхом в переулках, и вспышка осветила двух убегавших людей.

—Н-нда, инкогнито сохранить не удалось, — проговорил Сыроежкин, засовывая пистолет в кобуру. —Что будем делать?

—Подождем. Сейчас на шум примчится патруль и довезет нас до дому, —сказал я.

Григорий перешел на противоположную сторону посмотреть на место, где разорвалась его граната. Вернувшись к нам, пробурчал:

—Счастливо отделались! —И, обращаясь к Евгегению Птухину, добавил: —Зря стрелял, только обозначил свое место..

Агенты "пятой колонны" Франко, скрывавшиеся в Мадриде, при каждом удобном случае писали нам угрожающие письма, стреляли в советских добровольцев из за угла.

В ожидании патруля мы оставались на месте, приняв необходимые меры предосторожности: где-то могла скрываться и вторая группа фашистов Вскоре послышался шум идущего на большой скорости автомобиля, и я, выйдя на мостовую, подал сигнал карманным фонариком.

Большой открытый "испано-сюиз" со скрежетом затормозил, и четверо вооруженных людей вышли из него.

Узнав, что все обошлось благополучно и среди нас нет раненых, они предложили нам занять места в их машине. Еще через несколько минут мы были в "Гэйлорде".

Рано утром нас разбудил офицер из СИМа[13]. Он попросил подробно рассказать о ночном нападении на нас и, узнав, что оно произошло но пути из бара на авениде Тореадоров, сказал, что СИМ давно наблюдает за посетителями этого заведения, муж владелицы которого бежал к мятежникам.

—Вот оно что, —задумчиво проговорил Григорий, когда офицер из СИМа покинул нас. —Наверное, эта дама из бара навела фалангистов на нас.

Так закончилось наше посещение одного из мадридских баров, еще продолжавших существовать в осажденном городе. В таких местах бывал не раз Хемингуэй, он описал их в своих мадридских рассказах.

Кстати, о Хемингуэе. Имя и произведения этого талантливого американского писателя пользуются большой популярностью и любовью в нашей стране. Во время национально-революционной войны испанского народа 1936—1939 годов Хемингуэй несколько раз приезжал в Испанию и даже оказывал республиканцам материальную помощь.

Я не раз видел его в Испании. Но наши встречи были случайными и мимолетными. Тридцать пять лет тому назад Хемингуэем еще не были написаны многие произведения, получившие затем широкую известность и вес, общее признание, в том числе его знаменитый роман "По ком звонит колокол". Тогда его имя не звучало так, как звучит теперь. Для нас, большинства молодых людей, советских добровольцев в Испании, он был одним из иностранных журналистов. Поскольку же среди предъявителей капиталистической прессы было много тайных агентов иностранных разведок, мы избегали длительных бесед с ним. Так было и с Хемингуэем.

РАЗГОВОР В ОТЕЛЕ

И снова я восстанавливаю прошлое Григория Грандэ, его деятельность в 1927 году. Записи в его личном деле, касающиеся этого времени, дают богатую пищу для размышлений.

"Провел следствие по ликвидации террористической и шпионской организации офицеров Аксютиса и Шилова, подготовлявших террористические акты над руководителями партии. Ликвидировал террористическую, шпионскую фашистскую организацию, созданную германской разведкой... Энергичный работник. Провел большую работу по ликвидации террористических организаций и групп в Ленинграде. Награжден: орденом Красного Знамени, золотыми часами и двумя маузерами. За особые заслуги и боевые подвиги вне очереди присвоено звание майора государственной безопасности". По тем временам это было высокое звание, впоследствии приравненное к воинскому званию генерал-майора. Эти лаконичные строчки красноречиво говорят о героической работе Григория Сыроежкина в Ленинграде до отъезда и Испанию.

Этот документ нуждается в некоторых комментариях. Под "ликвидацией террористических организаций" имеется в виду крупное дело по ликвидации РОВСа. Российский общевоинский союз (РОВС) —белоэмигрантская организация, существовавшая за границей, —1924 году создал несколько нелегальных групп на территории Советского Союза. Особенно активно они действовали в Москве и Ленинграде.

Дело по ликвидации РОВСа известно под названием операции "Трест". Читатель хорошо знает его по телефильму и по роману Л. Никулина "Мертвая зыбь".

Мы не будем восстанавливать отдельные страницы его, тем более что, кроме короткого упоминания, Григорий Сыроежкин  не рассказывал о нем. А вот обстоятельства, при которых однажды в отеле он обмолвился об этом деле, мне хорошо помнятся, я о них я расскажу.

Мадрид 1937 года кишел шпионами. Здесь подвизались многочисленные агенты капиталистических разведок, не говор я уже о франкистском подполье. Фронт проходил в самом городе, по его окраинам.

—Похоже на Ленинград, когда армия Юденича рвалась к городу и контрреволюционное подполье сидело у нас на шее, —сказал Сыроежкин.

Борьбу с вражескими шпионами в Мадриде вел СИМ Мадридского фронта (военная контрразведка испанской армии). Аппарат этого органа имел небольшой опыт и, нечего греха таить, был не всегда надежен. Летом 1937 года на должность начальника СИМа Мадридского фронта был назначен Густав Дуран, до этого командовавший 69-й испанской дивизией. Это был молодой человек не более тридцати лет, известный в Испании композитор, человек, охваченный романтикой и высоким пафосом революционной борьбы. Его политические взгляды не отличались ни глубокой убежденностью, ни большой ясностью, но он, несомненно, был антифашистом. Дружелюбно относился к коммунистам, видя в них убежденных и самоотверженных борцов с фашизмом, с симпатией и без предубеждения также относился и к нам, советским добровольцам, приехавшим сражаться в рядах республиканской армии, Дуран не принадлежал к тем людям, из которых революционная война делала талантливых военачальников.

Пост начальника СИМа требовал от Дурана если не военных знаний и опыта, то большой изворотливости в тогдашней сложной обстановке. Основная трудность заключалась в том, что республиканское правительство в то время больше всего опасалось, что так называемые западные буржуазные демократии заподозрят его в намерении установить в Испании Советскую власть. По этой причине борьба с иностранным шпионажем и отечественной контрреволюцией велась с оглядкой на Запад, нерешительно, без применения крутых мер, диктуемых условиями ожесточенной войны. По по сравнению с другими как раз Густав Дуран был сторонником решительных мер.

Положение его было не из легких: с одной стороны, он хотел по настящему бороться с контрреволюционерами и шпионами, с другой —на него давил генерал Миаха, командующий Мадридским фронтом, его непосредственный начальник, противник крутых мер.

Теперь я уже не помню, при каких обстоятельствах Дуран познакомился с Григорием Сыроежкиным, но, несомненно, Гриша произвел на пего с первого же раза сильное впечатление, и его мнение стало авторитетно для Дурана.

Однажды он явился к нам в отель поздно ночью и рассказал, что его люди установили местонахождение резидента франкистской разведки в Мадриде. Для нас не было неожиданностью узнать, что франкистский резидент обосновался в здании одного из иностранных посольств и широко использовал дипломатическую неприкосновенность этого дома для своей работы. Было известно, что в домах дипломатических миссий в Мадриде скрываются многие контрреволюционеры. Но ни СИМ, ни республиканская полиция не решались производить аресты в этих домах, так как правительство категорически запрещало нарушать их дипломатическую неприкосновенность.

—Что же предпринять? Как быть? —закончил Дуран свой рассказ о результатах разведки.

Как всегда, Григорий не спешил с ответом. Он обдумывал услышанное и красноречивым взглядом дал мне понять, что спешить с советом не следует.

—Скажите, посол этой страны находится в Мадриде в своем доме? —спросил оп Дурана.

—Его в Мадриде нет уже давно. Как и все остальные послы, аккредитованный при республиканском правительстве, он переехал в Барселону, где теперь обосновалось наше правительство. В здании же осталось несколько человек прислуги для охраны имущества...

—В таком случае, по моему мнению, ваша задача облегчается. Правда, если вы войдете в дом посольства и не найдете там резидента, не миновать дипломатического скандала... Вам влетит не только от генерала Миано и от самого премьер-министра...

—Что же делать?

Прежде всего тщательно проверить и твердо убедиться, что резидент действительно находится в доме, и только тогда действовать наверняка. Вам надо обеспечить такую обстановку, при которой ваши люди войдут в дом посольства как бы случайно, понимаете, не преднамеренно, а случайно. Ну как вам еще объяснить:

—Я понимаю, понимаю, —поспешил ответить Дуран.

—Я имею в виду такую обстановку, —продолжал Григорий, —когда разбираться нет времени... В осажденном городе, каким в настоящее время является Мадрид, такая обстановка может сложиться в любой момент. Но, повторяю, вы должны быть абсолютно уверены в том, что найдете там резидента.

Дуран некоторое время с любопытством смотрел на Сыроежкина, тер лоб, на его лице то появлялась улыбка, то оно становилось серьезным. Наконец с веселым видом он проговорил:

—Обстановку обеспечим, обязательно обеспечим. Я вас понял, амиго![14]

—Ну и прекрасно. Если вы тонко и успешно проведете эго мероприятие, то уж не испанскому правительству, а послу придется извиняться, и это послужит хорошим уроком для других.

Через несколько дней мы узнали, что Дуран с успехом осуществил придуманную им комбинацию, правда, несколько смахивающую на сцену из детективного фильма. В тот день но улице, где находилось посольство, шла похоронная процессия. Хоронили командира одного из батальонов, оборонявших Мадрид. За гробом в строю шла рота солдат и группа жителей, среди которых было десятка два сотрудников СИМа. Когда процессия поравнялась с домом посольства, откуда-то с крыши раздался выстрел, пуля пролетела над процессией и разбила стекло в окне дома на противоположной стене. За звуками военного оркестра точно нельзя было определить, с крыши какого дома был произведен выстрел, но сотрудники СИМа были уверены, что стреляли с крыши дома посольства. Они ворвались в дом, произвели в нем обыск и обнаружили резидента с его рацией и неопровержимыми документами, доказывавшими его враждебную республике деятельность.

Дуран направил правительству подробный доклад о происшествии. Правительству же не оставалось ничего другого, как выразить послу этой страны протест. А послу пришлось привести свои извинения.

АНАРХИСТЫ ОТКРЫВАЮТ ФРОНТ

В июле 1937 года республиканская армия предприняла крупную наступательную операцию северо-западнее Мадрида. Началось длительное и кровопролитное сражение, вошедшее в историю под названием боев под Брунете. В первые дни наше наступление с целью отбросить войска Франко от столицы развивалось успешно. Но затем Сопротивление противника начало усиливаться с каждым днем, и наступление республиканских войск приостановилось. В этот момент Григорий и я прибыли в Брунете на командный пункт генерала Вальтера. Под этой фамилией в Испании сражался старый польский коммунист Кароль Сверчевский, в сражении под Брунете командовавший 35-й смешанной дивизией.

От гладких гранитных валунов, от выгоревшей травы и сухих кустов ладанника несло нестерпимым жаром. Такой же жар шел и с облачного бледно-голубого неба, словно это была раскаленная железная крыша. Густой, знойный воздух был неподвижен, тучи пыли висели в воздухе и, медленно оседая, покрывали потные тела людей сплошной коркой грязи.

Пули марокканских стрелков щелкали о камни и рикошетом разлетались во всех направлениях. Артиллерия мятежников беглым огнем обстреливала деревню. Немецкие "юнкерсы" и итальянские "фиаты" сыпали бомбы, добавляя жару в это испанское пекло.

Генерал Вальтер стоял в наспех вырытой траншее, на южной окраине деревни, захваченной нами несколько дней назад после ожесточенного боя. Оп был по пояс голый, и только генеральская фуражка отличала его сейчас от таких же полуголых и грязных солдат и офицеров, теснившийся с ним в этой каменной щели. У генерала на резко очерченном глубокими морщинами лице с немного нависавшим над тонкими губами носом, мясистым подбородком и суровыми серыми глазами, все время подергивалась бровь. Вытирая грязным платком наголо обритую голову, он посмотрел на меня и, еще раз выругав фашистов на замысловатой смеси польского и испанского языков, сказал:

—Хочу, чтобы ты поехал сейчас к Мера[15]. Надо добиться, чтобы они выполнили приказ штаба фронта о наступлении. Будь дипломатичным, черт побери! Иди на все, но сдвинь их с места! Не задерживайся у них... Очень важно еще сегодня ночью с группой пробраться на сторону противника, побродить по его тылам, выяснить, какие резервы подходят... Хорошо бы захватить офицера...

Собственно, для этого мы и прибыли на фронт. Григорий просматривал в бинокль местность, выбирая направление для ночного перехода линии фронта нашей небольшой группой, с которой мы решили провести этот ответственный поиск.

Выслушав просьбу Вальтера, я вопросительно посмотрел на Гришу. Он кивнул мне в знак согласил, добавив:

—Поезжай к этому идолу, я его знаю. Держи ухо востро, от них всего можно ожидать. На всякий случай я вызову из Мадрида твой отряд, наши люди нужны будут здесь. К тому же, если ты не задержишься, мы успеем еще ночью сходить на ту сторону. Держи меня в курсе дела. Ну, поезжай! —И он хлопнул меня по плечу.

Метрах в ста впереди траншеи, вполоборота к противнику, стоял наш танк со сбитой гусеницей. Два танкиста лежали под ним, ожидая буксира. Вокруг рвались снаряды, их осколки звонко стучали по броне. Стрелок оставался в башне танка и вел редкий огонь из пушки, экономя снаряды. Этот неравный поединок танка с батареей противника приковал внимание всех.

Генерал опять повернулся ко мне, чтобы что-то сказать, но в этот момент снаряд попал в танк. Желто-фиолетовое пламя вырвалось из люка башни.

—Еще один, —сквозь зубы проговорил Сверчевский и, взглянув на меня, в сердцах закричал: —Чего ты ждешь?!

Схватив в охапку одежду и оружие, я рывком выскочил из траншеи и пополз вдоль невысокой стенки ближайшего двора. Неотступно за мной полз разведчик Таба, мой всегдашний спутник, такой же почерневший и грязным, как и все, в своем неизменном бурнусе, одетом на голое тело. На засыпанных обломками улицах Брунете стояла тошнотворная вонь от разлагавшихся под жарким солнцем трупов, которые невозможно было убрать под жестоким огнем. Петляя среди развалин, припадая к горячей земле при каждом близком разрыве, мы приблизились к северной окраине деревни и, выбравшись на дорогу, ведущую в тыл, поползли по кювету к лощине. Там, среди густых кустов и низкорослых деревьев, укрывались ближние тылы дивизии.

Пока мой шофер, матрос Пинент, с трудом маневрировал, выводя наш "шевроле" из запутанного лабиринта камней, нам с трудом удалось напиться у маленького родника. Таба попытался немного смыть с себя грязь, но его с руганью и свистом прогнали ошалелые от жары солдаты. Он предпринял еще одну отчаянную попытку пробиться к роднику, ринувшись в мешанину тел, энергично работая локтями и руками, но тут же вылетел вон, получив мощный пинок.

—Черт с ними, пусть пьют, —сконфуженно пробормотал он.

В другое время я от души посмеялся бы над этим очередным приключением славного парня Табы, но сейчас было не до этого. Наше положение в Брунете с каждым часом становилось все тяжелее, и исход успешно начатого наступления, с которым у республиканской стороны было связано столько надежд, был под угрозой.

Наконец Пинент вывел машину и подъехал к нам. На полу "шевроле" сидели двое раненых с забинтованными головами.