Седьмой сценарий. Часть 3. Перед выбором

Восьмой проект — демиургический, или титанический. Его мы тоже разбирали, говоря о гуманистической алхимии, о добывании добра из зла, света из тьмы, И дали оценку его возможностям.

Девятый проект — гедонистический. Вопрос о жизни и смерти, о смысле и цели просто снимается с повестки дня и заменяется наркотиками потребительства. Перспектив у этого проекта в XXI веке нет. Да если бы они и были, стремительное вырождение цивилизации было бы обеспечено. Об этом говорит вся мировая история.

Десятый проект — дуально-мистический. Проект теологии борьбы. Ему мы посвятили наибольшее место в нашем докладе. Его мы действительно считаем весьма перспективным для XXI века. Пока открытым мы оставляем вопрос о сопряжении такого проекта с классическими религиями Евразии — православием, исламом, буддизмом и другими религиями.

НО ОТКРЫТЫМ МЫ ОСТАВЛЯЕМ ЭТОТ ВОПРОС ЛИШЬ ДЛЯ ТОГО, ЧТОБЫ ВЕРНУТЬСЯ К НЕМУ В СЛЕДУЮЩЕМ ДОКЛАДЕ.

Доклад, прочитанный на заседании клуба «Постперестройка» 23 января 1992 г.

3.5. Россия: государственность как метафизическая проблема

Вступление

Теперь уже для всех очевидно, чем чреват для общества кризис государственности. Масштабы катастрофы сегодня тоже уже не вызывают сомнений. Однако по-прежнему проблема государственности всерьез не рассматривается. Нам понятно, что для либералов эта проблема оставлена за ненадобностью в связи с «идеей фикс» «нового мирового порядка». Но для сегодняшних российских демократов, стоящих у власти и находящихся в преддверии катастрофы, отнюдь не лишним было бы обнародовать свою концепцию России. Но этой концепции нет. Вместо нее — идея построения нового общественного строя со старым названием «капитализм». В своем упорном нежелании решать проблемы государственного строительства наши российские демократы идентичны своим коммунистическим оппонентам образца 1918–1922 годов. Все время на первом месте вопрос о том, «что строим»? Какое общество? А вопрос «где строим» — отбрасывается, откладывается, игнорируется. На самом же деле — вопрос о пространстве — это главный вопрос. Казалось бы идеологические радения можно было бы и отложить до лучших времен. Казалось бы, сейчас они столь же своевременны, как выяснение вопросов о качестве обоев в прихожей в момент, когда все здание объято огнем. Вместе с тем такая озабоченность идеологией, даже на грани гибели, — знаменательна. И как мы покажем — имеет свой сокровенный смысл. Но об этом немного позже — а сейчас зададимся вопросом о пространстве. Ответ на него конечно же может быть дан лишь с позиций глубокого понимания сути государственности. Но на сегодняшний день такое понимание отсутствует. И демократы, и их оппоненты, видимо, одинаково полагают, что государство — это аппарат насилия, инструмент борьбы классов или же механизм согласования интересов.

Эта пронафталиненная чушь, преподававшаяся советским мэнээсам, вызывала смех даже у тех, кто был вынужден преподавать им подобную ахинею. И уж тем более у людей, профессионально занятых этой проблемой. Но парадокс, видимо, заключается в том, что приход мэнээсов к власти вызвал ренессанс марксистской идеологии, причем в наихудшем ее исполнении. Такой вульгарный материализм сегодня нигде в мире не исповедуется никем из представителей властной и концептуальной элиты. Единственное место, где эти воззрения выдаются чуть ли не за истину в последней инстанции, — это наша Демократическая Россия. Здесь — последний оплот материализма, здесь нас призывают «не изобретать велосипед», с чем мы, естественно, соглашаемся. Оговорив лишь право уточнить этот красивый призыв и понять, что являет собой этот «велосипед», который не следует изобретать заново. И когда оказывается, что речь идет лишь о вывернутом наизнанку учебнике обществоведения для советского втуза, — нам становится смешно и грустно одновременно. Смешно — потому что нам предлагают закрепить в сознании общества всю самую примитивную часть марксистской аксиоматики, слегка изменив знаки и немного переставив акценты. Таким образом, именно наши противники окончательно закрепляют идеологию, официально ими осуждаемую, в качестве своего пятиколесного велосипеда с тремя рулями и без седла. Грустно же становится оттого, что подобный гибрид предлагается в качестве официальной доктрины великого государства. Великого ли? Считают ли сегодняшние властители свое государство великим? Если «нет» — пусть честно скажут об этом и не пытаются называть себя преемниками Петра Великого и Столыпина. Если «да» — пусть объяснят, каким образом и на каких легитимных основаниях Россия вдавливается в пространство РСФСР? Каким образом в этих фиктивных границах может быть удержан процесс нового государственного строительства? А ведь теперь уже этот процесс неизбежен. Ибо государство не создается тремя, шестью или двенадцатью подписями. Оно строится теми методами, которые в конце прошлого века подробно описал создатель Великой Германской империи прусской нации. А может быть, патриотизм понимается нашими оппонентами как эскалация процесса распада? С выделениями из состава России всех автономий и большинства регионов и лишением лишь одной нации права на свое государство! Или же с созданием для этой нации резервации особого типа? В самом деле, ведь на подходе уже и бредовая идея республики Русь, выращенная в британской пробирке и выдаваемая за последнее слово русского национализма — КЕМ И РАДИ ЧЕГО? И на подходе, далее, такая «паспортизация российской территории», при которой «колбаса» республики Русь замещается решетом, где количество и суммарная площадь «дыр» резко превышают собственно российское геополитическое пространство. Совершенно очевидно, что ни в колбасе, ни в решете русский этнос жить не сможет и что «это» и создано не для жизни, а для вымирания, под видом шанса на выживание. Но если этнос жив, а он жив, утверждаем мы, он ответит «иррадентизмом» — то есть жесткой борьбой за свое воссоединение. Вот тогда-то многие кошмары ночей наших сегодняшних обличителей «коричнево-красной чумы» станут детским лепетом. Но обвинять в этом им придется себя, и только себя. И вряд ли их кто-то поблагодарит за подобный подарок. Вряд ли — поскольку в этих условиях никто не сможет ничего извлечь с Евразийского континента. Вряд ли — поскольку этот процесс сломает не только все планы всех игроков, но и круто повернет ход истории.

В двух словах это видится следующим образом. Первое — Россия разделена. Второе — началась мощная миграция на ее «остаточную территорию». Третье — оскорбленный, униженный, растоптанный, поставленный на грань вымирания этнос строит свою доктрину при высоких температурах и высоком давлении. Четвертое — в раскаленном виде этот этнос, сжатый до критического объема, начинает двигаться назад, расширяясь и строя свое пространство в новых парадигмах, действительно существенно отличающихся, на наш взгляд, отнюдь не в лучшую сторону от тех, в которых развивался российский процесс в течение последнего тысячелетия. И эти парадигмы будут гораздо более опасными для Запада, для мировой цивилизации, для мировых интеграционных процессов. Но кто же, спросите вы, превратит в реальность этот фантасмагорический план? Мы отвечаем — вы, наши бывшие соотечественники, одержимые в очередной раз марксистским ражем худшего типа, помноженным на самодовольство и вопиющую безграмотность. Союз фанатиков и глупцов — во много раз опаснее Тройственной комиссии и Бильдербергского клуба. Хотя бы потому, что дилетант и безумец — иррациональны, не могут управляться с позицией и «молятся» слишком истово, разбивая лбы своим спонсорам и — себе. Как ни странно, но нам дорога и эта преступная истовость, ибо она — тоже наша, тоже уходит корнями в нашу почву и нашу судьбу. Ибо — она трагична. Ибо — в этом цепляний за идею, пусть ложную, пусть абсурдную, в этом стремлении найти нового Бога, хотя бы в колбасе, в этом молитвенном раже — есть доля правды, хотя и искаженная до безобразия.

Есть страсть — хотя и порочная. Правда и страсть в том, что строить здесь можно, лишь ведя отсчет от идеи. И в абсурде наших демократов, призывающих к какому-то рынку на грани голода и нищеты, нам слышится тот религиозный обертон, который намного ценнее их идиотских слов.

Рационально — все говоримое ими есть уже окончательный и бесповоротный маразм. Но в этом маразме нет-нет да и промелькнет идеализм человека, который пыжится стать «материалистом-рыночником», а остается все тем же российским гнудиком. И, кто знает, может быть, именно за это и будет прощен на провиденциальном Суде.

Но к делу. События последнего времени говорят о том, что на нашей территории еще рано провозглашать «конец истории». По крайней мере, здесь исторический процесс далек от своего завершения. А значит, рано или поздно, хотелось бы, чтобы не слишком поздно, история выдвинет на передний план тех, кто способен выполнить ее сценарий. Ее — а не тех или иных компьютерных разработчиков. Наша задача лишь в одном — всемерно способствовать этому, борясь с главными врагами России — глупостью, ленью и — страхом, паническим страхом перед всем, что, увы, пока еще слишком далеко отстоит от очень узкого круга понимания, очерченного в общественном сознании средствами массовой информации. Но уже нарастает новый процесс. И рано или поздно мы разорвем этот порочный круг. В этом наша главная цель.

Часть I. Открытость и замкнутость

Те, кто начал перестройку, объясняли ее необходимость чрезмерной замкнутостью советского общества. Их тезис о том, что в замкнутой системе происходят необратимые процессы, чреватые нарастанием энтропии и в конечном счете «термодинамической смертью системы», вполне серьезен. Возможно, что это был самый серьезный аргумент в пользу перестройки, выдвигаемой действительно серьезными, а не фиктивными силами, вызвавшими к жизни этот процесс. По крайней мере, это на много порядков более серьезный аргумент в ее пользу, чем вся болтовня о демократизации, преодолении издержек некоего «тоталитаризма» и прочее. Думается, однако, что этот аргумент нуждается в ряде коррективов.

В самом деле. Замкнутость и открытость — относительны. Если мы говорим о пространстве, то в конечном счете даже планетарная открытость есть замкнутость. Ибо Земля замкнута ничуть не меньше, чем одна шестая ее часть. А значит, даже создав планетарное государство, мы все равно обречены на такое же нарастание энтропии и на «термодинамическую смерть» как итог подобного нарастания. Оговоримся, что под «термодинамической смертью системы» имеется в виду, естественно, не теплофизические, а социальные процессы и что в конечном итоге «термодинамическая смерть» есть метафора. Сделав эту очевидную оговорку, продолжим.

Так что же дает возможность избежать «термодинамической смерти» обществу как системе! Только одно — что оно не локализовано в пространстве, что оно, соответственно, не только в пространстве может быть открыто и что дело, образно говоря, «не в блуждающей почке, а в жизни и смерти». То пространство, в котором общество существует, содержит помимо географического пространства, пространства двух измерении, еще, как минимум, два основных измерения — время и… скажем так, сакральную компоненту. Переходя на язык символов, мы имеем Землю, Небо и Время. Это фундаментальные константы, в рамках которых и следует рассматривать открытость и закрытость общества.

Что же действительно произошло с нашим обществом? К 1985 году? А в общем-то гораздо ранее, к концу 60-х годов? Оно оказалось замкнуто во времени, то есть оторвано от своих исторических корней, замкнуто сакрально, то есть оторвано от своего же неба в результате уже упоминавшихся нами ранее «гуляш-коммунистических реформ Никиты Хрущева», и оно действительно оказалось замкнуто географически, геополитически, в том числе и в результате надуманного конфликта с Китаем, сыгравшего самую плачевную роль в истории СССР после второй мировой войны.

Совокупность этих трех коэффициентов.: коэффициента сакральной закрытости, коэффициента исторической закрытости и коэффициента геополитической закрытости — создала такой суммарный коэффициент закрытости, который превысил предельно возможный. Это требовало самых существенных коррективов. Но что же произошло?

Во-первых, был нанесен такой удар по историческому самосознанию народа, что цепь времен окончательно порвалась, и историческая закрытость, закрытость во времени, стала предельной.

Во-вторых, был нанесен такой удар по смыслам, целям и ценностям, при котором коэффициент сакральной закрытости резко возрос, и общество де-факто оказалось оторванным от своего Неба уже окончательно. И вот после этого и, по сути, одновременно с этим началась операция по геополитическому открыванию… Куда? В ту зону, которая содержала наиболее опасный, наиболее активно противоречащий содержанию нооценоза данной популяции нооценоз.

Оговоримся, что этот западный нооценоз сам по себе не плох и не хорош. Нооценоз вообще не может быть ни плохим, ни хорошим. Он по ту сторону от морализаторства… Мы лишь утверждаем, что он слишком контрастен тому нооценозу, который определяет идентичность народов Евразии. Мы лишь утверждаем, что открываться ему можно было, лишь укрепляя свою идентичность, лишь открывая общество своему Небу и своему Времени. Лишь после этого можно было открывать пространство на Запад. А то, что его нужно было открывать, мы с этим не спорим. Весь вопрос, как всегда, в единстве пространства, времени, смыслов и обстоятельств. Вот это-то единство и оказалось подорванным. Кроме того, открывая свое общество другому, резко отличающемуся от него, нужно обязательно следить за многоканальностью такого открытия, за тем, чтобы в наше общество оказался введенным весь многомерный массив, все богатство той культуры, которой мы открываемся. Этого же не произошло, и по существу — мы открылись отребьям Запада, а не его элите. Мы не получили ни новых технологий, то есть технологическое пространство Запада оказалось для нас закрытым по-прежнему, ни совокупности культурных стереотипов, делающих западное общество высокоэффективным, — культурное пространство Запада в его высоких измерениях тоже осталось для нас закрытым, мы не получили и не получим кредитов на том масштабе и в соответствии с теми целями, которые имелись и имеются в нашем обществе. А значит, финансовое пространство Запада тоже для нас закрыто. Мы не получили рынка Запада для нашей высокотехнологической продукции. А то, что она у нас есть, очевидно любому, кто знаком с советской индустрией не понаслышке. Рынок высоких технологий — тоже оказался закрыт. Что же мы получили? Теперь это уже достаточно очевидно.

Наша открытость обернулась полуоткрытостью, открытостью в одну сторону. Мы оказались открыты для них, но не они для нас. И их теоретики продолжают с предельной наглостью настаивать на расчленении России, объясняя это тем, что вовсе не коммунистическая зараза их беспокоит, а наличие единой срединной Евразии. Так не пора ли опомниться? И, не бросаясь из крайности в крайность, не закатывая псевдопатриотических истерик, сохраняя целый ряд фундаментальных достижений перестроечного периода, тем не менее круто изменить доктрину и пересмотреть эту позицию: «открытость — закрытость», введя все параметры и исходя из фундаментальных свойств своего общества, своей цивилизации, своей культурно-исторической целостности. Что мы получим в этом случае? Прежде всего иное понимание государственности в Евразии. Причем такое понимание, которое способно стать фундаментом для строительства срединной Евразии с минимальными издержками и в кратчайшие сроки. Разумеется, при этом придется отказаться от материалистических химер. Но какой же идиот способен цепляться за них в конце XX века, когда уже и физики отбрасывают материалистические химеры? И когда вся глобалистика бьется, по сути дела, над одной проблемой — проблемой планетарной религии? Сегодня, как это ни парадоксально звучит, быть реалистом — это значит быть мистиком и метафизиком. Только с этих позиций может быть проведено в Евразии действительно эффективное социокультурное моделирование. И только с этих позиций может быть дан прагматический, конкретный ответ на вопрос о судьбе Российского государства. Мы утверждаем это и докажем свое утверждение в этом докладе.

Часть II. Государство, общество, человек

Мы не можем ответить на вопрос о природе государства, мы не можем поставить на серьезный уровень вопрос о государственном строительстве в Евразии, не дав ответа на вопрос о природе государства и общества. Но этот вопрос, в свою очередь, упирается в вопрос антропогенеза. Эта проблема крайне сложна, и здесь в полном виде разворачивать ее не имеет смысла. Мы укажем лишь на то, что все химеры, связанные с якобы трудовой основой антропогенеза, давно уже преодолены. И что эти химеры лежат в основе не только марксизма, но и всех материалистических концепций, загоняющих в тупик проблему государственного строительства. На деле уже показано окончательно, что человек стал человеком или изначально был им лишь постольку, поскольку способен был отделить Небо от Земли, материю от духа, смерть от жизни. Человек именно тем и отличается от животного, что осознает свою смертность и восстает против нее. Это показывают конкретные антропологические и археологические исследования, продемонстрировавшие роль ритуалов, амулетов и захоронений в разделении между животным и человеком. Теперь уже мы можем окончательно утверждать, что вне зависимости от школы все антропологи ставят на первое место обряд погребения, ритуальность этого обряда, символы и амулеты, сопряженные с ним, как тот базовый, первичный признак, исходя из которого четвероногую обезьяну, способную к вертикальному стоянию, можно причислить или не причислить к принципиально новому, качественно отличающемуся от всего живого человеческому сообществу. Все остальное — сугубо вторично. Человек — агент Эроса против Танатоса, способный возжаждать бессмертия. Он является человеком лишь постольку, поскольку у него есть Небо над головой. Есть ли для него фундаментальная человеческая проблема жизни и смерти, нечто первоочередное и приоритетное, решает ли он ее? Если да, то он — человек. Если нет, если, как говорится, «ноу проблем», тогда речь может идти либо о животном, либо о роботе. И фундаментальные проблемы американской нации, фундаментальные проблемы всего этого «паке Америкэн», — еще впереди. И только любителю западных гастрономов кажется, что там решены все проблемы. Любому интеллектуалу ясно, что там они имеют ничуть не менее острый характер, чем в нашей несчастной стране. Просто там это другие проблемы. Но чем они чреваты для их общества — покажет ближайшее десятилетие. И об этом много написано людьми, которых нельзя упрекнуть в симпатиях к России, СССР, к коммунизму.

Итак, человек стал человеком (или — был изначально, здесь все зависит от точки зрения) лишь с момента когда он осознал Небо над головой. Этот момент идентичен моменту осознания им смерти и бессмертия отца, смерти и бессмертия отцов, предков, предшественников, сородичей. Единство рода есть единство мистическое. И в этом смысле наличие времени и сакрального измерения фактически совпадает. Захороняя предков и исполняя соответствующие ритуалы, человек одновременно осознал и свое мистическое единство с предками, и свое историческое единство с ними. Возник род, а следом за родом и человеческое пространство, как прообраз и первообраз завтрашней геополитической территории. Каким же было изначально это пространство?

Исследования показывают, что изначально и, как мы покажем, присно и во веки веков это пространство было пространством Света. После Неба, Земли, Хроноса фундаментальными константами человеческого бытия стали Свет и Тьма. Именно поэтому мы уделили им такое внимание в предыдущем докладе. Первым членением пространства было его деление на круг, освещенный костром, за которым сидело племя, и все остальное пространство — как Тьму. Итак, пространство Света, пространство Рода — и все остальное, то, что во Тьме. Что же там? Там, как мы знаем по многочисленным исследованиям, — духи, мертвецы, тот свет, иной мир, — тридевять земель, некое царство, некое государство.

Я — человек, отстраняюсь от этого пространства и вместе с тем устанавливаю с ним связь. Оно мое, но и не мое, а точнее — мое лишь постольку, поскольку я, освоив пространство Света и установив в нем свою идентичность, способен вызвать на бой Тьму. Сначала я отделяюсь от нее, затем я укрепляюсь в Свете и лишь затем начинаю диалог с тем миром, с космической темнотой, с хаосом. Деление на хаос и космос — фундаментально и определяет разное качество пространства. Антропологи показывают, что хаос — это лес, дикое пространство, пространство животных. А космос — это поле, это пространство окультуренное, причем оно и принадлежит мне, человеку, постольку, поскольку я его окультурил, превратил из хаоса в космос, повторил подвиг Бога. Культурный герой рода или народа, — это и есть сотворитель пространства и времени, как пространства и времени собственно человеческого, культурно-исторического бытия. Вот где коренятся основы государственности. Здесь, а не в общих экономических интересах и классовой борьбе. Ложась в основу государственности, все эти архетипы покрываются со временем культурной пленкой, уходят на дно, туда, где им и место в нормальной жизни. Но — они моментально выходят наружу в момент, когда государству и обществу угрожает опасность.

Вспомним знаменитое стихотворение:

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой, С фашистской силой темною, С проклятою ордой.

Здесь мы видим, как в момент великой опасности все архетипы выходят на поверхность. Вражеская сила, разумеется, темная — сила Тьмы. Страна должна встать (разумеется, с того света — как единство живых и мертвых) для того, чтобы победить. Бой — разумеется, смертный. И наконец, проклятая орда знаменует собой то, что происходящая война есть война онтологическая, война культурного героя со Змеем, Космоса с Хаосом, государства с ордой. Мы видим, как напрягается коллективное бессознательное в момент величайшей опасности. И мы понимаем, что дело все-таки именно в нем, что оно альфа и омега, а остальное преходяще и сугубо вторично. В том числе и героический труд народа, и его ратный подвиг. Все это невозможно, если нет культурной почвы, если нет решения фундаментальных проблем бытия в соответствии с архетипами своего народа, своей культуры.

Сегодня всем этим пренебрегают. И в конечном счете вслед за недоуменным вопросом: а неужели кто-то собирается на нас нападать? — вопросом, который мог бы показаться абсолютно наивным, если бы не был изощренно иезуитским в своей кажущейся наивности, естественно, через какое-то время возникнет и другой вопрос: что именно собираетесь вы защищать с помощью государства? И зачем вам оно? Не проще ли будет, если его не будет? К этому, кстати говоря, давно пора быть готовым. И не только политически, но прежде всего нравственно и философски. Исторически. Онтологически.

Что же именно, в самом деле, собираемся мы защищать? Идентичность? Но есть ли она? И если да — то в чем она? И стоит ли она того, чтобы бороться? Это основные вопросы, без них невозможно государственное строительство. И все зависит от того, как мы на них ответим.

Что же защищает Россия? Погруженная в нищету, отданная на растерзание, оплеванная всеми, кому не лень, что защищает она, кроме права получать подачки с чужого стола? Если ничего, кроме этого, она не отстаивает, тогда ее просто нет. Но мы-то верим, что она есть. И, отвечая себе на этот вопрос, пытаемся всмотреться в ее историю, в ее антропологию, в ее мистику, в ее идеологию, в ее культуру. И там есть ответы. Весьма и весьма серьезные.

Часть III. Духовное строительство в Срединной Евразии

Евразия устроена уникально сложно. И прежде всего в духовном, конфессиональном своем измерении. Мы наблюдаем не только удивительное многообразие этносов, населяющих ее территорию, культур, языков, обычаев, нравов. Но прежде всего мы наблюдаем удивительное богатство религий. И мы задаемся вопросом о том, где же здесь общее? Что подымает эту мозаичную ткань, этот духовный войлок над голой эклектикой? И что дает этому право говорить о своей идентичности, своей судьбе? Ответ на эти вопросы давался уже неоднократно. И тем не менее многое забыто, а многое чересчур упрощается. Так, при всем моем уважении к работам Дугина и при всем моем понимании их предельно позитивной роли в сегодняшней политической ситуации, я со многим не могу согласиться. Деление на атлантизм и континентализм все же представляется мне чересчур уж условным. В каком-то смысле для меня Россия и есть единство континента и моря. Если есть атлантизм, континентализм, то почему, скажем, к примеру, не быть и гиперборейству? Зачем сводить все лишь к борьбе двух начал? Так ли дуально устроен мир? Не слишком ли это просто для нашей сложной истории?

В самом деле, геополитическое пространство русской равнины оказалось уникальной точкой исхода и схода, движения и остановки, суши и моря. Арийский поток, шедший с юга на север и оседавший на русской равнине, шел к морю. Придя к нему, он создал уникальную религиозную культуру Севера, которую мы уже описывали в предыдущем докладе и которую называем «теологией борьбы». Ее мистический концентратор — Валгалла, ее идея о борьбе Света и Тьмы, как предельно напряженном поединке без исхода, гарантированного где-то свыше, без, образно говоря, «хэппи энда», сыграла огромную роль в культурном будущем всего мира. Викинги, воины, мореплаватели создали свою религию, свой пантеон, свою культуру. Культура эта имела основу на геополитическом пространстве русской равнины еще до возврата викингов. Ибо ее ареал совпадал с пространством движения будущих викингов с юга на север. Но еще большее укрепление этого северного начала произошло в рамках возвратного движения викингов с севера на юг. Норманнский компонент в культуре России, привнесенный ее царями и князьями, лег на благодатную почву. Его огромная, провиденциальная роль состояла в том, что он привнес теологию борьбы на ту территорию и в тот этнос, которому как раз и предстояла тяжелейшая схватка.

Таким образом, мы уже выделяем два этапа.

Первый. Культурное проникновение в ходе великих миграций с юга на север.

Второй. Рождение северной парадигмы и привнесение ее как теологии борьбы в пространство русской равнины.

Теперь мы можем двигаться дальше. Третьим этапом стало принятие православия Россией. Возникла святая Русь. При этом мы не настаиваем на огромном своеобразии северного русского православия и его отличии как от первоначального ближневосточного христианства (религии рабов), так и от дальнейшего государственного римского официозного православия (религия реформирующейся бюрократии). Северное православие стало религией борцов, религией воинов. В этом смысле поздний его характер и его сопряженность с северным мифом, с идеей неустойчивого и не-предопределенного исхода крайне важны для понимания всего, что происходило в дальнейшем. Христианство пришло сюда, слилось с теологией борьбы — и далее прошло через огромные испытания.

Итак, четвертый этап. Это борьба с Ордой, борьба с монгольским нашествием. До сих пор по отношению к этому этапу бытуют как бы две точки зрения. Одна из них состоит в том, что татары нас обогатили, чуть ли не осчастливили, а что единственными врагами были немцы, которых-де, мол, «Александр Невский боялся гораздо больше, нежели татар, и правильно делал». Другая точка зрения — в том, что монгольское нашествие отбросило нас на века и века, предопределило неблагоприятный тип развития на нашей территории, выключило нас из истории и из Европы, иначе говоря, погубило, испортило.

Итак, мы опять видим предельную дуальность, жесткие и взаимно исключающие друг друга альтернативы: либо татары — это погубители, злые демоны, исчадие ада, а русские — это изуродованная и погубленная нация, лишенная счастливой возможности войти в Европу; либо татары — осчастливили нас, а русские — это не имевшие до татар и получившие лишь из их рук свою идентичность — ничтожные племена. На самом деле, естественно, что ни та, ни другая версии приняты быть не могут. И даже не потому, что они одинаковы в своем третировании русских, как чего-то сугубо вторичного, но и пегому, прежде всего, что они основаны на морализаторстве, что методологически неприемлемо при анализе процессов такой напряженности и такого масштаба, как история России.

В самом деле, естественно (и иначе просто не могло быть!), что взаимодействие между Ордой и Россией в ходе супернапряженного поединка много привнесло — в Орду русского, в Русь — ордынского. Нападавшие при этом татары не были ни злом, ни добром. Они были чудовищно жестокими завоевателями, инициировавшими своей жестокостью Русь на смертельную схватку. А это значит, что, во-первых, они своей жестокостью укрепили и качественно углубили сплав теологии борьбы в рамках северной мифологии с христианством в его русско-православном варианте. И мы не можем не понимать, что жестокость, кровь, насилие, плен — все это с точки зрения истории лишь выплавка нового и уникального русского сплава. Во-вторых, татары привнесли восточный элемент в Русь. Это могло бы быть расценено как зло, как снятие некой чистоты религии и культуры. Возможно, это было действительно так. Но одновременно с этим татары в ходе подобной интеракции создали качественно иной сплав, нежели тот, который мог оформиться при отсутствии великого восточного наступления на Россию. Россия получила при этом уникальный тип религии и культуры, который и позволил ей сыграть ее уникальную евразийскую роль. И, наконец, в-третьих, Орда создала особо проницаемое для России евразийское пространство, по сути открыв его русским.

Все эти три роли существовали в эпохе татаро-монгольского нашествия одновременно и в сложном взаимопроникновении. То, что образовалось в результате, и то что мы именуем русской идеей, русским православием, русской мистикой, было настолько богато и своеобразно, что, естественно, было, с одной стороны, обречено на стремительное и фактически бескровное проникновение на Восток и, с другой стороны, уже имело все основания для того, чтобы начать отстаивать себя и свою идентичность именно как царство Света, противопоставляя себя в этом виде всему остальному миру. Фактически нечто сходное и на другой основе происходило лишь в Испании, с ее более ранним христианством, с ее битвой против Востока в лице арабов и с ее распространением в Латинской Америке. Иберийство — на Западе, евразийство — на Востоке и наполеоновские войны против тех и других как ключевое событие не только политической, но и метафизической их истории.

ПОДЧЕРКНЕМ ЕЩЕ РАЗ — ПРИ КАЖУЩЕМСЯ СХЕМАТИЗМЕ КАНОНИЧЕСКОГО ПРАВОСЛАВИЯ РУССКАЯ ИДЕЯ И РУССКИЙ МИФ, ОПИРАЮЩИЙСЯ НА СЕВЕРНОЕ ПРАВОСЛАВИЕ, НО НЕ ТОЖДЕСТВЕННЫЙ ЕМУ, ОБЛАДАЮТ УДИВИТЕЛЬНОЙ ГИБКОСТЬЮ, УПРУГОСТЬЮ И СЛОЖНОСТЬЮ, ОНИ СИНТЕЗИРУЮТ, ВО-ПЕРВЫХ, СЕВЕРНУЮ ТЕОЛОГИЮ БОРЬБЫ В ЕЕ ЯЗЫЧЕСКОМ ВАРИАНТЕ, ВО-ВТОРЫХ, КАНОНИЧЕСКОЕ ПРАВОСЛАВИЕ, КАЧЕСТВЕННО ИЗМЕНЕННОЕ В ХОДЕ БОРЬБЫ С ОРДОЙ И СТАВШЕЕ НЕИЗМЕРИМО СИЛЬНЕЕ В ЭТОЙ БОРЬБЕ, В-ТРЕТЬИХ, СЛОЖНЫЙ ВОСТОЧНЫЙ СПЛАВ САМЫХ РАЗЛИЧНЫХ ТИПОВ МИСТИКИ, ПРИВНЕСЕННЫХ ОРДЫНСТВОМ. ВСЕ ЭТО СТАЛО СТРЕМИТЕЛЬНО РАЗВОРАЧИВАТЬСЯ В ПРОСТРАНСТВЕ СРЕДИННОЙ ЕВРАЗИИ, НАРАСТАЯ КАК СНЕЖНЫЙ КОМ И ОПРЕДЕЛЯЯ СЕБЯ КАК ЦАРСТВО СВЕТА, НЕ БЕЗ ОСНОВАНИЯ.

Часть IV. Что отстаивала Россия

Об этом много уже было написано, и мы здесь лишь уточним еще раз те моменты, которые представляют наибольшее политическое значение. Они таковы.

Первый. Россия отстаивала органику против техницизма. С этой точки зрения Свет для нее отождествлялся с живой целостностью, а Тьма — с голой механистичностью Запада. Примат живого знания над мертвым, примат веры, точнее мистического созерцания над разумом, составляли основу или, по крайней мере, одну из важнейших частей русской идеи. Целостность, целостность и еще раз целостность. На этом Россия настаивает категорически и абсолютно. Эмоциональный, интеллектуальный и действенный аспект бытия человека во Вселенной Россия не расчленяет и категорически отказывается расчленять из соображений высшего порядка. В этом смысле ее идею достаточно точно определяет Владимир Соловьев, говоря о том, что для России жизнь не есть расчлененное на мысль, волю и чувство противоречивое и разорванное игровое действо. Для России — «жизнь только подвиг». Россия отрицает игру, равно как и аналитизм. Она целостна и серьезна. И в этом ее суть и величие. В этом же и ее слабость. Целостность, «близость к бытию» переживается Россией как живое, таинственное, «БОЖЕСТВЕННОЕ ВСЕЕДИНСТВО».

Совершенно очевидно, что такое понимание целостности и цельности является препятствием для объективного, аналитического, научного, технологического знания. Но оно же является и огромным благом для России и для всего мира, особенно в XXI столетии. В самом деле, XX век показал, что специализация, воля к могуществу «человека технологического», оперирующего безжалостно и эффективно своим окружением, играющего им, манипулирующего всем и вся, составляет основу той организационно-технической цивилизации, которая победоносно шествует в пропасть, уничтожая человека и человечество. Близость к бытию, постоянное ощущение живой первоосновы этого бытия, отрицание мертвых и все омертвляющих моделей крайне важно для XXI века. Благоговение как альтернатива инструментальному подходу, тайна и таинство создадут основу новой цивилизации, коль скоро ей суждено жить и. развиваться в XXI столетии. Но в этом суть русской идеи, как качественное отличие от идеи западно-либеральной и сциентической. И за это Россия платила, платит и, скорее всего, будет платить весьма высокую цену. Да, отказаться от «агрессивной субъективности» — значит потерять слишком многое, возможно, всю современную организационно-техническую цивилизацию. Но ведь вся российская история говорит о том, что за сохранение и обретение человеческого, неотчужденного бытия необходимо платить высокую цену. И что легкой жизни, если речь идет о жизни человека, а не о жизни животного, возможно, вовсе не существует.

Второй. Россия сопротивлялась идее атомизированной личности и войны всех против всех. Она сопротивлялась этой силовой, агрессивной концепции устройства человеческого общежития. Она сопротивлялась ей и как муравейнику техницизма, и как окультуренной уголовщине.

Что ж, эта силовая конкуренция сегодня подходит к концу. При той хрупкости и сложности искусственного мира, в котором мы живем уже сегодня, свободное соперничество предельно затруднено. И, скажем прямо, чревато все более непредсказуемыми последствиями. Завтра оно станет попросту невозможно. Кооперационность, корпоративность, солидаризм все более становятся идеями XXI века.

Третий. Весьма важный аспект — это понимание качества жизни. Россия никогда не сменит своего отношения к богатству как к чему-то неправедному. Мы видим это сегодня на примере наших же российских кооператоров и предпринимателей, которые, заработав миллионы, отнюдь не ощущают себя счастливыми. И даже в этом зарабатывании, скорее, ценят борьбу, спорт, азарт поединка, чем путь к высокому и обеспеченному благосостоянию. Россия не страна предпринимателей и уже никогда не станет ею. Она не страна рабочих и даже не страна крестьян. И крестьянской страной, вопреки многочисленным утверждениям, никогда не была. Россия — страна воинов. И если в пике крестьянизации на трех крестьян приходился один солдат, то о каком крестьянском рае можно было говорить даже в ту пору? Милитаризм осуждается нашими демократами сегодня как главный порок России. Россия имеет право на это ответить: «Да уж какая есть, другой не стану. Не захочу, а если и захочу, то вряд ли смогу». И Россия была бы права, ответив подобным образом. Другое дело — как использовать этот милитаризм. Как размахивание термоядерной дубиной или как теологию борьбы? Борьбы, которая ведется сегодня всеми средствами во всем мире. Сегодня мы имеем дело с информационными, финансовыми, коммерческими, технологическими войнами. И воин способен стать предпринимателем, торговцем, ученым, не переставая быть воином — воином своего государства и своего народа. Разве это не составляло суть процесса в Японии, где в ходе революции Мэйцзы самураи становились предпринимателями лишь для того, чтобы таким образом обеспечить победу своего государства. Разве не это же произошло в Китае?

Категориями российского качества жизни могут быть состязание, победа и праздник. Может быть, даже престиж. Но никогда не благосостояние и не благоуспокоенность. И в этом сила российского духа и его специфика. Либо на это опираются и побеждают. Либо это игнорируют и тогда губят и себя, и народ.

Четвертый. Россия всегда жила и будет жить в рамках мобилизационного проекта. Она всегда будет существовать в категориях ниспосланных ей испытаний. Всегда и в любые времена ее ключевыми понятиями будут братство и подвиг. Жизнь всегда будет сакрализоваться. А если это не удастся сделать — что ж, тогда беспредел, падение до дна, известное нам по произведениям Достоевского. Но даже на этом дне — поиск целей и ценностей — попытка сакрализации. Даже в категориях Тьмы. Даже это прельстительнее для России, нежели пустое Небо Запада.

Пятый. Россия всегда будет исповедовать в любой форме и под любым предлогом религию напряженного поединка Света с Тьмой. То есть теологию борьбы. Она всегда будет противостоять гедонисцизму, культу роскоши, идеологии сакрального компромисса, индульгенисцизму, столь свойственному Ватикану и отрицаемому Россией в первую очередь, обустройству компромиссу во всех всех его видах, размытию границ между Светом и Тьмой, Льдом и Огнем. Дискуссия о Троице всегда будет носить в России поэтому крайне напряженный характер. И в каком-то смысле определяться как религиозно-политическая дискуссия по ключевому вопросу. Для России это не есть вопрос умствования и схоластики, а есть ключевая проблема ее бытия.

Шестой. Важнейшей категорией для России будет святость, а не сытость. Польстившись на сытость, Россия теряет все, в том числе и насущный хлеб. В рамках святости ключевым понятием было, есть и будет понятие святого города, Грааля, Нового Иерусалима. Это понятие в российской истории намного значимее и фундаментальнее, нежели понятие «третьего Рима». В XXI веке Новый Иерусалим не потеряет для России своего ключевого значения, а скорее приобретет его, резко усилится эта тяга и эта парадигма российского православия.

Седьмой. Религиозные поиски будут в России всегда продолжаться. Сакральная открытость, открытость в историю будет доминировать над открытостями другого типа и сопрягаться с ними, иначе говоря — чем выше будет сакральная открытость и единство истории, тем в большей степени может быть обеспечена и открытость российского геополитического пространства, без ущерба для фундаментальных интересов России.

Вот почему проблема религиозного синтеза, проблема углубления северного православия, его обогащения всем тем, что оно содержит в истории, но не содержит в факте своего сегодняшнего бытия, будет ключевой. Если православие сумеет осуществить свое саморазвитие с включением того огромного опыта духовных поисков, которые шли в России в течение двух последних веков, если православие сумеет заявить о себе, как о наиболее открытой и мощной религиозной восходящей системе XXI века, оно победит. В противном случае процесс перехлестнет его и пойдет в другом направлении. Русская идея от этого не умрет. Умереть могут лишь официальные институты. Взамен их родятся новые, как они уже рождались перед этим, с трагическими для России последствиями. Но без нарушения ее идентичности.

Часть V. Россия и коммунизм

Принято считать, как и в проблеме татаро-монгольского нашествия, что-де, мол, одно из двух.

Либо — Россия прекрасно жила без коммунизма, и ее с его помощью совратили всякие инородцы.

Либо — Россия была в ужасающем состоянии, и ее с его помощью спасали от гибели.

Мы утверждаем, что не верно ни то, ни другое.

Могла ли Россия пойти буржуазным путем, которым ее пытался вести Столыпин? Может быть, и могла, но не хотела. Об этом говорит вся культура XIX — начала XX века. Об этом говорит историческая практика России. Ведь не только сегодняшний кооператор, но и тогдашний богатейший предприниматель ощущал себя неправедным, свое богатство — «тщетой», свою жизнь — погубленной и т. д. Отсюда, кстати, и миллионы на революцию. Россия в своей концепции государства Света, борющегося с Тьмой, царства Света нуждалась в новой идее, которая довела бы эту эсхатологическую напряженность по вертикали и по горизонтали до своего предела.

Россия, далее, нуждалась в такой теории, в которой отчуждение, манипулирование, расчлененность мира на части осуждалась бы как зло. Россия, далее, нуждалась в идее с огромным интегрирующим Евразию и глобально-мессианским потенциалом. Все это она нашла в коммунизме. Потеряла ли она при этом свою идею? Ничуть. Она лишь укрепила ее. И, укрепив, сумела выстоять в одной из самых напряженных схваток между Светом и Тьмой, которые только знала история человечества.

Таким образом она себя утвердила в той роли, которую только и согласна осуществлять. Никто ее не осчастливливал и не губил. Она сделала выбор и победила в том смысле, что не утеряла себя и сути своей в качестве царства Света. Сегодня Россия начинает очередной тур поисков. Как будет называться найденное ею — еще рано судить. Но ясно, что речь идет об очередном варианте царства Света. Иного просто не может быть.

Ясно, далее, что стране и общественному сознанию нанесена тяжелая травма. Эта травма, разрушив коммунистическую оболочку, одновременно сдвинула жизненно важные центры в глубинах российской истории. Теперь начинается восстановительный этап. Россия, чтобы двигаться дальше, должна обрести новое Небо и новую Землю. При этом ей заново придется осмыслить свое прошлое.

Здесь мыслятся два варианта. Либо мощнейший сброс наработок, осуществленных Россией за тысячелетия, и переход к абсолютно новым мистериям, мифам и символам, либо радикальное обновление прежних.

Отсюда — главный политический тезис:

Поскольку государственность для России есть открытая метафизическая проблема, поскольку без решения этой проблемы Россия не способна выйти из тупика, то необходимо сделать все для того, чтобы строительство духовного пространства срединной Евразии осуществлялось без нарушения единства и внутренней целостности евразийской идеи, которая разворачивала саму себя в течение тысячелетий как идею северного православия, восточной мистики, теологии борьбы и нового Грааля. В этих координатах и должно продолжаться строительство, а точнее, восстановление целостности духовного пространства срединной Евразии.

Таким образом, если мы хотим говорить о целостности Евразии, мы прежде всего должны рассмотреть вопрос о сути и формах конфессиональных союзов, возможных сегодня с учетом всего происшедшего и отвечающих коренным интересам евразийских народов. Идея Света и Тьмы проходит через все религии — от первобытно-шаманских до великих мировых. Эта же идея является ключевой русской идеей. Она объединяет мистиков, оккультистов, богоискателей, богостроителей. А значит, здесь точка схода евразийства в его духовной ипостаси. Нащупав эту точку и работая на этом стыке, мы в состоянии не только снять духовную травму, которая сегодня сковывает все силы России и лишает ее необходимой энергии, но и найти новые горизонты русской идеи, идеи царства Света, вне которых Россия государством быть и не сможет, и не захочет.

НАША КОНЦЕПЦИЯ СЛЕДУЮЩАЯ. ВНАЧАЛЕ — ДУХОВНОЕ СТРОИТЕЛЬСТВО СРЕДИННОЙ ЕВРАЗИИ, НОВАЯ ЖИЗНЬ РУССКОЙ ИДЕИ, НОВОЕ ЕВРАЗИЙСТВО. ЗАТЕМ — ГЕОПОЛИТИЧЕСКОЕ, ГЕОСТРАТЕГИЧЕСКОЕ, ГЕОЭКОНОМИЧЕСКОЕ, ГЕОСОЦИАЛЬНОЕ ЕДИНСТВО ЕВРАЗИИ, ЧЕТКО ВЫРАЖЕННОЕ И СОПРЯЖЕННОЕ С ЕЕ ДУХОВНЫМ ЕДИНСТВОМ. И ТОЛЬКО НА ЭТОЙ ОСНОВЕ — НОВАЯ ДОКТРИНА СТРОИТЕЛЬСТВА НОВОГО ЕВРАЗИЙСКОГО ГОСУДАРСТВА. СРЕДИННОЙ ЕВРАЗИИ — А НЕ МОЗАИКИ ПРОТЕКТОРАТОВ И ДОМИНИОНОВ.

Времени, как всегда, не хватает. Тем меньше надо суеты и театрализованных политических представлений. И тем строже нужно быть в том, что касается самой сути.

Доклад, прочитанный на заседании клуба «Постперестройка» 13 февраля 1992 г.

Раздел 4

Меморандумы развития

4.1. Предварительные итоги

Развитие общества или его деградация. Строительство государства или его распад. Жизнь народа или же его смерть.

Мы начали свои исследования сразу после так называемого «августовского путча». И тогда же, в первом докладе, изложили свое понимание политического процесса.

Жизнь подтвердила правильность наших оценок. Накал политической борьбы, острота социальных конфликтов, уровень системного кризиса, бесперспективность курса, избранного российским руководством, близорукость западных политиков и экспертов теперь уже очевидны.

Народ вышел на улицы и тем самым поставил ребром вопрос о своих политических правах.

Ответ на этот вопрос был получен 23 февраля. И после этого раскол общества стал свершившимся фактом. Можно обсуждать лишь формы, в которых будет происходить политическое оформление такого раскола. И наш долг сделать все возможное для того, чтобы эти формы были минимально катастрофическими. Но в любом случае такой раскол — это общественная трагедия. Скрывать это бессмысленно. Для каждого из нас это еще и личная трагедия, поскольку, где бы ни прошла линия такого раскола, она все равно обернется горем для многих миллионов людей. Такова ситуация. И таковы могут быть, исходя из нее, темы наших исследований. Их три. И каждой из них посвящена одна из частей данного, итогового доклада.

Наша первая тема, которой мы занимались все это время и которой будем продолжать уделять самое серьезное внимание, — это анализ химер, созданных советской антиэлитой. Эти химеры проникли в общественное сознание. Сейчас общество начинает избывать их. И наш долг помочь обществу, ничего ему не навязывая при этом. Вот почему мы исповедуем в этом вопросе строгий аналитизм. Никого не надо пугать. Надо лишь анализировать, предлагать методы для анализа своим согражданам. В этом наш принцип, наше кредо. И мы намерены твердо его придерживаться. Ниже будет дан анализ реформ Гайдара, анализ тех объективных фактов и факторов, которые, будучи рассмотрены системно и комплексно, говорят о том, что данный курс действительно является «странным» — то есть антикурсом, проводимым антиэлитой.

Но мы не можем, тем более в итоговом докладе, концентрировать свое внимание на частностях. «Постперестройка» — это концептуальный клуб, это объединение концептуалистов. Перемывать кости отдельным представителям странного курса не есть задача этого клуба. Правительство Гайдара ругают сегодня слишком многие. И эта ругань для нас, как для концептуалистов, начинает приобретать уже двусмысленный характер.

В самом деле, в народе известен принцип под названием «убрать козу». Может быть, кому-то кажется, что, убрав Гайдара как ту самую пресловутую козу, можно будет продолжать бесконечно морочить голову обществу. Так вот, наша задача именно в том и состоит, чтобы не допустить этого. Но и уклоняться от анализа сегодняшней нашей реальности мы тоже не можем. Так как же в этом случае нам следует анализировать нашу реальность? Здесь необходимо выделить несколько принципов.

Первое. Необходимо анализировать тот или иной курс, ту или иную политику, ту или иную политическую фигуру лишь системно, в совокупности с тем, что было до нее и что будет после. Вопрос не в Гайдаре. И не в Явлинском. Вопрос в том, какая за этим стоит концептуальная сила, и что этой силе можно противопоставить, опять-таки в первую очередь — КОНЦЕПТУАЛЬНО.

Второе. Необходимо постоянно предъявлять метод, методологию, инструментарий. Именно это должно отличать и, хочется верить, что отличает наши анализы от анализов других школ и направлений. Если мы предложим обществу методологию, позволяющую отдирать ярлыки, разрушать химеры и добираться до сути, тогда общество будет нами вооружено. Ему не страшен будет никакой очередной реформатор.

Третье. Необходимо за всеми масками, за всеми эфемеидами политики видеть главное. Необходимо, чтобы все общество перешло от тех или иных политических развлечений к рассмотрению одного главного и единственного принципа, в соответствии с которым обществу и следует определяться. Ни в коем случае не следует увлекаться частностями. Ничего более опасного для сегодняшней политической деятельности нет и не может быть. И все наши усилия должны быть обращены на то, чтобы постоянно возвращать, возвращать и еще раз возвращать общество к сути. А она очевидна.

Главное противоречие, которое отделяет нас от наших политических противников, — это вопрос о судьбе России. Внутри этого вопроса есть одна идея, один принцип, который мы действительно готовы отстаивать любой ценой. Все остальное для нас не более чем рябь, — И ВСТУПАТЬ В ДИСКУССИЮ ПО ЧАСТНЫМ ВОПРОСАМ МЫ СЧИТАЕМ НЕ ПРОСТО ВРЕДНЫМ, НО И ОПАСНЫМ. И МЫ ПРЕДОСТЕРЕГАЕМ ОБЩЕСТВО ОТ ЭТИХ ЧАСТНЫХ ДИСКУССИЙ.

Та идея, которую мы отстаиваем, — это идея развития.

Развития — личности, общества, человечества.

Главное для нас — это перспективы развития нашего народа, нашего общества, нашего государства. Но мы не прячемся в изоляционизм.

Напротив, мы готовы рассматривать эти вопросы в глобальном и метаисторическом контексте. У нас есть что противопоставить общечеловеческим ценностям и правам человека. И наша главная задача как раз и была в том, чтобы показать, что концептуальная монополия, идея развития находятся отнюдь не только в руках наших политических оппонентов. И только показав это, мы можем считать себя готовыми для настоящей политики. Россия по-прежнему держатель альтернативной идеи развития, альтернативного понимания сути и сущности человека. И раз гак, Россия продолжает оставаться супердержавой, что бы по этому поводу ни заявляло военное ведомство США. Потому что сила народа — не в ракетах и танках и даже не в сверхтехнологиях. Сила народа — это сила его идеи. И если она есть, народу есть что отстаивать и на что уповать.

На первый взгляд может показаться странным, что кто-то способен посягнуть на суверенитет народа по отношению к пониманию им идеи развития. На первый взгляд может показаться странным, что эту идею нужно от кого-либо защищать. Но это только на первый взгляд. На самом деле у нас есть самые серьезные основания предполагать, что война, причем не на жизнь, а на смерть, будет идти по этому и лишь по этому вопросу, и если мы хотим отстоять свое общество и свой народ, то мы должны быть готовы к этой войне XXI века. Наряду с другими и по преимуществу.

У нас есть также самые серьезные основания уклоняться, по крайней мере на этом концептуальном клубе, от споров по частным, пусть даже и очень злободневным вопросам, но вопросам, рассматриваемым замкнуто, в отрыве от концептуального стержня. И эти основания мы намерены предъявить обществу в своем итоговом докладе. Они таковы.

Первое. Раскол общества означает приближение гражданской войны. Она становится неминуемой. Или почти неминуемой. Тот ничтожный шанс, который еще остался, избежать ее, остановить катастрофу мы должны использовать до конца. Что нужно для этого сделать? Ответ один — показать, что осуществляемый курс в основе своей, в своем стержне угрожает жизненным интересам всего народа, всех слоев населения.

Курс на деградацию одинаково опасен для всех — для национальной буржуазии, для рабочих и аграриев, для интеллигенции. Пока этот курс выступает под разными масками, ему удается расслоить общество. Возникает то жупел красного реванша, реванша номенклатуры, то жупел фашистской опасности, то жупел бунта люмпенов против «солидных людей». Все это нужно, чтобы расколоть и по частям уничтожить. Сначала обездоленных, затем интеллигенцию, затем все индустриальное население, включая средний слой и большую часть предпринимательского сословия. И каждый из слоев будет ждать, пока уничтожат соседа, и бояться соседа больше, чем своего палача. На это рассчитывает антиэлита, и очень важно, чтобы она просчиталась. Что же можно противопоставить стратегии отслаивания, стратегии уничтожения общества по частям? Отвечаем — стратегию интеграции общества на основе идеи развития. Этой и только этой идеи. Крайне опасно подменять ее множественностью псевдоидей. И смертельно опасно делать ставку на реставрацию и реакцию.

Второе. Кроме раскола и гражданской войны, возможна еще более страшная вещь — это смута, война всех против всех. Уничтожение обществом самого себя, социальное обрушение. В этом смысле сегодня опасна множественность псевдоидей. Еще раз — сегодня она опасна, как никогда ранее. Антиэлита строит свою стратегию на стравливании всех и вся. Чем больше будет групп, враждующих между собой по политическим убеждениям, тем лучше. Манипуляции, проводимые антиэлитой, исходят из технологии множественных псевдоидей, порождающих множественные псевдоконфликты, лишенные содержания, но безумно острые и болезненные именно в силу своей пустопорожности. Чем больше этих конфликтов, тем больше шансов на победу антиэлиты. Ее главная технология — это информационный, идеологический и концептуальный хаос, сознательно создаваемый, с тем чтобы породить войну всех против всех. Одновременно антиэлита осуществляет отчуждение общества от методологии, позволяющей хоть как-то в этом хаосе разобраться. Отсюда наша стратегия — стратегия противодействия антиэлите.

Ее ключевые моменты:

— Примат методологии над всем остальным.