Помоги проекту - поделись книгой:
Если мы всерьез говорим о теологии борьбы, то мы должны признать, что место Гамлета на исторической арене сегодня заменяет Фортинбрас, готовый не только умереть за свои убеждения, но и возглавить борьбу за них здесь, в этом мире, организовать борьбу, сплотить вокруг себя людей и отстоять те ценности, в которые он верит, те святыни, которым он поклоняется.
Часть 5. Гуманистическая алхимия
Известно, что каждый, кто становится на путь борьбы, проходит испытание, искушение злом. Любая борьба в этом реальном мире оборачивается тем, что борющийся герой соприкасается с материей, которая несет в себе ядовитые бациллы смертоносных заболеваний духа. Велик соблазн заявить о том, что зло есть первичная субстанция, которую можно преобразовать в добро, подчиняя зло воле Рыцаря Света.
Подобная гуманистическая алхимия сотворения «чистых» веществ из «нечистых» крайне сомнительна и чревата страшными перерождениями. В этой разновидности гуманистических проектов большое внимание уделяется творческой силе зла. Практически любая разновидность материализма, доведенная до своего логического завершения, апеллирует к злу. Это происходит хотя бы потому, что констатация однополярности мира, его принципиальной сводимости к одному ингредиенту — материи — ставит вопрос о диалектике света и тьмы. Если первична материя, то есть тьма, и если свет порожден ею, то вопрос о творческой силе света, как минимум, можно считать открытым. «Я тебя породил — я тебя и убью». Этот тезис вполне применим в рамках той модели, которую предлагает нам материализм любого вида, в том числе и марксистский.
Много раз уже отмечалось, что главным парадоксом марксизма и его ахиллесовой пятой можно считать учение о том, что единственным путем, приводящим к царству света, к царству коммунизма, является развязывание классовой борьбы, то есть апелляция к злу. Но ведь это логически следует из экономического учения марксизма. Заимствуя из предшествующего периода прогрессизм, оптимистическую веру в прогресс, марксизм одновременно настаивает на том, что социальная природа человека — вовсе не разумная и добрая, как считали Руссо и его последователи, а напротив, социальная природа — злая, корыстная, основным фактором истории провозглашена корысть, идеалы — объявляются не более чем производным от интересов, борьба классов за обладание земными благами провозглашается сутью истории, ненависть между богатыми и бедными культивируется и декларируется в качестве спасительной силы.
Мы при этом ни в коем случае не стремимся демонизировать марксизм, как это пытаются делать наши оппоненты из противоположного лагеря. Сейчас это было бы слишком пошло, слишком по-филистерски, как любил говаривать Маркс. Мы, напротив, хотели бы подчеркнуть заслугу Маркса в том, что он своими исследованиями прикончил филистерский, или профанныи, гуманизм и этим, с нашей точки зрения, сотворил доброе дело. Критика Марксом гуманистических благоглупостей носит непреходящий характер. Да, Маркс вместе с его гениальным соратником Ф.Ницше нанесли смертельные удары гуманизму, но какому? Тому, чье место на свалке. Тому, чей труп смердит уже не одно столетие. Вот уж поистине, этот раздувшийся труп мещански-сентиментального гуманизма, тем более «сладенького», чем больше мерзостей творилось в мире, освященном его фарисейством, к концу XIX века было уже «ни объехать, ни обойти. Единственный выход — взорвать».
И взрыв состоялся. Приговор был произнесен. Но во имя чего?
Мы отвечаем — во имя нового гуманизма, свободного от риторики, жесткого и сурового. И этот гуманизм, отправляясь от Маркса к Ницше, неминуемо должен был их же и отрицать, и в первую очередь отрицать в них веру в творческую силу зла, отвергать в них антирелигиозный и антиморальный характер, бунтовщичество и титанизм, разрыв между целью и средством.
Это действительно категорически необходимо отрицать. Отсюда один лишь шаг до мистерии Тьмы, и, как мы покажем ниже, этот шаг вскоре был сделан. Но нельзя «выплескивать с водой и ребенка», нельзя не видеть высокого смысла фразы Фридриха Ницше: «Человек — это то, что необходимо преодолеть», нельзя не ощутить открытости будущему коммунистической идеи нового человека. То, что необходимо сегодня, должно быть отрицанием марксовского отрицания, должно быть преодолением ницшеанства, но вовсе не игнорированием того и другого с пошлыми ссылками на то, что эти мыслители послужили становлению злых сил, тоталитарных режимов. Мы должны помнить, что мыслители служат лишь истине.
Часть 6. Бестиализм
Гуманистическая алхимия чревата страшным соблазном. Суть его в следующем. Если Тьма первична и из нее порождается Свет, то долг каждого сотворить эту Тьму в самом себе и через эту Тьму, приводя ее количество в новое качество, разжечь Свет. Эта попытка осуществления Света из Тьмы в ритуальной практике, в политической практике, в моральной практике индивидуума имеет страшный смысл и сопряжена с испепелением всего человеческого в человеке. Отрицая этот путь, мы все же должны признать, что подобное самосжигание, превращение своей сакральной субстанции в неглессу — в черную первоматерию — имеет право на жизнь там и только там, где речь идет об индивидуальном творчестве, обращенном к Свету, поскольку здесь оправданием служит страдание: сверхчеловеческое напряжение, подвижничество особого рода. Бездна, смотрящая на нас глазами Пушкина, Гоголя, Достоевского, Блока, есть Бездна, преодоленная белым огнем творчества, искупленная страстями по Абсолюту. И наше отношение к ней — это благоговейная сдержанность.
Возможно такое алхимическое упорство и в политике. Но лишь в одном-единственном случае. А именно когда уже настала не тобою сотворенная кромешная Тьма, когда лишь бросок в ее недра может остановить сокрушение Мира. Этот трагический бросок, осуществлен Лениным, и здесь нам тоже не пристало глумиться, а пристало лишь сдержанно и строго соизмерять содеянное. Но во всякой подобной алхимической трансмутации должна быть высокая покаянность и твердое сознание запретности подобных актов. Формула их оправдания может звучать в терминах типа «окаянная оправданность», что означает «недопустимую допустимость», сознание великой греховности, действительной, а не надуманной уникальности исторического момента, суперкатастрофы бытия.
И, наконец, главное — это та мера страдания и неприкаянности, которыми высокая личность платит за деяние, не требуя благодарности и «славы в веках». Всякое снижение меры и растиражирование этих ситуаций приводит к тому, что трагедия перерождается в культ бестиализма, при котором Зло не только не порождает Добра, а начинает купаться в себе самом, себя же воспроизводя, цинически утверждая себя в качестве полного и тотального абсолюта.
Мы можем сказать, что мещанский обывательский гуманизм несет ответственность за тот разлагающий его субстрат, который не мог не возникнуть в силу пороков, свойственных мещанскому гуманизму, и что субстрат породил в итоге господство мысли и действия, духа и практики той разбойничьей шайки, которая чуть не погубила мир в XX столетии.
Вырождение мещанского гуманизма обусловило гуманитарный ал химизм. Вырождение этого алхимизма обусловило появление бестиализма, кощунственное отвержение всего высшего в человеке, потерю образа и подобия, торжество звериного начала, циничное прославление злого, падение в Бездну.
Нам нетрудно себе представить, что именно нам предстоит в очередной раз воспротивиться этому злу, абсолютному, беспросветному злу, которое не способны стерпеть ни разум, ни сердце.
В самом деле, вдумаемся еще и еще раз. Вначале — вера в коммунизм, как в гарантированный результат своего исторического деяния («нынешнее поколение людей будет жить при коммунизме»). При этом коммунизм понимается как комфорт для всех, в лучшем случае комфорт духовный (Ефремов и другие коммунистические футурологи), в худшем — элементарный плебейский комфорт самого мещанского типа (что непрерывно просвечивало и в словах, и в облике Никиты Хрущева).
Затем — резкий поворот на 180 градусов, отрицание коммунизма, яростный антикоммунизм. Но вера в «исторический идеал» сохраняется. Этот идеал теперь — «вхождение в мировую цивилизацию». Срок «вхождения» опять же невелик, да и усилия особые не нужны. «Нынешнее поколение верит, что оно войдет в лоно и заживет, как в раю, через…» Это зависит от наглости очередного «реформатора». Обществу же — чем скорее, тем лучше, и оно верит, что вот-вот наступит «светлое будущее».
Светлое это будущее, отметим, в очередной раз связано с КОМФОРТОМ, с ним и только с ним. Весь тип мысли и действия — сохраняется. Меняется только лишь телесная оболочка. Почему сохраняется? Да потому что в основе всего — идея комфорта, в том числе и психологического. Она — «альфа и омега» того преступного типа сознания, который выражает себя формулой «Свету ли провалиться или мне чаю не пить? Так я скажу, чтобы свету провалиться, а чтобы мне чай всегда пить».
И нельзя сегодня включить телевизор, нельзя открыть газету, нельзя прислушаться к словам очередного самовлюбленного краснобая без того, чтобы не оказаться замаранным в эту гнусную, смердящую, «подпольную» гниль, в это тление и смрад.
Но и это еще не все. Через какое-то время оказывается, что «рынок», «демократия», «гласность», все атрибуты «вхождения в мировую цивилизацию» — тоже ложь. Этого кумира растопчут у нас на глазах очень скоро, со сладострастием, еще большим, нежели то, с каким топтали красное знамя и имена вчерашних вождей. Что тогда? Новый идеал и новая наивная вера в его скорое осуществление? Это мерзко, но это не есть худшее.
Худшее — это отказ от идеала вообще и сознательное сладострастное валяние в грязи. Формула его будет такова: «Нам говорили, что Ленин — это хорошо, а оказалось, что это плохо. Нам говорили, что капиталист — это плохо, а оказалось, что хорошо. Нам говорили, что демократия — это хорошо, а оказалось…» И так до бесконечности, пока совсем, как говорится, «шарики за ролики не зайдут». А после этого:
«НАМ ГОВОРИЛИ, ЧТО ТЬМА — ЭТО ПЛОХО, А ОКАЗАЛОСЬ, ЧТО ЭТО ОЧЕНЬ ДАЖЕ ХОРОШО! НАМ ГОВОРИЛИ, ЧТО СВЕТ — ЭТО ХОРОШО, А ТЕПЕРЬ МЫ ПОНИМАЕМ, ЧТО ЭТО ОТВРАТИТЕЛЬНО, И ДА ЗДРАВСТВУЕТ ТЬМА!»
Пир во время чумы? Нет, нечто даже более страшное. От теизма к критике бога-начальника и антропизму, а от антропизма через критику прав личности и ее суверенитета — к сатанизму, поклонению Князю мира сего. Вот траектория ценностного соскальзывания, как самого страшного, что может нас ожидать, как бедствия, неизмеримо большего, нежели экономическая катастрофа.
Пока не поздно, нужно искать средство против такого хода нашей истории. Вот почему, кстати, сознавая всю ущербность идеи суверенитета личности, мы никогда не будем подвергать ее критике иначе, чем с позиций высшего суверенитета все той же личности, ее и ничего другого, кроме нее. Мы сознаем, что критика антрополатрия, не подкрепленная ничем более высоким, но стоящим в том же ряду, неизбежно обернется сатанолатрией, идолопоклонством перед сатаной. И мы знаем, как строить в личностном проекте его недостающее высшее измерение. И строить это высшее измерение мы будем не как «хрустальный дворец», а как «крепость», способную выдержать и изнурительную осаду, и яростный штурм неприятеля.
Размягчающему гуманизму нет места в той реальности, которая стремительно надвигается. Мобилизационный проект в высшем духовном понимании того, что знаменует собой мобилизацию духа, становится на повестку дня. Время комфорта безвозвратно ушло в прошлое. Помашем ему рукой и приготовимся к тому, что предстоит нам всем в самом ближайшем будущем.
Часть 7. Мистический прагматизм
Мы уже говорили о религии как предмете потребления, как «патентованном средстве», «средстве от смерти». Это для слабого духом. Те же, кто стремится действительно «открыть двери», идут другим путем. Его вехи:
Первое — томление духа, сознание того, что ты не можешь жить в тех тесных рамках, которые предлагает тебе евклидова геометрия, сознание, что мир неизмеримо богаче, нежели окружающее, стремление прорваться в «тонкий мир»,
Второе — рано или поздно наступает прорыв и встреча со Светом. Или с Тьмой?
Третье — этот вопрос о качестве контакта с «тонким миром» составляет содержание новых мук и противоречий, неизбежно возникающих у сложно организованной личности, всерьез реализующей прорыв и ищущей ключи к тем «дверям», которые отделяют ее от «тонкого мира».
Четвертое — психо-духовная практика раньше или позже позволяет личности этого уровня сделать контакт повторяемым и тем самым перевести вопрос о качестве его из сферы бесплодных рефлексий в конкретную практику. Результатом становится способность различать различные фазы контакта, способность к отделению Света от Тьмы. А то, что Свет замещается Тьмой при любом, даже очень сильном, контакте, утверждается и подтверждается практикой всех школ — православной и католической, суфийской и тибетской, оккультной и парапсихологической.
Пятое — это способность удерживать «первоначальный объект», противостоять замещению. Тот Свет, который являет собой суть первого объекта и который начинает вытесняться Тьмой, на данном этапе может быть удержан, а значит, мы открываем дорогу продуктивному диалогу с теми силами, с теми реальностями, которые и были целью прорыва.
Шестое — этот продуктивный диалог ведет к самовозрастанию личности, к наделению ее высшей собственностью иного содержания, нежели это было до прорыва.
Седьмое — это новое содержание вызывает новое томление духа, ощущение новых мистических горизонтов — более высоких сущностей и иных энергий. А это значит, что на следующем шаге возникнет новый прорыв, новый этап восхождения личности к своим эгрегориальным полям, к своим трансцендентным, но объективным и незыблемым ценностям, к своим святыням.
И если в гностицизме такая святыня оказывается слабой и бессильной, хотя и не перестает быть святыней, то в мистическом прагматизме диалог со святыней обретает иной характер. И пусть проблема теодицеи остается неразрешимой. Подобный реальный опыт содержит сознание безусловной мощи святыни, сознание ее верховенства и ее всемогущества.
Личности открывается высший, или глубинный, мир, мир святыни. При этом личность не предполагает, а знает о наличии святыни, и, не впадая в наивный оптимизм, она вместе с тем ощущает за счет этого себя способной не только бороться без веры в успех, но и отстоять обретенные ею смыслы, цели и ценности.
Часть 8. Мистические гарантии или?.. эсхатологические альтернативы
Подобного рода опыт ставит перед личностью фундаментальную этико-мистическую проблему, а именно проблему конца света. Ведь если вдуматься, то «конец истории» Фукуямы представляет собой не что иное, как светский вариант глобальной эсхатологии, профанирующий действительный объем проблемы и тем самым не дающий возможности решать ее достаточно продуктивно.
А проблема эта относится к числу ключевых, поскольку актуальность глобальных исследований сегодня не вызывает сомнений. А из всех типов исследований именно те, которые связаны с вопросом о ценностях, на наш взгляд, являются основными. Человечеству в XXI веке угрожают различные беды. Сюда входит и дефицит ресурсов, и демографическая проблема, и все проблемы, связанные с необходимостью переходить к новому типу цивилизации, и комплекс вопросов, связанных с планетарным климатом.
Но все это меркнет в сравнении с вопросом о ценностях. Дело в том, что новый мобилизационный проект, в рамках которого только и могут быть решены все эти проблемы, будет носить безусловно планетарный характер. Речь пойдет о мобилизации всех ресурсов, не только материальных, но прежде всего — духовных. Это невозможно вне отказа от комфорта, как парадигмы нашей сегодняшней цивилизации. Это невозможно без ухода от религии комфорта, то есть без нового религиозного ренессанса.
Выжить — нельзя, можно лишь начать жить по-новому. А жить по-новому означает в немалой степени — заменить представление о качестве жизни, перенеся акцент с комфорта на другие ее аспекты. Это станет тяжелейшей проблемой для всех цивилизаций земного шара, и мы не исключаем, что трагический разлад жизни, имеющий сегодня место в нашей стране, есть лишь провозвестник такого же трагического разлада, но неизмеримо большего масштаба и интенсивности. И в этом амбивалентность того знака, который ниспослан России в качестве знака Большой Беды. «Все прекрасное так же трудно, как и редко», — сказано Спинозой в последней фразе его «Этики». Опыты зла показали, что власть его небеспредельна, хотя и огромна. И как бы ни страшна была статистика, она тем не менее говорит, что даже в крайних ситуациях, даже в концлагерях тоталитарных режимов человек способен остаться человеком, если он обладает действительной свободой духа, действительной полнотой бытия, если он способен мобилизовать себя, преодолевая пытку временем, пытку деперсонализации, преодолевая духовный упадок и регрессию.
То, что мы наблюдаем сегодня, и в самом деле есть регрессия — возврат людей к более примитивным формам поведения, к примитивнейшим фазам влечения к самосохранению. Это подстегивается омерзительной идеей «выживания», хотя слишком хорошо известно из опыта человечества, что «выживающий» — гибнет, а остается уцелевшим лишь тот, кто «живет». И мы знаем, что в ситуации крайней мобилизации возможна альтернатива: либо личность регрессирует, либо, напротив, она испытывает прогрессию, претерпевает, по сути, эволюционный прорыв в моральном и религиозном отношении.
Сохраняя человечность и силу духа, такая личность способна оказать влияние на очень и очень многих.
Сфера духовной практики не только сопротивляется любого рода «оптимизациям», более того, рациональное моделирование в этой сфере — почти аморально. И тем не менее остается возможность, исследуя сферу духовного опыта, существующего реально в истории человечества, выделить теологию борьбы, как особую разновидность духовной практики. Эта теология борьбы претерпевала сложную эволюцию на протяжении веков. Но мы не исключаем, что она сыграет решающую роль в судьбе XXI века, и нам представляется, что ее особое рассмотрение имеет важное значение, коль скоро мы говорим о судьбе гуманизма в XXI столетии, судьбе, которая в очередной раз во многом зависит от того, что произойдет в России на рубеже двух тысячелетий.
Вначале попытаемся навести порядок в хаосе слов, лишенных определенности знаков, которые клубятся сегодня в нашей культурной и политической жизни. К числу этих знаков относятся: во-первых, коммунизм, во-вторых, фашизм, в-третьих, социализм… ну и, наконец, в-четвертых, тот самый гуманизм, который стал темой нашего доклада. Итак.
Первое. Социализм — это разновидность профанного гуманизма, стремящегося обеспечить комфорт теми же методами, что и просветительство, но по-другому распределяющий комфорт между членами общества.
Второе. Марксизм — это разложение профанного гуманизма, это его жесточайшая критика с позиций гуманистической алхимии.
Третье. Фашизм — в завершенном виде это бестиализм. Фашизм — лишь внешняя оболочка. Бестиализм — это суть.
Четвертое. Коммунизм — это тип общественного развития, почему-то ассоциирующийся и с марксизмом, и с социализмом, и с фашизмом. За счет этого возникает невероятная путаница как на уровне массового сознания, так, к сожалению, и на элитарном уровне. А если учесть, что коммунистами раньше именовала себя советская псевдоэлита, а теперь именуют себя марксисты, социалисты, если учесть, далее, что во все это втянут еще и некий, вообще никакого отношения к коммунизму не имеющий, ленинизм, то что остается? Казалось бы, ничего. Но если что-то и есть в сухом остатке, то лучше было бы отказаться от этого слова. Тем более что на повестке дня еще и пятая компонента.
Пятое. Это высший гедонисцизм, то есть тип общества, основанный на идее высшего комфорта, согласно которой смысл человеческой жизни — это космическая игра, свободная от необходимости, это наслаждение, разумеется не на уровне советского потребителя, а на уровне одного из жителей античного Олимпа. Тут и наслаждение искусством, и космические странствия, и чего тут только нет. Поскольку популярный у нас до сих пор Иван Ефремов зачем-то тоже сынтегрирован в коммунистическую обойму — то что же остается от коммунизма? И зачем бороться за это слово? Такой вопрос может возникать у политического прагматика, обеспокоенного успехами на выборах, но он не может возникать у серьезного политика, поскольку тот понимает, что вопрос о власти не может быть разрешен, иначе как путем предъявления своей собственности именно на всю историю, и в особенности на последние ее 70 лет.
Тот, кто от этого открещивается, должен либо взамен предъявить утопию, накаленную добела, либо погибнуть, быть сброшенным после прихода к власти, кануть без следа в историю. Или же оставшись в ней в качестве разрушителя. Таким образом, даже серьезный политик и тот не может обойти проблему коммунизма, а человек, претендующий на фундаментальный гуманизм, говорящий о социокультурном моделировании и при этом отшвыривающий проблему в силу ее непопулярности, был бы просто смешон.
Коммунистический эгрегор, красное поле, коммунистическая эсхатология и коммунистическая мистика в России существовали, существуют и будут существовать, и, скорее всего, эти понятия, освобожденные от неудобного соседства, вызванного низменными причинами, получат свое место на евразийских просторах, слившись с православной, суффийской, буддистской, возможно, и католической мистикой. Поэтому будем внимательны и постараемся отделить зерна от плевел уже сейчас. Итак, дадим вначале отрицательное определение.
Первое. Коммунизм ничего общего с социализмом не имеет, хотя его с ним и связывают. Ибо коммунизм мистичен и теистичен, а социализм — профанен, гедонистичен и носит утомительно мирской характер.
Второе. Коммунизм не имеет ничего общего с марксизмом, поскольку марксизм — это гуманистическая алхимия, а коммунизм — это категорическое и, как мы покажем, предельно контрастное отделение света от тьмы.
Третье. Коммунизм нелепо и постыдно отождествлять с фашизмом, поскольку фашизм в качестве своей сильной стороны имеет открытое, яростное поклонение злу, как высшей силе. Коммунизм же, напротив, отрицает творческую силу зла или, по крайней мере, строит свою эсхатологию, космологию и морально-политическую доктрину на высочайшем приоритете света над тьмой. Кстати, это нашло свое проявление и в исторической практике. Прикрываясь коммунизмом, удалось развернуть зло, но фашизм-то шел с открытым забралом, он ничем не прикрывался, он открыто декларировал зло, считая это своей сильной стороной. И если бы фашистская доктрина была открыто провозглашена в России, то ее бы вышвырнули с позором, а не носили бы на руках. Далее. Почему могла развиваться в России культура в условиях коммунистического режима? Почему появился Шолохов, Платонов, Булгаков, Шостакович? Как удалось в условиях сталинизма сотворить чудо поколения, родившегося в 20-е годы? Или нет разницы между Вернером Хольтом и лейтенантами, защищавшими Сталинград? А поколение 60-х годов? Откуда все это? Как это могло появиться, если на знамени была доктрина откровенного зла? И что ознаменовала собой тогда вторая мировая война? Все-таки кто с кем боролся? И за счет чего удалось обеспечить такую устойчивость системе? Почему этот режим продержался на много десятилетий дольше, нежели любой другой режим со сходной типологией? Да в том-то и дело, что доктрина где-то между строк содержала мистическую компоненту и уж чего не содержала, так это открытой апологии зла. Могут сказать, что это не имеет значения, поскольку практика подобное зло содержала в огромных количествах. Могут также сказать, что какой смысл разбирать морально-политические доктрины там, где речь идет о тоталитарном режиме? Действительно, советский режим имел признаки тоталитарного на протяжении первых десятилетий. Но что такое тоталитаризм? Надо все же разобраться подробнее. Нельзя же без конца употреблять это слово в качестве расхожего словесного знака, пугая им советского обывателя. Можно ведь добиться и противоположного эффекта по принципу — «эти ребята пугают тоталитаризм, сами они — гады, жрать нечего так, может быть, тоталитаризм — это совсем и не плохо, а очень даже и хорошо». Кто будет виноват, если сработает этот принцип отрицательной связи, отрицательного рефлекса? Те, кто использовал слово и никоим образом не удосужился вскрыть его и смысл. Этим они сослужили себе очень плохую службу. А поскольку мы им зла не хотим, а тоталитаризм — вещь действительно страшная, то давайте все же определим, что это такое.
Тоталитаризм (от латинского «тотус» — весь, целый, совокупный) — это система насильственного политического господства, характеризующегося полным подчинением общества, его экономической, социальной, идеологической, духовной и даже бытовой жизни власти господствующей элиты, организованной в целостный военно-бюрократический аппарат и возглавляемой лидером («фюрером», «дуче», «каудильо» или «отцом народов»).
Социальная опора — люмпенство города и деревни.
Механизм становления — чрезвычайное положение с сопровождающейся милитаризацией общества.
Средства поддержания — прямой террор, инициируемый сверху и осуществляемый люмпенизированными «низами».
Военная сила применяется перманентно, идет стремительная бюрократизация милитаризованных отношений, политизация всех сфер жизни общества.
Ну а теперь самое главное — зачем применяется такой социальный инструмент, как тоталитаризм, чему он служит, какие цели преследует, кто и зачем вводит в действие эту чудовищную систему, которая вроде бы не устраивает никого из нормальных субъектов «общественного договора»? И что за этим стоит, — злая воля «Демона из машины» или экономические, социальные, психологические закономерности, объективные, вне воли отдельных личностей находящиеся обстоятельства, вынуждающие, да, именно вынуждающие их, как действующих лиц исторической драмы, вводить в действие чудовищные социальные «технологии»? Заметим, кстати, что подобные «технологии» чаще всего губят именно тех, кто их вводит в действие. В связи с этим необходимо рассмотреть основные предпосылки введения тоталитарных режимов.
Вкратце — основная предпосылка, как это следует из всех примеров, содержащихся в истории XX столетия (как, впрочем, и предшествующих веков), — это глубочайшая эрозия исторического сознания. Происходит ломка традиций, глумление над образом жизни, верованиями, стереотипами действий, нормами и ценностями предшествующего периода. В результате рождается тип личности, лишенный прошлого, отторгнутый от истории. Тип, глубоко презирающий свою почву и свой народ. Этот тип словно чума разносится по обществу, в котором осуществляются подобные трансформации, ломки, перебивания хребтов, — и заражает всех. Возникает как бы малый апокалипсис, где роль бича Господнего играет радикализованный хам, выброшенный из традиционной матрицы рукой экспериментатора — разрушителя. Итак.
Вначале — разрушающий эксперимент.
Затем — рожденный этим экспериментом разносчик чумы.
Затем — зараженное этим разносчиком общество.
И только после этого и, главное, вследствие этого — тоталитаризм.
Тоталитаризм возникает лишь там, где разрушено смысловое поле, лишь там, где нет крупных структур, способных удержать хотя бы авторитарный режим, а крупных структур нет, потому что их удалось разрушить. Тогда «технологией» сдерживания хаоса становится тоталитаризм. Его основной элемент — накаленная добела утопия. Его носитель — яростно сплоченная партия единомышленников. Его итог — закованный в бетон поток народной жизни. Вспомним Есенина:
Здесь определено абсолютно верно. С глубоким пониманием типа преемственности и причин, порождающих определенные социокультурные «технологии». В этом плане — о связи Ленина с идеей коммунизма. Ленин — не теоретик, как Маркс. Он практик и социокультурный технолог. Он понимает ситуацию и в этой ситуации знает, как надо работать. Коммунизм для него утопия, которую можно накалить добела, с тем чтобы развернуть соответствующий режим. Могла бы быть и другая утопия. Ленин не Маркс. Здесь мы имеем дело с другим типом гениальности. Тем типом, который идеологически индифферентен и опирается на моделирование, а не на страстный поиск идей.
Далее. Ленину плюс к утопии нужна партия единомышленников, партия-орден. Он ее создает.
Далее. Хаос. Он создан не Лениным, точнее, не им одним. Не он несет индивидуальную ответственность за этот хаос. Февральская карма к ленинизму отношения не имеет. Здесь работали другие силы, очень сходные с теми, которые сегодня разворачивают свои проекты на территории Евразии. Силы профанного гуманизма, убежденные в своем праве ломать и не умеющие строить. Силы, не знающие этой реальности, не понимающие и не любящие ее. Ленин — как социокультурный технолог заклял Россию над бездной. И в этом (мы согласны с Бердяевым) его основная заслуга в советской истории. Что же касается коммунизма, то роль его в построении тоталитарного режима весьма второстепенная. Могла быть другая идея, была бы шея — хомут найдется. Идею использовали для определенных целей — а не идея породила эти цели. Вот наша мысль.
Далее. Сами цели — тоталитарный строй — не есть нечто демоническое, а есть результат предшествующего хаоса, при котором даже эти цели становятся приемлемыми для народа по сравнению с гибелью. Сходную ситуацию мы имеем сегодня.
И, наконец, главное. Мы утверждаем, что и эти цели, и эта идея получили соответствующую переработку в народном сознании и были очищены в нем. Что-то в них срезонировало с вековой евразийской идеей защиты фундаментального гуманизма, что-то было отторгнуто, но то, что получилось, при всех дефектах, имеет огромную ценность. Мы имеем дело с фантастическим опытом, давшим гигантские результаты, которые, повторяем мы еще и еще раз, надо уметь использовать. Они слишком велики, для того чтобы быть использованными для микроцелей, которые ставит перед собой сегодняшняя политика, и потому этих результатов как бы не замечают, как не замечают слона в кунст-камере.
Ну а теперь суммируем: коммунизм — это не социализм, не марксизм, не фашизм, не ленинизм, не высший гедонисцизм. Что же это тогда?
Для нас это одна из эсхатологических альтернатив, один из типов глобального мистицизма. Причем это именно тот тип и та разновидность, которые важны сегодня для мира и для России.
Коммунистический эгрегор и красное поле реальны. Они отличаются тем, что борьба между светом и тьмой как глобальными трансцендентными сущностями, определяющими и реальную, и мистическую стороны, — НЕ ИМЕЕТ ПРЕДОПРЕДЕЛЕННОГО РЕЗУЛЬТАТА НИ В ТОЙ, НИ В ЭТОЙ РЕАЛЬНОСТИ. ЭТО ГЛАВНОЕ СВОЙСТВО ДАННОГО ТИПА МИСТИКИ. ИСХОД БОРЬБЫ МЕЖДУ СВЕТОМ И ТЬМОЙ РЕШАЕТСЯ КАЖДЫЙ РАЗ ЗАНОВО В КОНЦЕ ИСТОРИИ. ТОЧНЕЕ, В КОНЦЕ КАЖДОГО ИЗ ЕЕ ГЛОБАЛЬНЫХ ПЕРИОДОВ, В КОНЦЕ КАЖДОГО ЗОНА. В ЗАВИСИМОСТИ ОТ ЭТОГО ИСХОДА ИСТОРИЯ МОЖЕТ КОНЧИТЬСЯ (ПОБЕДОЙ ЗЛА) ИЛИ ПРОДОЛЖИТЬСЯ — ВПЛОТЬ ДО КОНЦА СВЕТА. ПРИ ЭТОМ ПРОИСХОДИТ МИСТИЧЕСКОЕ НАКОПЛЕНИЕ СВЕТА И ТЬМЫ, КАК ДВУХ СИЛ, СРАЖАЮЩИХСЯ И ГИБНУЩИХ, НО НЕ СМИРИВШИХСЯ С ПОРАЖЕНИЕМ. ЭТО НАКОПЛЕНИЕ ПРОИСХОДИТ В СООТВЕТСТВУЮЩИХ АККУМУЛЯТОРАХ, КОТОРЫЕ ПО-РАЗНОМУ НАЗЫВАЮТСЯ В РАЗНЫХ МИСТИЧЕСКИХ ШКОЛАХ. ДЛЯ КОГО-ТО ЭТО ЭГРЕГОРЫ, ДЛЯ КОГО-ТО ВАЛГАЛЛА, ДЛЯ КОГО-ТО НЕБЕСНАЯ РОДИНА, НО В ЛЮБОМ СЛУЧАЕ НАКОПЛЕННАЯ ЭНЕРГИЯ И СОСРЕДОТОЧЕННЫЕ СУЩНОСТИ, ПОДОБНО ОГРОМНЫМ АРМИЯМ, ЖДУТ СВОЕГО ЧАСА. ЭТОТ ЧАС ПРИДЕТ С КОНЦОМ СВЕТА, КОГДА И СОСТОИТСЯ КОНЕЧНОЕ СРАЖЕНИЕ СВЕТА И ТЬМЫ. ИТОГ ЭТОГО СРАЖЕНИЯ ПРЕДОПРЕДЕЛИТ, ЧТО БУДЕТ ПОСЛЕ ИСТОРИИ.
Чем подобная мистическая доктрина отличается от других? Только одним, но очень важным моментом. А именно тем, что нет для коммунизма мистических гарантий победы света. Нет гарантий иных, нежели сплоченность его сил, единение живых и мертвых в истории. Историческая практика получает в этой доктрине мистическое обоснование и теологическую опору. Иначе говоря, коммунизм (чтобы отличить его от химер и перестроечных блефов, мы сознательно называем подобный коммунизм «белым») является «теологией борьбы». И в плане теологического элемента мобилизационной, планетарной доктрины XXI века белый коммунизм крайне важен. Выкинуть его — преступно в том смысле, в каком сегодня понимается экологическая преступность — вмешательство в сложнейший симбиоз с корыстными и элементарными целями, без понимания того, как этот симбиоз устроен, точнее, без знания, понимания и любви. В самом деле, что такое для вульгарного материалиста, занятого такими важными для него экономическими вопросами, взять да походя и вмешаться в нооценоз человечества? Примерно то же самое, что для нас с вами ударить по воздуху. Ибо он не видит в этом воздухе сложнейшей и важнейшей для жизни народа структуры. А то, что и народ не видит этого, — ни о чем не говорит. Народ почувствует, когда начнет задыхаться. А экономический хам — и тогда ничего не почувствует, ибо ему не нужен ноосферный кислород. Он потребляет иные ингредиенты. И даже тогда, у него все начнет валиться из рук, он все равно не поймет, почему это так происходит. И будет валить на 70 лет коммунистического режима, на механизм торможения или на происки Запада.
Достоевский предупреждал по поводу таких экспериментов, что в их результате разрушится нечто такое, что не даст возможности экспериментаторам решить их убогие задачи. Даже эти убогие задачи, повторяем, им и то не удастся решить — здесь, в России, здесь, в сердце Евразии. «Обратиться в хамство, гвоздя не выдумаете», — говорил он подобным экспериментаторам.
Сегодня, как никогда, важно понять смысл коммунистической доктрины именно как доктрины мистической. Это первое.
Второе. Необходимо понять, что эта доктрина, в отличие от других, отрицает предопределенность мистического результата истории и создает предельное эсхатологическое напряжение.
Третье. Такое эсхатологическое напряжение необходимо в качестве генератора мобилизационных проектов для предельной концентрации общества и личности на сопротивление тьме.
Четвертое. Такие мобилизационные проекты особенно необходимы сегодня России и другим евразийским государствам как альтернатива концу их истории.
Пятое. Вопрос о мобилизационном проекте по ту сторону комфорта и эгоизма — это больной вопрос всего человечества. И если бы удалось добиться успеха в Евразии — то для всего мира открылись бы новые перспективы.
Шестое. Попытка интеграции на основе профанного гуманизма, на основе размытых и невнятных ценностей будет провалена. И < если не теология борьбы — тогда козырной картой XXI века может стать теология порабощения, построенная, так сказать, на высшем уровне, с использованием всего арсенала средств и апробированная, безусловно, в той же России, в той же Евразии.
Седьмое. То, что происходит здесь, — это борьба двух теологии, двух геополитических доктрин, двух типов понимания человека и смысла человеческой жизни. Победить может, по-видимому, лишь одна из крайних позиций. Какая? На этот вопрос ответ даст история. Наша задача лишь максимально внятно, системно и комплексно проартикулировать то, что сознательно растворяют в пустой болтовне.
Часть 9. Действующие лица истории
Мы уже произвели классификацию мистических доктрин на два-три мегатипа. Тип первый — тот, в котором гарантии победы света в той или иной форме даны со стороны некой высшей силы, которая превосходит человека и помогает ему.
Тип второй — тот, в котором даны гарантии победы тьмы со стороны сил тьмы, опять же превосходящих человека и противостоящих ему.
Тип третий — тот, в котором исход схватки непредопределен, а силы света и тьмы находятся в состоянии противоборства с неопределенным исходом. Может победить тьма, может победить свет, но кто победит — определит реальное соотношение сил в конце истории. Эти силы накапливаются. И в этом накоплении крохотные усилия отдельной человеческой личности могут предопределить исход космического противостояния света и тьмы, добра и зла. Человек — участник этой борьбы. Он не сын Бога, он рыцарь света.
В этом третьем типе есть свои разновидности. Одна из них — явно мистическая, адресует к Рихарду Вагнеру и Андрею Платонову. Другая связана с проклинаемым всеми коммунистами-ленинцами богостроительством. Странным образом эти проклятия подхватываются и из противоположного лагеря. В чем же суть двух разновидностей мистической доктрины третьего типа? В том, что, согласно одному из этих типов, человек лишь один из участников финальной космической драмы, где боги сражаются вместе с людьми, а мертвые вместе с живыми. Иначе говоря, тонкий мир для этого варианта есть изначально существующая и предшествующая человеку реальность. К этой реальности примыкает мистический прагматизм Белого и Блока, антропософия Штайнера, белый оккультизм и все другие разновидности сложно построенной эзотерики богоискательства.
Во втором случае — человек становится единственным борцом за свет, от действий которого полностью зависит судьба космического поединка. Здесь — теории Богданова, Горького, Луначарского, Федорова и многих других. Нам важно это разделить, для того чтобы, описывая все разновидности планетарного интеграционного проекта, сопоставлять их с реальностью. В сущности, весь доклад был построен с целью вычленения различных вариантов планетарных метарелигиозных проектов и выбора того из них, который в наибольшей степени сочетает евразийский интерес с глобальными мегатенденциями.
Итак, как мы уже говорили, общечеловеческие ценности в их сегодняшнем выражении — это ценности сциентического характера. Это — сциентический метапроект. Каким же образом расчлененные науки будут интегрироваться в подобной сциенте? Это неясно. Скорее всего, подобная сциентическая утопия сопрягается с идеей глобального мозга, предложенной Питером Расселом. Ну и… остается уповать на переход количеством в качество.
Уже неоднократно было показано, что по сути такой проект представляет собой царство Воланда. Нет, не бестиализм, не сладострастное купание во зле, а нечто более рафинированное, хотя того же, по сути, качества.
Второй проект мы можем назвать новонаучным. Он адресует именно к богостроительству, к способности человека, его самого и только его, сынтегрировать рассыпающиеся научные знания, создав супернауку и включив в эту науку ценности. Именно за такую идею Поппер отчаянно проклинал Маркса, и раз так, то в гносеологическом плане мы имеем право назвать такой проект неомарксистским. Что не имеет никакого отношения к Марксу как творцу политической экономики, а лишь подчеркивает то, что он являлся продвинутым учеником Фейербаха, со всеми вытекающими отсюда последствиями.
Третий проект — экстраполяторский, силовой. Этот проект предельно прост, поскольку сильный просто продиктует свои требования слабому. Сильный сегодня — это Запад. Его ценности — либерализм, профанный гуманизм. Их и продиктуют всему человечеству. Как ни странно, многие рассчитывают на успех. На самом деле очевидно, что шансы почти нулевые.
Четвертый проект — бестиалистический. В том или ином виде царем объявляется тьма, и идет открытое ей поклонение. Чем не конец истории? Особенно если учесть, что свет и история — это, по сути, супружеская пара, неразрывная мистическая диада, где умирают оба супруга одновременно и где одно без другого не существует.
Пятый проект — прарелигиозный. Интеграция религий идет на уровне поиска их первобытного корня. Пока что эти поиски мало что дали, и вряд ли можно рассчитывать на то, что они дадут конструктивные результаты, хотя в сочетании с современной наукой о человеке обогащение культуры, науки и религии за счет подобных поисков произойдет безусловно.
Шестой проект — эклекторелигиозный. Здесь можно говорить о попытках эзотериков на протяжении многих веков увидеть единого Бога сквозь эгрегоры национальных и супернациональных религий. Такой проект имеет отношение к мистическому прагматизму, описанному нами выше, если только речь идет о восходящем, а не о нисходящем движении, что равносильно было бы созданию Антипроекта.
Седьмой проект — трагический. Это сопротивление злу без надежды на успех. Мы уже разбирали подобный вариант проекта, называя его «гуманистическим гностицизмом», и подробно разбирали, почему возможности этого проекта не соответствуют ожиданиям XXI века.
Поделиться книгой: