– И все же ее подруга – как ее звать? Гледис! – которую вы допрашивали, не упомянула в связи с Энджелой ни одного мужчины, кроме Карпентера и Флетчера, – так ведь?

– Ну, так сказать, особо. Она сказала, что вокруг бедняжки их увивалось немало.

– Как-то не верится, чтобы неудачливый поклонник мог пойти на убийство Флетчера, так ведь?

– Уж если начистоту, то в этом деле не верится ни во что, кроме того, что мы едва ли докопаемся до сути! – сердито заключил сержант.

Ханнасайд улыбнулся:

– Не унывайте! Мы еще его не закончили. Что вам удалось выяснить сегодня?

– Кажется, ничего такого, в чем был бы прок, – ответил сержант. – Мы нашли родственника Карпентера, но он мог рассказать немного. Минуточку, у меня все записано. «Карпентер. Альфред. Род занятий – служащий. Возраст 34 года. Брат покойного. Не видел покойного с 1935 года».

– Он что-нибудь знает об Энджеле Энджел?

– Нет, только понаслышке. По его словам, на Чарли в семье никогда не возлагали больших надежд. Из тех мальчишек, которые крадут у товарищей по школе. Он начал работать в магазине тканей и был уволен за то, что присвоил какую-то мелочь. Разбирательства не было; старик Карпентер – он уже умер – возместил недостачу. После этого наш герой примкнул к концертной труппе. Кажется, он был смазлив и немного пел. Какое-то время он продержался с ними, а потом получил работу на настоящей сцене – в хоре. К этому времени по той или иной причине его семья устала от его проделок, и он получил приказ убираться – без дураков. Тогда он женился на актрисе. По имени Пегги Робинсон. Следующим номером семья узнает, что он от нее сбежал, и она бушует у их дверей. Альфреду она не понравилась. Сказал, единственное, в чем он не упрекнет брата Чарли, так это в том, что он сбежал от жены, которая больше похожа на взбешенную тигрицу, чем на порядочную женщину. Им удалось избавиться от нее, но ненадолго. О нет! Она поехала на гастроли, и хотя, по словам Альфреда, они знали, что она недурно устроилась с другим парнем, это не помешало ей по возвращении рассказать родным Чарли, что он снова в городе и живет с девушкой, которую подцепил где-то в Мидленде. Вроде бы он тоже был на гастролях. Что из этого следует, я не знаю, и Альфред не знает, но, по-моему, не приходится сомневаться, что эта девушка была именно Энджела Энджел.

– Где сейчас жена? – перебил его Ханнасайд.

– Взращивает маргаритки, – ответил сержант. – Года два назад умерла от гриппа, перешедшего в воспаление легких. Альфред знает, что Чарли сидел, но не слышал о нем ничего с тех пор, как он вышел, да и слышать не хотел. Он никогда не видел Энджелы, но говорит, что, когда Чарли подцепил ее, она явно еще не была на сцене. Со слов его жены он понял, что это обычная история деревенской девушки. Ну, сами знаете, как это бывает. Романтичная, сурового воспитания, влюбляется в кудрявого тенора и убегает с ним.

Бедняжка, в конце концов она за это так поплатилась.

– Альфред Карпентер не помнит ее настоящего имени?

– Нет, он его никогда не слышал. Но кажется, разрешилась по крайней мере одна загадка: почему никто из родственников не объявился, когда Энджела покончила с собой. Если она родом из пуританского дома, можете быть уверены, что ее исторгли из семьи – точно так же, как в свое время исторгли Чарли. Я такое видел не раз.

Ханнасайд кивнул.

– Да, но это не слишком нам помогает. Вы чего-нибудь добились от хозяйки, Карпентера или от хозяина ресторана, в котором он работал?

– От Джузеппе я добился талантливой игры, которая мне была ни к чему, – кисло сказал сержант. – Ума не приложу, как эти иностранцы могут столько болтать без устали! Он для меня одного устроил представление: рвал на себе волосы, восклицал «дио мио», «корпо ди бакко» и тому подобное. Чтобы это перенести, мне пришлось выпить рюмочку, он же, когда кончил, был свеж как огурчик и тут же начал ругню со своей женой. По крайне мере, так это было на мой взгляд, но надо думать, он это считал нормальным, спокойным разговором. В общем, он ничего не знает про Чарли.

– А хозяйка?

– Она тоже ничего не знает. Говорит, вообще не любит разговаривать с людьми. Это и неудивительно. Вряд ли у кого возникнет желание пооткровенничать с такой особой. И вот мы зашли в тупик. Это Невил или вообще никто, шеф. А ежели хотите знать, куда он подевал орудие убийства, то он не иначе как засунул палку в рукав.

– Вы когда-нибудь пытались засунуть дубинку в рукав? – спросил Ханнасайд.

– Здесь не дубинка. Бамбуковая трость.

– Бамбуковой тростью так голову не проломишь. Орудие было тяжелое, если палка, то толстая, вроде палицы.

Сержант поджал губы.

– Если это Невил, нам нечего беспокоиться об орудии, которым он пришил своего дядю. У него было полно времени избавиться от него, почистить его и так далее. Что касается второго убийства – я думаю, не сунул ли он в карман то пресс-папье, а?

– Это было бы достаточно заметно. Голова статуэтки сильно торчала бы.

– Могло быть незаметно в сумерках. Займусь-ка я снова Брауном – это хозяин кофейного киоска – да еще таксистом. Я их, конечно, уже как следует расспросил. И все же…

– А как со шляпой?

– Шляпа – это морока, – заявил сержант. – Если у него не было цилиндра, он мог позаимствовать его у покойного Эрни, хотя бы потому, что никому в голову не придет, что он может быть в цилиндре. Когда он уходил из дома, мог нести его сложенным, под мышкой, чтобы не заметил дворецкий. Когда он переменил шляпы, свою мог сунуть в карман.

– Теперь два оттопыренных кармана, – сухо заметил Ханнасайд. – И все же два свидетеля – девушка не в счет, она говорила слишком расплывчато – показали, что в нем не было ничего необычного. И вот еще что. Водитель такси, который показался мне весьма разумным человеком, описал пассажира как обычного человека приятной наружности. Он не думает, что мог бы узнать его, если бы встретил опять. Когда я нажал на него, он только повторил, что тот выглядел как десятки людей между тридцатью и сорока годами. Ну а если бы вы встретили Невила Флетчера, по-вашему, могли бы вы его не узнать?

– Нет, конечно, – неохотно проговорил сержант. – Я бы его узнал. Такого ни с кем спутаешь. Во-первых, волосы у него чернее, чем у большинства, да и лицо, я бы сказал, необычное. И еще у него дурацкие длинные ресницы и улыбка, которая всегда действует мне на нервы. Нет: ни один здравомыслящий человек не скажет, что он похож на десятки других. Кроме того, ему нет тридцати, и он выглядит моложе тридцати. Так что нам теперь делать?

Задумавшись, Ханнасайд легко забарабанил пальцами по столу. Сержант смотрел на него с сочувствием. Наконец суперинтендант произнес своим обычным решительным тоном:

– Энджела Энджел. Все упирается в нее. Может быть, Шкипер, это покажется вам притянутым за уши, но у меня странная уверенность, что, если бы мы узнали о ней побольше, мы увидели бы то, что от нас теперь так упрямо прячется.

Сержант кивнул.

– Интуиция. Я сам очень верю в интуицию. Что будем делать? Дадим объявление?

– Нет, – сказал Ханнасайд после раздумья. – Лучше не надо.

– Я сам не любитель этого дела. Больше того, если ее родичи не объявились после ее смерти, не похоже, что они объявятся теперь.

– Я не хочу провоцировать еще одну трагедию, – мрачно проговорил Ханнасайд.

Сержант так и подскочил:

– Как, еще одну проломленную голову? Неужели вы думаете…

– Не знаю. Кто-то изо всех сил старается, чтобы мы не выбрались из тумана, в котором блуждаем. Все в этих двух убийствах указывает, что нам противостоит беспощадный человек.

– Я бы сказал, маньяк, – уточнил сержант. – Ну правда, только подумайте! Можно понять человека, когда он, дойдя до белого каления, раскроит череп другому человеку. Ну, и вы понимаете, его достаточно потрясет то, что он натворил, так ведь? Вряд ли уж такой чистоплюй, но я бы не хотел проделать такое дельце сам, даже видеть бы не хотел. Я бы сказал, это мерзкое, грязное убийство. Но нашей птичке хоть бы что! Взмахнула крылышками – и дело повторяется, – хладнокровно, еще как хладнокровно! Думаете, это нормальный человек? Черт возьми, я так не думаю!

– Тем более надо быть осторожными и не давать ему повода для нового убийства.

– Это, конечно, верно. Но если наш клиент – сумасшедший, тогда, супер, наши дела хуже, чем я думал. Нормального человека поймать можно. Его ум работает так же логично, как ваш собственный, и, что еще важнее, для убийства у него всегда есть мотив, это тоже небесполезно. Но когда вы пытаетесь понять ход мыслей безумного, все летит к черту, потому что за ним вам не уследить. И десять против одного за то, что для убийства у него нет никакой причины – по крайней мере, того, что нормальный счел бы причиной.

– В том, что вы говорите, много верного, не я не думаю, что наш убийца настолько безумен. Мы достаточно точно знаем, за что он убил Карпентера, и более или менее понимаем, за что он убил Флетчера.

Сержант порылся в бумагах на столе и поднял лист, испещренный его почерком.

– Что ж, супер, пора сказать, что я сам попытался разобраться в этом деле. И единственное заключение, к которому я пришел, это то, что вся эта история с начала до конца невозможна. Стоит изложить все установленные факты на бумаге – и вам станет ясно как день, что покойного Эрнеста никто не убивал. Этого не могло быть.

– Не надо говорить чепуху! – В голосе Ханнасайда слышалось нетерпение.

– Это не чепуха, шеф. Если бы вы могли отбросить показания миссис Норт, все встало бы на свои места. Но, даже не беря в расчет того, что ей незачем врать, когда она знает, что ее драгоценный муж никак не замешан в убийстве, мы имеем рассказ почтальона, что женщина, одетая, как она, вышла из «Грейстоунз» сразу после 22. 00 17-го числа. Так что присутствие ее доказано. Если бы старик Ихавод не сверил свои часы с часами в кабинете покойного Эрнеста, я бы сказал, что он спутал время, когда увидел человека, выходящего из калитки. Но он добросовестный, старательный полицейский; наш Ихавод, и он бы не утверждал, что было 22. 02, если бы это было не так. Если б вы только слышали, что он говорил о лжесвидетелях! Он таки отчитал меня, когда я попытался чуть-чуть повлиять на его показания. Но я скажу, если вы можете совместить его показания с показаниями миссис Норт, значит, вы здорово умнее меня. Дело было не так плохо, когда мы знали только, что в 22. 02 Ихавод увидел неизвестного, а в 22. 05 обнаружил тело покойного Эрнеста. Но как только мы начали получать новые и новые указания на время, все дело так перекособочилось, что разобраться в нем стало совсем невозможно. А теперь, если мы не сочтем, что молодой Невил убил своего дядю, а Карпентер видел это и бросился наутек, мы натолкнемся на четыре несовместимых указания на точное время. 21. 58 или вроде того, когда Эрнест проводил человека, которого видела миссис Норт; 22. 01, когда ушла миссис Норт; 22. 02, когда Ихавод видел человека, выходящего из калитки; и 22. 05, когда был обнаружен труп Эрнеста. И это все, и это черт знает какая каша. Или, может, вы думаете, что это все-таки сделал Невил, а миссис Норт его прикрывает?

– Нет, никоим образом. Миссис Норт не интересует никто, кроме ее мужа. Но на мой взгляд, тот, кого видела она, и тот, кого видел Гласс, – один и тот же человек. Конечно, это не решающее доказательство, но в вещах Карпентера была светло-серая фетровая шляпа.

– Хорошо, допустим, это один и тот же человек. Но теперь мы не знаем, по какой причине вернулся Карпентер, которого только что выпроводили, – могли быть десятки причин, не говоря уж об убийстве. Допустим, он увидел в кабинете молодого Невила с дядей и решил, что не стоит ждать. Разумно, правда? И вот он уходит. То, что он торопится, ничего не доказывает. Он ведь приходил не подобру, ему, естественно, ни к чему, чтобы его остановил полицейский. До сих пор Карпентер не знал Невила в лицо. Но вот вам величайшее озарение века, шеф! Помните, что снимок Невила был в одной популярной газете?

– Да… в качестве слуги по имени Сэмюэл Крипнен, – мрачно ответил Ханнасайд.

– Это несущественно. А что, если Карпентер видел эту газету? Легко предположить, что он внимательно следил за делом. Он бы сразу признал Невила. И если бы он увидел его в вечернем костюме в вечер убийства, он бы усомнился, что Невил – слуга. Я думаю, что он сообразил, как без труда получить денежки, и пробрался в дом к Невилу. Это нетрудно. Только Невил слишком умен, чтобы делить с кем-то секрет, набрасывающий на него удавку, и он с ходу устранил Карпентера. Ну как?

– До какой-то степени, Шкипер, это весьма вероятно. Но все разваливается, как только мы доходим до времени убийства Карпентера – по уже известным причинам.

– Значит, Карпентера убил кто-то совсем новый, – с отчаянием в голосе сказал сержант.

– Где ваша сводка данных об убийствах? – неожиданно спросил Ханнасайд. – Дайте-ка мне ее.

Сержант передал ему машинописные страницы.

– Вряд ли вы из нее много извлечете, – уныло добавил он.

Ханнасайд проглядел заметки.

– Да, так я и думал. Хозяйка утверждает, что Карпентер был жив в 21. 30. Одра Джен-кинс сказала, что мужчина в вечернем костюме прошел по другой стороне улицы как раз перед тем, как с другой стороны появился полицейский.

– Да, а если вы посмотрите чуть пониже, вы увидите, что ее ухажер сказал, что полицейский прошел за сто лет до мужчины в вечернем костюме. Из них двоих я скорее поверю ему. Она просто старалась придумать интересную сказку.

– Да, несомненно, но… да, я так и думал. Браун говорит, что он видел полицейского примерно в 21. 40, а мужчина в вечернем костюме, насколько он помнит, прошел минуту или две спустя. Это как будто более или менее совпадает с рассказом девушки. Вы уточнили у констебля время, когда он появился на Барнсли-стрит?

– Нет, – признался сержант. – Так как он не видел никого в вечернем костюме и не заметил ничего необычного в доме 43, я не подумал, что это может пригодиться.

– Кто знает. – Ханнасайд хмурился, уставившись в стену напротив.

– Посетила идея, шеф? – спросил заинтригованный сержант.

– Нет. – Ханнасайд посмотрел на него. – Но я думаю, нам нужно установить, когда именно констебль прошел по улице.

– Простите меня, шеф! – Сержант поднял телефонную трубку.

– Я сам виноват. Я тоже не понимал, что это может оказаться важным. Может и не оказаться. Попытка не пытка.

Пока сержант ждал соединения с глас-смир-роудским полицейским участком, Ханнасайд, хмурясь, сравнивал сводки по обеим убийствам. Обменявшись несколькими словами с дежурным по участку, сержант прикрыл трубку ладонью и сказал:

– Он только что пришел, супер. Будете с ним говорить?

– Да, скажите, чтобы ему дали трубку, – рассеянно сказал Ханнасайд.

Сержант передал его слова, и, пока вызывали констебля Мэзера, он с удивлением и недоверием поглядывал на своего начальника. Наконец раздался голос в трубке, и он переключил внимание:

– Алло! Это Мэзер? Подождите минутку, с вами будет говорить суперинтендант Ханнасайд. Прошу, шеф!

Ханнасайд взял у него трубку:

– Алло! Мэзер, я по поводу вчерашнего вечера. У нас тут остался недовыясненный вопрос.

– Да, сэр, – послушно ответил констебль Мэзер.

– Вчера вы были на дежурстве, вы помните, в котором часу вы дошли до Барнсли-стрит?

После небольшой паузы констебль волнуясь ответил:

– С точностью до минуты не помню, сэр.

– Не важно. Хотя бы относительно точно.

– Так вот, сэр, когда я проходил мимо почты на Глассмир-роуд, часы показывали 21. 10, так что, по моему разумению, я дошел до Барнсли-стрит примерно в 21. 15.

– Что? – спросил Ханнасайд. – Вы сказали – в 21. 15?

– Да, сэр. Не я не хочу обманывать вас: это могло быть примерно на минуту раньше или позже.

– Вы уверены, что это было не после 21. 30?

– Да, сэр. Совершенно уверен. Мне не требуется столько времени, чтобы дойти от почты до Барнсли-стрит. И еще одно обстоятельство. Когда я проходил, Браун еще не открыл свой кофейный киоск.

– Но на допросе Браун показал, что он видел вас вскоре после прихода на место в 21. 30!

– Вчера вечером? – переспросил Мэзер.

– Да, именно.

– Ну, сэр, – в голосе Мэзера послышалась подозрительность, – я не знаю, что он там затевает, но если он говорит, что видел меня вчера вечером, то он ошибается. Я бы сказал, что я по этому поводу думаю…

– Да, пожалуйста!

– Понимаете, сэр, я полагаю, что он действительно видел меня на протяжении шести или семи дней, ибо я каждый вечер бываю на Барнсли-стрит в то или иное время, но всегда позже 21. 30. Вчера же получилось так, что я прошел Барнсли-стрит и Летчли-гарденс раньше. По-моему, Браун заблуждается, исходя из того, что могло бы быть. Таково мое мнение.

– Хорошо. Спасибо. Это все. Ханнасайд положил трубку и оглянулся на сержанта, смотревшего на него с новым интересом.

– Ничего не надо говорить, супер! Я все понял. Мэзер прошел по улице в 21. 15, и Браун его не видел. Ну и ну? Теперь мы вроде куда-то движемся! Так сказать, открывается новый путь. Кто этот мистер Браун и какое отношение он имеет к делу? Если вспомнить, отвечал мне с чрезмерной готовностью. Но я не понимаю, что за игру он ведет, если не он убил Карпентера.

– Альфред Карпентер, – произнес Ханнасайд, не замечая рассуждений сержанта. – У вас есть его адрес? Мне нужно название группы, с которой гастролировал Карпентер.

– Снова Энджела? – спросил сержант, передавая данные об Альфреде Карпентере. – Учтите, она не входила в труппу.

– Это я учитываю. Мне нужен список городов, где гастролировала эта труппа.

– Боже милостивый! – охнул сержант. – Вы желаете пройтись гребешком по всему Мидленду ради девушки, даже имя которой вам неизвестно?

В глубоко посаженных глазах Ханнасайда вспыхнул огонек:

– Нет, я еще не сошел с ума – до такой степени.

– Что вы хотите сказать, шеф? – В голосе сержанта появилась подозрительность. – Вы мне просто голову морочите?

– Нет. Но если то, что мне пришло в голову, окажется достаточно верным – чего я опасаюсь, – то и я не позволю вам морочить мне голову, – ответил Ханнасайд. – Пожалуй, я поговорю с Альфредом Карпентером по телефону. Позвоните ему, пожалуйста, и спросите, не знает ли он названия труппы или хотя бы фамилию импресарио. Сейчас он уже должен быть дома.