Он начал было вставать.

– Подожди, – я удержала его за рукав.

Я приподнялась, стремительно обняла его и прижалась губами к его губам, утешая его и сочувствуя его невысказанной тоске. Он медленно поднял руки и очень осторожно прижал меня к себе. Я грудью почувствовала, как у него стучит сердце: глухо, сильно, ритмично, по-мужски. Только что мы оба были страшно одиноки в этом предрассветном безвременьи, когда, если нечаянно проснешься в одиночестве, в голову обязательно приходят печальные смутные мысли, от которых хочется беспричинно плакать, зарывшись носом в подушку: но теперь, вдвоем, я знала, что он меня хочет, и я его нестерпимо хотела. Это не было животной, нерассуждающей страстью, сначала наши души потянулись друг к другу, а потом уже и наши тела. Я увлекла его за собой вниз, он без колебаний уступил моему движению, мы легли на бок, не прекращая поцелуя; я уже стала задыхаться, так долог и сладок он был. Я вывернулась из полурасстегнутой рубашки и стянула с него футболку. Он протянул руку, выключил ночничок и уже в темноте, которую рассеивал только слабый свет фонарей, падающий в щель между шторами, он освободился от остальной одежды и окончательно прижал меня к своему обнаженному телу. Я поразилась, какая нежная, словно у девушки, была у него кожа – нежная, тонкая и горячая: под ней перекатывались каменные мускулы, у него не было ни грамма жира, и я поняла, что до этой поры я жила напрасно, – у меня еще никогда не было такого мужчины, – такого взрослого, но с телом двадцатилетнего поджарого мальчишки. Он продолжал меня целовать и ласкать со все нарастающей страстью, в которой чувствовалась мощная сила, и я окунулась в безвременье любви, отдалась его ласкам, чувствуя, как сладкая истома охватывает все мое тело, от макушки до кончиков пальцев на ногах, как я растекаюсь в его объятиях, таю, словно воск и тогда, не в силах больше сдержаться, я обхватила его крепкий торс ногами и остро почувствовала, как он до конца вошел в меня. Мы не искали удобных для нас обоих ритмов, все получалось само собой, так, словно мы с незапамятных времен были любовниками, словно мы всю жизнь были вместе, всю жизнь, всю, всю, всю, – и кончили мы тоже вместе, со стонами и криками радостного узнавания.

Может быть, я ошибаюсь, но так у меня с мужчинами еще никогда не было: я имею в виду не секс, да это и не был секс в животном смысле этого слова, я имею в виду полное, до самозабвения, слияние. И душ, и тел.

Впрочем, с ним так и должно было быть, я знала это всегда.

Он не выпустил меня из своих объятий. Я лежала у него на руке, вдыхая его запах. Постепенно дыхание мое успокаивалось, и я почувствовала, как меня начинают уносить плавные накаты сна. Он не спал, я знала; он неподвижно лежал рядом со мной, ровно дышал, от его большого тела ко мне волнами шло успокоительное тепло, и я сквозь близкий сон не могла понять – как же раньше я жила без него, такого близкого, надежного и родного.

Он что-то прошептал мне на ухо.

– Что ты сказал? – пробормотала я, не открывая глаз.

Знаете, что он сказал мне тогда, в утренней ласковой тишине? А вот что:

– Ночь нежна, – сказал он.

– Да, любимый, – откликнулась я и уснула.

* * *

Я услышала противный писк будильника в его наручных часах. Но я не в силах была открыть глаза. Почувствовала, как он зашевелился. Потом моей щеки коснулись его губы, и он горячо выдохнул:

– Спи.

Я снова провалилась в сон, а в следующий раз проснулась оттого, что он тормошил меня за плечо.

– Что опять случилось? – прошептала я, не открывая глаз.

– Открой глаза, я хочу тебе кое-что сказать.

– А сколько времени?

– Четверть десятого. Ну, проснись же.

Я еле-еле смогла разлепить налитые свинцом (золотом?) веки. Он стоял у дивана, уже полностью одетый, в своей неизменной пилотской куртке.

– Лена, мне надо ненадолго уйти. А ты вот что – на телефонные звонки не отвечай ни в коем случае. Если мне понадобится позвонить, то я это сделаю с прозвонкой: два звонка – и сразу отбой. И потом снова. Потом еще раз. Вот только тогда, на третий раз, и снимай трубку. Ты меня поняла? Поняла?

– Конечно, – с трудом выговорила я. – Мы в школе с мальчишками так же созванивались. Ты спал?

– Да, – ответил он, но я знала, что он соврал. Не спал он ни минуты, я слышала сквозь сон. – Ты что, поехал бандюгам золото отдавать?

– Нет, – улыбнулся он. – Я его здесь оставил. Я по другим делам поехал.

– Врешь ты все, Ловкач, – сказала я, снова закрывая глаза.

– Не вру. Оно на кухне, на окне, под газетами.

– Ну, ладно, верю, верю. Пока, – сказала я. – Возвращайся скорей.

– Я на всякий случай тут тебе запасные ключи оставляю.

Возле моей головы что-то звякнуло.

– Зачем? – пробормотала я.

– На всякий случай. У меня один замок изнутри только ключом открывается.

Он поцеловал меня. Потом я услышала, как защелкали пресловутые замки и чуть слышно хлопнула входная дверь. И я снова с головой нырнула под теплое одеяло.

Но вместе с его уходом ушел и сон. Я еще поворочалась, поворочалась и поняла, что мое пробуждение неизбежно, как восход сонца. Делать было нечего, и я, потирая глаза кулаками, встала и поплелась в ванную. Там меня ждал сюрприз. Моя футболка и джинсы, тщательно выстиранные, висели на батарее рядом с гольфами и трусиками. Тут же стояли мои вымытые кроссовки и на них лежали тщательно вычищенные стельки. К тому же в кроссовки он напихал старых газет, чтобы они поскорее высохли.

Я была потрясена и тронута до глубины души, если не сказать больше. Чтобы мужик так ухаживал за барышней, с которой знаком всего двое суток и разок переспал? А что же тогда будет дальше, мадемуазель Романова?..

Я приняла душ, потом натянула джинсы. Футболку я не стала надевать, осталась в его рубашке – она сохраняла его запах, потому что всю нашу короткую совместную ночь пролежала где-то под его телом. Я прошла на кухню. За окном снова шел дождь. Я быстро вскипятила воду в чайнике. Попила чаю и доела вчерашний рулет. Кстати, я проверила: действительно, на широченном кухонном подоконнике среди пустых банок и бутылок стопкой лежали пожелтевшие газеты, переложенные какими-то пыльными сушеными травами. А под газетами я обнаружила четыре деревянных ящичка с золотыми слитками, так же прикрытые травами: сразу и не заметишь. В ящичках мирно покоились все шестнадцать брусочков. Если не поднять газеты и травы – ни в жизнь не догадаешься, что здесь лежит минимум четыреста пятьдесят тысяч гринов. Верный принцип – прятать лист в лесу.

Я вынула один слиток из верхнего ящичка и покачала на ладони. Здорово. У меня возникла одна интересная мысль, еще не оформившаяся окончательно. И я стала эту мысль активно думать. А думаю я активно только тогда, когда занимаюсь не менее активным делом. Лучше всего физическим трудом, который не мешает размышлять.

Поэтому я взялась за уборку. Это, конечно, был чистой воды идиотизм – с минуты на минуту Саша должен был вернуться, и мы бы все равно отсюда уехали. Но я должна была хоть как-то отплатить ему заботой за заботу.

Я убрала постельное белье, на коленях залезла на диван и стала стирать с полок пыль. Подравнивала запихнутые кое-как книги. Мурлыкала себе под нос какую-то мелодию и напряженно думала. На нижней полке на стоящих книгах я обнаружила толстую пачку разноформатных фотографий. Поколебавшись недолго, я их вытащила с полки. Конечно, это было не очень вежливо, но ведь мы теперь были не чужие – так я себя успокоила. И, отложив тряпку, по-турецки уселась на диване. Быстро проглядела снимки. А потом принялась раскладывать их по дивану, как пасьянс. Некоторые фотографии были любительские, некоторые, кажется, профессиональные; на каких-то я сразу узнавала Сашу, на каких-то – с большим трудом. Кое-где – просто догадывалась, что это он. Несколько снимков я поменяла местами. Посмотрела на разложенные фотографии.

Маленький мальчик в белом костюмчике с бантом испуганно смотрит в объектив, сидя между женщиной и мужчиной, и все они улыбаются. Тот же мальчик, но уже в школьной форме. Стоит, держит в одной руке большой букет цветов, а в другой – портфель. Палатка. Возле нее подростки. Дымится костерок. А на переднем плане смеется мальчишка лет тринадцати-четырнадцати. Высоко поднял кукан с огромной щукой. Тоже он, Саша. Уже вполне узнаваем.

На следующей фотографии трое юношей, все в одинаковых вытертых джинсах и джинсовых куртках, сидят на ступенях лестницы возле МГУ. У всех – волосы до плеч, улыбки, а Саша – везде в центре. Каждый поднял руку с растопыренными в форме буквы "V" пальцами: Victory. Победа.

В это время раздался телефонный звонок. Я замерла с фотографией в руке. Один звонок. Второй. Третий…

Телефон продолжал звонить.

Я скривилась и показала телефонному аппарату кукиш. Кукиш, правда, получился не очень качественный, потому что в пальцах правой руки я держала очередной снимок. Телефон понадрывался-понадрывался и замолчал. Выдохся.

Я положила рядком сразу несколько снимков, на которых Саша был в армейской форме, кажется, воздушного десантника: комбинезон, лихо заломленный берет, автомат в руках, брови грозно сдвинуты. Но мальчишеская улыбка кое-где все равно лезет. И тут же я разложила много других снимков. Я никогда там не была, но сразу же догадалась, где эти снимки были сделаны. Афганистан. Содаты, горы, танки, пыль, камни… Горящий бензовоз. Саша, сидящий на валуне. В бронежилете, автомат на коленях и голова перевязана. Вот так-то, милая, а он ни словом об этом не обмолвился. А почему, собственно говоря, он должен был тебе об этом рассказывать?..

Потом было три фотографии, на которых Саша был в черном свадебном костюме. Волосы покороче, чем раньше, до армии. Невеста в фате. Мне показалось, что она чем-то неуловимо напоминает меня. Может быть, улыбкой? Я посмотрела на себя в небольшое круглое зеркало, висевшее на стене над диваном. Точно, улыбкой. Но у меня лучше.

Еще один, совсем мутный снимок. Какая-то вечеринка, стол, уставленный бутылками, смазанные мужские лица, Сашу среди них почти не разобрать. Четко видны только бутылки на столе, гриф гитары и чья-то склоненная косматая голова. А последний по времени снимок был для паспорта. Маленький, три на четыре, кажется. И Саша на нем не улыбался. Хмуро глядел исподлобья. Мой бедный, бедный Ловкач. Некому о тебе было заботиться. До меня.

Я долго-долго смотрела на фотографии. Теперь я окончательно решила сделать то, что и хотела. Это я по поводу той моей мысли, которую я наконец окончательно и очень активно додумала. Я повернулась к телефону. Взяла трубку и набрала номер.

Трубку на том конце сняли и донеслось слабое-слабое "алло". Я сказала:

– Валентина, это я.

Хиппоза немедленно заорала и сразу стало хорошо слышно:

– Миц-Миц, ты?! Ты откуда?

– Из Москвы, я уже вернулась.

– Живая?!

– Да живая я, живая. Ничего со мной не случилось. Я тебе потом все расскажу. А сейчас пообещай, что ты для меня кое-что срочно сделаешь.

– Что? – в ее голосе зазвучало любопытство.

– Обещай.

– А вдруг ты меня типа под поезд попросишь броситься? – вполне серьезно спросила Хиппоза.

– То же мне, Анна Каренина, – фыркнула я. – Ты мне нужна живая. Даже очень. Обещай.

– Ну, обещаю, обещаю, хрен с тобой, – выпалила Хиппоза. – Говори, Миц-Миц.

И я быстро рассказала ей, что именно она должна сделать.

* * *

Хиппоза не опоздала, прикатила ровно через пятнадцать минут на Пуппи-Хруппином драндулете. И привезла то, что я просила. Мы с ней на скоро переговорили (причем она со всякими колоритными подробностями быстро рассказала, как еще в день моего отъезда в Сочи отвезла мое послание на Лубянку), и я ее выпроводила. Потом мушкой закончила то дело, которое задумала. Все было выполнено по высшему классу – я сама удивилась, как все удачно получилось. Никто ничего бы и не понял, кроме меня. Ну, и может быть, Хиппозы.

Я принялась укладывать свой рюкзачок.

Тут в дверь опять позвонили. Ну, конечно! Я увидела на кресле Хиппозин старинный зонтик. Вот ведь Маша-растеряша, вечно все забывает. Звонок звонил, не переставая. Я пошла в прихожую.

– Да подожди ты, сейчас открою, – заорала я через дверь, возясь с замками.

Я рванула на себя дверь и остолбенела.

Передо мной на лестничной площадке стояли трое молодых мужчин весьма интеллигентного вида. Они тоже смотрели на меня с немалым удивлением.

– Здрассьте… – растеряно вымолвила я.

– Здравствуйте, – вежливо улыбнулся стоящий впереди светловолосый мужчина лет тридцати с небольшим. На нем был элегантный серый плащ. Руки он держал в карманах, и это меня отчасти успокоило: никаких стилетов, дубинок и прочего не было видно. Мужчина спросил:

– А Саша дома?

– Не-ет…

– Странно… Он ведь мне звонил, просил приехать. А где он?

– снова спросил светловолосый мужчина.

Кто они такие? И что им надо? Вроде как на бандюг, о которых рассказывал Саша, не похожи. Но в то же время Саша не предупреждал меня о чьем-либо приходе. Или я забыла в своем сонном состоянии? Все равно, лучше держать язык за зубами. Я лихорадочно думала, что бы им такое соврать, поправдивей, естественно.

– Э-ээ… А он на работе. Еще рано утром ушел. А вы…

– Вот как? На работе? – мягко перебил меня мужчина. – А вы кто ему будете?

– Я? А я его дочка. От первого брака, – не долго думая, ляпнула я. – Я из Петербурга сегодня приехала. А вы…

– Дочка? Да это просто замечательно! – почему-то очень обрадовался светловолосый. – Вы разрешите, мы от вас по телефону позвоним? Мы буквально на минуту. Дочка – это просто чудесно! Тем более такая. А как вас зовут?

И, не дожидаясь ответа, он мимо меня прошел в квартиру. За ним – и второй мужчина. Я даже рта не успела открыть, как они захлопнули за собой дверь.

Глава 12. И НА СТАРУХУ БЫВАЕТ ПРОРУХА.

Я просчитался.

"Джип" я припарковал на соседней улице, не доезжая до банка полквартала. Я проверялся всю дорогу и прежде, чем пойти в банк, тоже незаметно внимательно осмотрелся. "Хвоста" я за собой не заметил. Но дело не в этом, а в том, что все операции с личными вкладами они в нечетные дни начинали только с десяти тридцати.

Я же приехал без пяти десять.

Я занял очередь третьим, следом за милой болтливой старушкой с тяжелыми серебряными серьгами в ушах. И, оставив ее сидеть в холле банка, вышел на улицу покурить. Отошел в сторону, чтобы не светиться лишний раз. Спрятался от дождя под козырьком соседнего дома и закурил. Снова прокрутил в голове свой план. Вроде бы, тьфу-тьфу, я все предусмотрел. Хотя уже есть небольшой прокол со временем открытия банка.

Я так рассчитал, что у меня в запасе будет, начиная с сегодняшнего утра, фора по крайней мере часов в двенадцать. "БМВ" я действительно поставил на стоянку. Но не в том месте, где было условлено, а в другом. На платной автостоянке на другом конце Сочи.

Я предполагал, что когда антоновы ребятишки напрасно прождут меня и "БМВ" на стоянке возле "Жемчужины" и доложатся об этом хозяину, Антон немедленно забьет тревогу. По логике, он будет крутить три варианта.

Первый: я смылся вместе с машиной. Это маловероятно – в документах значится фамилия Балабухи, любой гаишник может меня остановить в любой момент, фамилия в городе известная, про арест все уже наверняка знают – и мне конец.

Второй: я бросил машину и исчез в неизвестном направлении.

Третий: меня арестовали и машина уже в милиции.

Для Антона главное – золото. Поэтому он начнет в первую очередь отрабатывать второй и третий варианты. Он поставит на уши всех своих дружков в Сочи, и они тут же выяснят, что в милиции меня нет. А потом обязательно разыщут машину. Рано или поздно. Скорее всего, уже сегодня к вечеру. И обнаружат, что посылочка-то – тю-тю. Конечно, Антон тут же пошлет своих людей ко мне домой и в мой банк. И, естественно, не обнаружит ни меня, ни денег. И вот тогда на меня начнется уже серьезная охота. Но к тому времени я буду далеко.

Мне не составляло особого труда после первых же слов лениного рассказа понять, что мой Антон и ее дон Антонио – одно и то же лицо. Но я не предполагал, что Антон в своих делах может зайти так далеко – торговля кокаином, связи с колумбийской, судя по всему, наркомафией, убийства, мгновенная и жестокая ликвидация свидетелей и так далее. Конечно же, только сумасшедший мог начать тягаться с этой хорошо организованной машиной. Я не сумасшедший. Но я уверен: Антон даже не догадывался, что теперь я так много знаю. От Лены. Он не мог даже предположить, что судьба-злодейка могла нас свести.

А дальше, в ближайшие три-четыре дня я рассчитывал попросту исчезнуть из страны. Разумеется, предварительно уехав из Москвы и превратив хотя бы часть золота в доллары, которые, в свою очередь, я тут же собирался перевести за рубеж в надежный банк. У меня существовали свои отработанные каналы, о которых кроме меня, не знала ни одна живая душа. И для продажи золота, и для перевода денег. Фронтовое братство – это действительно братство, сколько бы его не обсирали досужие писаки-демократы.

В общем, по всем моим расчетам, я опережал Антона по крайней мере на темп.

Более того, я точно знал, как и что сделать, чтобы мой бывший сокурсник либо сел, либо сбежал из России, бросив все. У меня все же есть друзья. Немного, но есть. Проверенные в ситуациях, по сравнению с которыми все эти мафиозные разборки – говно на палочке.

Я прикурил очередную сигарету, прикрывая огонек "зиппо" от сильного ветра.

И меня совершенно не мучала совесть по поводу того, что скоро я смогу – тьфу-тьфу! – увести у Антона почти полмиллиона долларов. Конечно, можно и так сказать – вор у вора дубинку украл. Но, судя по последнему грузу, который я, как последний мудак, ни о чем не догадываясь, вез в Сочи, я столько всего уже перевозил и столько раз по милости Антона мог загреметь за решетку лет эдак на десять, а то и пятнадцать, что он мне еще и задолжал. Кто гарантирует, что с таким же успехом я не переправлял для него килограммчика по два-три героина или кокаина при каждой поездке? А если вспомнить, что он сделал с Катериной и Владиком, и что хотел сделать с Леной, то рассуждать на эту тему и вовсе бессмысленно.

В моих расчетах было только одно слабое место. Лена. Я не знал, согласится ли она уехать со мной – сначала в Питер, а потом в Швецию? Согласится ли бросить здесь все?

Этого я не знал. Но и загадывать заранее не хотел.

Каким образом я ее немедленно вытащу из России – я знал. Опять же есть у меня в Москве один надежный вариант. Встанет мне это где-то тысяч в десять долларов. Но именно для этого я и приехал в банк, иначе обошел бы его за версту. Не подох бы с голоду без этих денег.

Я мысленно выругался: сраный капитализм, при коммуняках я бы держал деньги под половицей. В случае чего вытащил бы, и вся недолга. Нет, твою мать, – банки, проценты, депозиты и прочая чертовщина. И почему я не перекинул все деньги, например, на "Визу", идиот? Видно, возраст дает себя знать – мое поколение насмерть привыкло к наличным деньгам и подсознательно не доверяет пластмассовому прямоугольничку кредитной карточки. Отдельная тема для исследования.