Скользкая тень

– И что же это за обстоятельства?

– Скорость хода катера, погода, всякие дорожные приключения… В общем, обычное пиратское путешествие. Разве бывает точное расписание у пиратского брига? Хотя… Нашему милому Бармалею невыгодно, когда его корабль долгое время болтается посреди моря. Для него время – деньги. Так что обычно путешествие занимает три-четыре дня. Ну или пять. Так мне сказал наш спутник. Так что запасаемся терпением и полагаемся на судьбу.

– У пиратов нет такого понятия – судьба, – усмехнулся Кислицын. – У них – фортуна.

– Ну, значит, будем полагаться на фортуну, – согласился Егоров.

Какое-то время они молчали. Потом Егоров спросил – больше сам у себя, чем у своих товарищей:

– Вот, скажем, все эти люди… Куда они плывут? Ладно мы, с нами все понятно. Но они? Что они ищут?

– Наверно, лучшей жизни, – сказал Ивушкин.

– И где она, лучшая жизнь? Можно подумать, во Франции их кто-то ждет с пирогами и оркестрами…

Опять воцарилось молчание. Вскоре на палубе появилось несколько человек – судя по виду, матросы. Сразу же стало ясно, для чего они вышли из трюма: принесли еду и воду. Но не задаром. Любой пассажир, кто хотел перекусить или выпить воды, должен был за это заплатить отдельно. Платили неохотно, и, соответственно, мало кому матросы давали консервы и обычные пластиковые бутылки с водой.

– Наверно, у них нет денег, – вздохнул Егоров.

– Может, и так, – согласился Кислицын. – Нам тоже не мешает перекусить.

У спецназовцев были с собой консервы с галетами и вода – обычная походная пища. Они принялись завтракать и вскоре обратили внимание, что их соседи – двое темнокожих молодых мужчин, а также араб и женщина в парандже – внимательно смотрят в их сторону. Для чего они смотрят, было понятно без всяких слов. Вероятно, эти люди были голодны, и они невольно тянулись к запаху еды, как это делает всякий голодный человек. Конечно, они ничего не говорили, а просто то и дело косились в сторону Кислицына, Ивушкина и Егорова. Впрочем, мужчина-араб что-то вполголоса сказал своей женщине, та отвернулась, и мужчина обнял ее одной рукой. Что же касается двух темнокожих парней, то они смотрели на жующих спецназовцев почти неотрывно.

Одно и то же решение созрело сразу и у Кислицына, и у Ивушкина, и у Егорова. Они одновременно полезли в свои рюкзаки и извлекли оттуда по несколько банок консервов и по две упаковки галет. Еду разделили на две равные части. Одну половину Ивушкин молча протянул темнокожим парням, а вторую половину Егоров так же молча пододвинул к мужчине и женщине.

Никто – ни темнокожие парни, ни арабы – не ожидали ничего подобного. Женщина-арабка даже вздрогнула от такого жеста со стороны Егорова.

– Это вам, – сказал Егоров по-французски. – Возьмите…

Должно быть, арабы не знали французского языка, но они прекрасно поняли, что сказал им Егоров. Да и как тут было не понять? Им предлагали еду и воду. Впрочем, поняли они это не совсем правильно. Араб сделал такой жест, будто он отстранился от предлагаемой еды, и сказал по-арабски:

– Благодарим. Но нам не надо…

– Это бесплатно, – также по-арабски ответил ему Кислицын. – Прошу, возьмите. Дорога предстоит длинная…

Какое-то время араб молча смотрел то на Егорова, то на Кислицына, то на Ивушкина. Кажется, он ожидал подвоха и, судя по всему, был готов защищать и самого себя, и свою женщину. Примерно так же вели себя и темнокожие парни: они тоже не верили, что им просто так, задаром, предлагают еду и воду какие-то незнакомые люди.

– Возьмите, – повторил Кислицын. – Мы, путники, должны помогать друг другу.

– Чем я вам могу помочь? – спросил араб недоверчиво.

– Пока ничем, – ответил Кислицын. – Но дорога долгая, да и мы не знаем, что нас ожидает в конце пути. Возьмите еду. С вами женщина, вам труднее, чем нам.

Араб все так же недоверчиво протянул руку к еде и воде. Глядя на араба, то же самое сделали и темнокожие парни.

– Вот так-то лучше, – сказал Егоров. – Так правильно.

Сам того от себя не ожидая, он произнес эти слова по-русски.

* * *

До самого вечера ничего особенного не случилось. Корабль плыл и плыл, покачиваясь на волнах, на небе не было ни облачка, солнце палило немилосердно, и казалось, что этому изматывающему путешествию не будет конца. Поневоле начинало даже казаться, что и смысла в этом плавании также никакого нет, как нет смысла ни в бесконечном море, ни в безоблачном небе, ни в беспощадном солнце.

Еще дважды на палубу выходили матросы и предлагали купить у них еду и воду, но почти никто ничего не купил и на этот раз.

День закончился, солнце огромным багровым шаром упало в море. Вечер особого облегчения не принес. Да, изнуряющей жары уже не было, но стояла томительная духота, которую не мог разогнать морской ветер, потому что и он с наступлением вечера почти утих. На море был полный штиль; казалось, что корабль плывет не по воде, а по расплавленному и уже успевшему застыть наполовину стеклу.

– Это ничего! – с преувеличенной бодростью произнес Егоров. – Где-то к середине ночи кончится и духота. И тогда наступит благословенная прохлада. Тогда нам станет просто-таки холодно, и мы с нетерпением будем ждать, когда взойдет солнышко. Чтобы, значит, согреться. Такие, понимаете ли, в здешних широтах климатические условия.

– Как будто мы без тебя этого не знаем, – буркнул Ивушкин.

– А тогда в чем дело? – широко улыбнулся Егоров. – Жизнь продолжается! И коль мы пока живы, не мешало бы вздремнуть.

– Это точно, – согласился Кислицын. – Даю команду «отбой». Спим как всегда, по-нашему.

Когда спецназовцы находятся в боевых условиях, сон у них особенный, совсем не такой, как у обычных людей. В боевых условиях спецназовцы спят по специальному методу: одни спят, другие бодрствуют. Всем одновременно спать не полагается – мало ли что? Условия-то боевые. Потом, конечно, одна половина меняется с другой ролями. Да и те, которые спят, спят «по-дельфиньи», то есть вполуха и вполглаза, а если точнее, то лишь одной половиной мозга, как настоящие дельфины, чтобы в любой момент проснуться и быть готовыми к любому повороту событий. Все это дается спецназовцам не сразу, а постепенно, путем долгих и суровых тренировок. К тому же для этого необходимо особое свойство, особая нервная система, а может быть, даже особая генетическая предрасположенность к этому. Ведь известно, что бывают люди – непрошибаемые сони, а бывают такие, для которых пробудиться – все равно что птице: вот она встрепенулась и полетела. Те, кто по своему устройству сони, тем не стать спецназовцами. Боец спецподразделения – это человек, напоминающий птицу. В этих словах, конечно, много лирики, но много и правды.

Спали по очереди. Вначале вздремнул Ивушкин, а Кислицын и Егоров караулили. Через два часа Ивушкин проснулся, и настала очередь спать Кислицыну. А еще через два часа пришла очередь Егорова.

Но вот Егорову-то спать и не пришлось. Нет, уснуть он успел и даже успел увидеть обрывок какого-то сна, но тут же и пробудился: рядом раздался какой-то шум. Затем человеческие голоса. Они звучали совсем близко, и это могло означать опасность.

Пробудившись, Егоров тотчас же огляделся и сунул руку за пазуху, где у него находился пистолет. И то и другое он сделал одновременно и автоматически, можно даже сказать инстинктивно. Рядом с ним и двумя его товарищами темнело несколько человеческих фигур. Их контуры вырисовывались на фоне звезд и мерцающих голубоватых морских искр, и можно было определить, сколько их всего. Фигур было шесть, и все это были мужчины. Похоже на то, что эти шестеро незнакомцев совсем даже не случайно, а преднамеренно под покровом ночи явились к спецназовцам.

Но что им нужно? Кто они такие? В том, что эти неожиданные визитеры принесли с собой беду, спецназовцы не сомневались, они это чувствовали.

– Что надо? – спросил по-французски Кислицын. Спросил грубо и вызывающе, как и полагалось в такой ситуации.

Здесь было главное – показать визитерам, кем бы они ни были, что их не испугались и им готовы дать отпор. Дипломатия и прочие политесы для этого не годились, а вот надменность и грубость были в самый раз. Понятно, что Кислицын, спрашивая, держал правую руку за пазухой. Там у него находились пистолет и нож, и что он вытащит, зависело от обстоятельств, точнее от того, что скажут и что предпримут незнакомцы.

– Тихо, друг, тихо! – произнес один из незнакомцев на ломаном французском языке. – Не надо кричать. Зачем кричать? И резких движений тоже делать не надо! Нас шестеро, а вас – всего трое. Ты понимаешь, о чем я говорю?

– Я задал вопрос, – ответил на это Кислицын. – И жду ответа.

Сказал он это совершенно спокойно, и такое спокойствие, похоже, привело незнакомцев в некоторое замешательство. Было видно, как шесть смутных силуэтов разом шевельнулись и придвинулись к Кислицыну, Ивушкину и Егорову. Сами же спецназовцы даже не шелохнулись. Им и не надо было шевелиться – сейчас они напоминали до предела сжатые пружины.

– Мы видели, как ты днем рассчитывался с хозяином, – сказал один из незнакомцев: по-видимому, он был в этой компании главным.

– И что же? – прежним голосом произнес Кислицын.

– Ты рассчитывался с ним жемчугом. Не деньгами, а драгоценностями.

– И что с того?

– Драгоценности – это лучше, чем деньги, – сказал главный. – Драгоценности в ходу везде – и в Ливии, и здесь, в море, и во Франции. Везде.

– Говори короче, – сквозь зубы процедил Кислицын. – Что тебе надо?

– Мне надо, чтобы ты поделился с нами драгоценностями. Чтобы вы – все трое – отдали их нам. Только и всего.

– А если их у нас больше нет, что тогда?

– Ты сказал плохие слова, – угрожающим тоном произнес вожак. – Ты сказал неправду. У вас есть драгоценности. Не может того быть, чтобы у вас их не было. Последним жемчугом никто не платит за проезд. Последний жемчуг приберегают для себя. На самый крайний случай. Не надо врать. Не надо говорить плохих слов. За плохими словами всегда следует смерть. Ты меня понял?

– Ты тоже сказал сейчас плохие слова…

И в тот же миг три сжатые пружины разжались. Все произошло стремительно, мгновенно и неожиданно для шестерых грабителей. Обошлось без пистолетных выстрелов – пистолеты спецназовцы не доставали. На палубе было много людей, было темно, а пуля, как известно, дура. Не понадобились спецназовцам и ножи. В ход пошли кулаки и ноги, а еще – ловкие приемы, которыми бойцы владели в совершенстве. И без разницы было, день сейчас или ночь. Ночью драться было даже удобнее – противнику было сложнее угадать, откуда последует удар, и уклониться от него. Впрочем, и при свете дня противник вряд ли смог бы защититься каким-то другим способом…

Один за другим раздались два тяжелых всплеска – это улетели за борт двое из разбойников. Остальные четверо остались на палубе, они были повержены и находились без сознания. На палубе поднялся шум. Вдруг вспыхнули два прожектора, пронзительные ножи света разрезали черное пространство, замельтешили по человеческим лицам и затем высветили место сражения – трех спецназовцев и четырех поверженных грабителей. Вокруг них сейчас было пусто: все, кто находился на палубе, постарались, как могли, отодвинуться подальше. Кроме того араба, с кем бойцы днем поделились водой и едой. Он стоял рядом, и в его руке был большой изогнутый нож.

– Я с вами, – сказал араб.

– Благодарю, – ответил ему Кислицын. – Но спрячь нож. Уже не надо. Все кончено…

Но оказалось, что ничего еще не кончено. Вскоре к месту прибыл Аббас и с ним – трое телохранителей.

– Что здесь такое? – спросил Аббас.

– Они себя плохо вели, – ответил Кислицын и указал на четыре неподвижных тела. – Они говорили нам неправильные слова. Их было шестеро. Двоих мы выбросили за борт. Решай сам, что делать с остальными.

– Что они от вас хотели? – спросил Аббас.

– Я сказал, – ответил на это Кислицын. – Мы заплатили тебе, и цена тебя устроила. Мы хотим спокойно добраться до места. Или, может, тебе на твоем корабле нужна война?

– Не нужна, – мрачно ответил Аббас. – У меня мирный корабль.

– Это хорошо, – улыбнулся Кислицын. – Мы тоже не любим воевать. А они, – он еще раз указал на четыре тела, – сказали, что хотят воевать. Ты здесь хозяин. Решай.

Аббас молча кивнул телохранителям. Телохранители склонились над грабителями и стали приводить их в чувство. Вскоре грабители один за другим стали открывать глаза. Один из телохранителей произнес несколько слов на незнакомом языке и сделал жест рукой. Грабители уныло последовали за телохранителем. Прожектора погасли. Как оно обычно и бывает в таких случаях, тьма показалась еще гуще.

– Похоже, бой окончен, – сказал Егоров. – Передышка. Уж и не знаю, сколько времени она будет продолжаться.

– Я думал, что Аббас прикажет и этих четверых вышвырнуть за борт, – сказал Ивушкин. – Но он их отчего-то пощадил…

– Как же – пощадил! – скривился Егоров. – Такой пощадит! Я подозреваю, что эти шестеро из его же компании. Это он их и подослал к нам. Увидел, что мы рассчитались с ним жемчугом, ну и решил нас пощупать. Точно вам говорю! Пираты – они такие…

– Скорее всего, так и есть, – согласился Кислицын. – Что ж, учтем… Будем готовиться к повторным сражениям.

Он оглянулся. Араб по-прежнему стоял рядом. Других соседей, темнокожих молодых парней, рядом не угадывалось. Похоже было, что они испугались таинственных ловких незнакомцев, которые расправились сразу с шестью грабителями, и на всякий случай решили держаться от них подальше, несмотря на то что ловкие незнакомцы поделились с ними едой и водой.

– Зови свою женщину, – сказал Кислицын арабу. – Дальше будем плыть вместе. Думаю, они видели тебя с ножом. Вдруг станут мстить? А вместе как-нибудь отобьемся.

* * *

Плыли еще двое суток. Кислицын, Ивушкин и Егоров постоянно пребывали в полной готовности, араб тоже, но никаких опасных приключений с ними до самого конца пути не случилось.

– Так оно и должно быть, – сделал вывод Егоров. – Мы не дали себя в обиду. Мы показали силу. А силу эта публика уважает. Они храбры только со слабыми.

– Может, и так, – сказал Кислицын. – Или нет. Может статься, что они готовят нам какой-нибудь прощальный сюрприз. Так что не расслабляемся. Готовность номер один.

Готовность номер один означала, что спецназовцы должны быть готовы отразить любой удар от кого угодно, во всякое время и любыми способами, даже если им для этого придется потопить катер, на котором они плывут. Это, конечно, была крайняя мера, причем исключительно теоретическая, ведь на катере плыли ни в чем не повинные люди. Но уж если речь шла о готовности номер один, то, следовательно, нужно быть готовыми ко всему.

За время пути спецназовцы подружились с арабом. Его звали Юсуф, он плыл во Францию со своей женой Лейлой. Зачем он туда плыл? В поисках лучшей жизни, конечно же. Во Франции его должны были встретить родственники, перебравшиеся туда ранее, еще год назад. Ну а что будет дальше – того Юсуф не знал. Как-нибудь сложится. Многие таким способом переселяются во Францию или в какие-нибудь другие европейские страны, и все как-то устраиваются. Справится и Юсуф вместе с женой. У них просто нет другого выбора.

Рассказывая о себе, Юсуф между тем ничего не спрашивал о Кислицыне, Ивушкине и Егорове. За все время пути он не задал им ни одного вопроса о том, кто они, зачем они плывут во Францию, откуда плывут, какая такая причина заставляет их скитаться по свету. И непонятно было, почему так. То ли из деликатности, то ли он интуитивно понимал, что все равно не получит ответа на свои вопросы. Ничего не спрашивала и его жена Лейла. Впрочем, это и понятно. Арабские женщины молчаливы.

А еще Юсуф с молчаливой благодарностью принимал от спецназовцев еду и воду. Несколько раз он пытался возразить – оставьте, мол, все съестное себе, мы с женой как-нибудь перебьемся, – но спецназовцы были настойчивы и вместе с тем учтивы и доброжелательны. Берите, мол, без всяких церемоний, нам взамен ничего не нужно, еды и воды у нас хватает, да и вообще путешественники должны друг другу помогать. Юсуф брал. А Лейла, его жена, несколько раз даже всплакнула. Было видно, что она изо всех сил старается не плакать, но не всегда это у нее получалось. Так, плачем, она благодарила трех незнакомых ей людей за доброту. Слезы – это зачастую и есть женская благодарность. Самая искренняя благодарность.

Путешествие кончилось неожиданно, как оно, вероятно, всегда и бывает в подобных случаях. Ближе к полуночи, когда совсем уже стемнело, катер неожиданно остановился. Огней на катере не зажигали, а вот вдалеке в непроглядной тьме огни были. Их было много, они занимали собой едва ли не половину горизонта, мигали и переливались самыми разными красками. Со стороны огней дул ветер, и он приносил с собой запахи, которые бывают только в большом городе и нигде больше. Стало быть, приплыли. На палубе обозначилось движение. Тотчас же раздался чей-то громкий и грубый голос. Кто-то невидимый вначале на французском, а затем на арабском языке велел всем сидеть тихо и ждать дальнейшей команды.

Вскоре поступила и команда. Пассажирам велено было по очереди подходить к правому борту катера, спускаться по веревочной лестнице и рассаживаться в лодки, которые их уже ждут. И все это в кромешной темноте, на ощупь, без громких криков и вообще без разговоров. Лодки доставят пассажиров на берег, но не в сам Марсель, а на его окраину. Все, начинаем высадку! Всем соблюдать спокойствие – кто будет суетиться и галдеть, того немедленно выбросят за борт, и он будет добираться до берега вплавь. Или пускай тонет, если пожелает.

– Убедительное разъяснение, ничего не скажешь! – усмехнулся в темноте Ивушкин.

– Всем быть начеку! – приказал Кислицын. – Думаю, так они нас не отпустят. Захотят поквитаться…

– Обязательно захотят, – спокойно отозвался Егоров. – А только я сейчас думаю совсем о другом… О Юсуфе и о его супруге. Коль они принимали от нас еду и воду, то, значит, и с тем и с другим у них худо. И денег у них нет тоже. Что они будут делать, когда окажутся на берегу? Найдут ли своих родственников? А если не найдут?

Ни Кислицын, ни Ивушкин ничего Егорову не сказали: похоже, они думали о том же самом. У спецназовцев были с собой деньги – не так и много, но были. Деньги были распределены на три равные части, каждый при себе хранил треть общей суммы.

– Юсуф, – позвал Кислицын. – Ты еще здесь?

– Здесь, – откликнулся Юсуф. – Ждем своей очереди.

Ориентируясь на голос, Кислицын подошел к Юсуфу.

– Дай мне свою руку, – сказал Кислицын.

Руки Кислицына и Юсуфа встретились в темноте, и Кислицын вложил в ладонь Юсуфа несколько бумажек.

– Что это?

– Деньги.

– Зачем?

– Возьми. Пригодятся. Мало ли что…

– Нет, не возьму! – по голосу было слышно, что Юсуф настроен решительно.

– Почему?

– Потому что вам самим они нужны.

– У нас есть еще.

– И у нас есть, – сказал Юсуф, но в его голосе Кислицын уловил неуверенность. Так обычно говорят люди, которые могли говорить только правду и которых ситуация вынуждает солгать.

– Все равно возьми, – настойчиво произнес Кислицын. – Всякое может случиться. А вдруг твои родственники вас не встретят? А ты с женой. Нам проще, нас трое. Ты один. Возьми. Это от чистой души.