Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

Они с трудом пробились к столу, где стоял поднос с пирожными. Его угостили обещанным и представили двум барышням, очень строгим с виду. У одной были раскосые глаза и кошачье лицо; она говорила без умолку, с деланным возбуждением. Другая была темноволосая, молчаливая, и ее участие в разговоре казалось сводилось к простому присутствию, к тому, что она стоит рядом, к тому, что здесь, под скромным легким платьем, пребывает в покое ее тело. Гауна смутно уловил, что сеньориты работают в Росарио, и услышал, как несколько минут спустя сам рассуждает о неудержимом прогрессе этого аргентинского Чикаго – города куда более веселого, чем Буэнос-Айрес, города, где он надеется когда-нибудь побывать.

– Мы-то никогда не выходим из дому, – с обидой заметила разговорчивая сеньорита, – так что нам безразлично, как там веселится Росарио.

Дама-иностранка рассказывала ему о свадьбе:

– Найдутся злые языки, которые станут говорить, что это несерьезно, потому что нет ни священника, ни гражданской регистрации. Но я прошу вас, подумайте, какие браки в наши дни. Нудила – славный человек, и я уверена, что у Магги будет теперь кому позаботиться о медицинских справках, о разрешении из муниципалитета и многом другом. Скажите, чего еще надо женщине от своего мужа.

Потом она предложила Гауне еще пирожных и позвала пойти поздравить молодых. Гауна попытался уклониться, но вынужден был последовать за дамой, прокладывая себе путь среди толпы. Новобрачные, стоя в углу столовой, принимали поздравления гостей, которые в доказательство того, что здесь все было отмечено непринужденностью и хорошим вкусом, быстро переходили к сальностям и скользким шуткам. Молодая – бледная, возможно белокурая девушка в круглой шляпке, надвинутой на самые глаза, была в очень коротком платье и туфлях на высоких каблуках. Новобрачный оказался плотным седым человеком; его черный костюм и подчеркнутая опрятность наводили на мысль, что он приехал погостить из провинции; и напротив, руки у него были маленькие, мягкие, ухоженные. Поздравив их, Гауна стал протискиваться во двор. Он подумал, что необходимо проветриться (в доме стояла страшная духота, дышать было нечем). Гауна обливался холодным потом; на миг ему показалось, что он теряет сознание. «Какой позор, какой позор», – повторял он про себя. Тут его отвлекли плаксивые звуки скрипки. Наконец он очутился во дворе – довольно узком, вымощенном красными, уже затоптанными плитками; в горшках и жестяных банках виднелись растения с белыми и желтыми цветами. Музыкант стоял в углу, прислоняясь к тонкой железной колонне, в окружении группы любопытных. Дама-иностранка говорила почти в ухо Гауне.

– Как вам показались новобрачные? – спросила она.

Чтобы хоть что-то ответить, Гауна сказал:

– Невеста совсем недурна.

– Вам придется прийти завтра, – отозвалась дама. – Сегодня она не может вас обслужить.

В смутной надежде отделаться от своей спутницы, Гауна подошел к скрипачу. Ему показалось, что на лбу музыканта нарисована корона – то был венчик из маленьких бледных отметин, вероятно, рубцов, в виде цепочки или ряда ромбов. Лет скрипачу было около тридцати; он был без шляпы, и его длинные негустые каштановые волосы волнами падали на плечи, придавая ему некую изысканность и определенное достоинство. В странно открытых глазах застыло выражение скорби; бледное лицо заканчивалось остроконечной, мягкой и чахлой бородкой. Возле скрипача стоял маленький мальчик, рассеянно вертя шляпу.

– Сыграйте нам еще вальсок, маэстро, – смиренно попросил Гауна.

Плавно, словно затем, чтобы заслониться от сильнейшего, но замедленного удара, музыкант воздел руки – казалось, он распят на колонне, – хрипло застонал, в страхе отступил и бросился бежать, натыкаясь на стены, окружавшие дворик. Мальчик со шляпой очнулся, кинулся к скрипачу, схватил его за руку и потащил к выходу. Гауна ничего не мог понять, но вместо того, чтобы задуматься о причине столь неуместного бегства, вдруг припомнил, как отчаянно металась по комнате залетевшая в окно птица, – он видел это ребенком в доме дяди, в Вилья-Уркиса. Потом он опомнился и заметил, что все смотрят на него опасливо, возможно даже с почтением. Было очевидно, что дама-иностранка пыталась что-то сказать, но отчего-то не могла произнести ни слова. Не дожидаясь, пока она придет в себя, Гауна двинулся к выходу. Люди расступались перед ним и провожали его взглядами. Молодой человек вышел на улицу, перешел на другую сторону и не торопясь зашагал прочь. Пройдя метров двести, он оглянулся. Никто его не догонял. Он продолжил путь и через какое-то время спросил себя, что же собственно произошло. Ответить он, конечно, не мог. И вновь непроизвольно на какой-то миг в голове возникло танго «Прощайте, парни».

Когда он вернулся, Ларсен спал. Гауна тихо разделся, открыл кран над раковиной и подержал голову под холодной струей. Потом лег спать с мокрыми волосами. Перед его закрытыми глазами возникали образы, маленькие живые лица, выраставшие одно из другого, как вода из фонтанов; они гримасничали, исчезали и заменялись другими – похожими, но чуть иными. Так, тихо лежа на спине, он следил за этим непроизвольно развивавшимся и бесконечным внутренним спектаклем, пока наконец не заснул и проснулся почти сразу же от звонка будильника «Тик-так». Было шесть часов утра. К счастью для Гауны, сегодня была очередь друга готовить мате.

– Ты поздно лег вчера, – сказал ему Ларсен.

Гауна ответил неопределенным «да», посмотрел на Ларсена, который разжигал примус, и подумал: вечно он найдет повод осудить Клару. Гауна чуть было не сказал, что накануне был не с ней, как бы объясняя: на этот раз Клара не виновата. И сразу же рассердился на себя, обнаружив, что его первым побуждением было встать на ее защиту. Один за другим оба помыли лицо и шею. Покончив с мате, оба были уже одеты.

– Что ты делаешь вечером? – спросил Гауна.

– Ничего, – ответил Ларсен.

– Поужинаем вместе.

На миг Гауна задержался в дверях, думая, что Ларсен спросит, не поссорились ли они с Кларой, но самое большее, чего мы можем ждать от ближнего, – это безразличное непонимание; Ларсен промолчал, Гауна смог уйти, и неприятное объяснение было отложено, возможно – навсегда.

Улицу заливал яркий белый свет, воздух был горяч и неподвижен, как в полдень; одна лишь тележка молочника, звонко прогремев на пустом углу, свидетельствовала, что еще очень рано. Гауна двинулся по теневой стороне, спрашивая себя, как избежать встреч с девушкой во время новогодних праздников. Потом подумал, что день двадцать четвертого декабря был самым жарким за все лето. И философски улыбнулся, припомнив рождественские картинки, с изображенными на них снежными пейзажами. Он вошел в мастерскую и почувствовал, что сейчас задохнется: там не было воздуха, одна духота. «А в два часа дня, – содрогнулся он, – металл будет раскаленным. Сегодняшний день серьезно поспорит с рождественским».

Присев – кто на корточки, кто на шины, – Ламбрускини и механики потягивали мате. У Феррари были редкие тонкие волосы в мелких завитках, голубые глаза, смотревшие на все презрительно, бледное, безбородое лицо; в углу рта вечно торчал замусоленый, жеваный окурок. Когда он говорил, были видны длинные, слабо сидящие зубы и черная дыра между ними; он был худой и сутулый и как-то неестественно выворачивал свои большие ступни. Когда его просили сходить куда-нибудь, он почему-то всегда поглаживал ноги – обутые или босые – и недовольно восклицал: «Плоскостопие. Освобожден от всякой службы». У Факторовича были каштановые волосы, темные глаза, блестящие и пристальные, широкое белое лицо, странно плоское и твердое, словно вырезанное из дерева, огромные остроконечные уши и большой заостренный нос. Смуглая кожа Касановы так блестела, будто была покрыта лаком; густые короткие волосы спускались чуть ли не до бровей, словно на голову был натянут черный тесный чулок. Низкий, почти без шеи, он казался не столько толстым, сколько раздутым, а двигался мягко, ловко. Он всегда улыбался, но ни с кем особенно не дружил. Как утверждали механики, нужно было иметь терпение Ламбрускини, чтобы его выносить.

Разговор шел о поездке за город, к одному родственнику сеньоры Ламбрускини. Хозяин приглашал всех.

– Выезжаем первого числа на рассвете, – сказал он Гауне. – На тебя тоже рассчитываем.

Гауна торопливо кивнул. Когда остальные продолжили разговор, он спросил себя, сможет ли поехать, умудрится ли провести первое января без Клары.

– Сколько нас? – спросил Ламбрускини.

– Я сбился со счету, – ответил Феррари.

– Ты забыл о самом главном, – прерывал их Факторович. – Вопрос транспорта.

– Нет ничего лучше, чем «броукуэй» сеньора Альфано, – заметил Касанова.

– Машины клиентов неприкосновенны, – провозгласил Ламбрускини. – Их можно брать только для крайних надобностей и только под предлогом обкатки. Нам хватит и «букашки».

XXV

Огромным усилием воли Гауна избегал в эти дни встречи с девушкой. Первого января в три часа утра он вместе с Ларсеном пришел в дом хозяина. «Букашка» – старая зеленая «ланча», пассажирскую кабину которой Ламбрускини сменил на кабинку для шофера и открытый кузов, – стояла на улице. Несколько человек, которых Гауна в темноте не разглядел, уже сидели в кузове, откинувшись на борта, тревожась из-за задержки и ежась от холода. При виде молодых людей ожидавшие прокричали им сверху «С новым годом!»; Гауна и Ларсен ответили тем же. Послышался неповторимый голос Феррари:

– Да оставьте вы новый год в покое. Все точно с ума посходили.

Заговорили о погоде. Кто-то заметил:

– Просто поверить невозможно: сейчас холод пробирает до костей, а через несколько часов все будут обливаться потом.

– Сегодня жары не будет, – заверил женский голос.

– Нет? Вот посмотришь, Рождество еще покажется тебе детской игрушкой.

– Я и говорю: погода совсем сдурела.

– Нет, брат, надо быть справедливым. Чего ты хочешь? Сейчас ведь всего три часа утра.

Гауна решил войти в дом и спросить, не надо ли помочь Ламбрускини загрузить машину, и тут же спросил себя, не свидетельствует ли этот порыв о его врожденной услужливости. Его характер еще не сложился: он сам понимал, что может быть смелым и трусом, открытым и замкнутым, что его поступки еще зависят от внезапных решений и случайностей – словом, что пока он еще ничто. Из дверей вышли Ламбрускини, Факторович, жены обоих, дети. Последовали объятия, взаимные пожелания счастья. Гауна и Ларсен помогли погрузить кое-какие запасные части для «ланчи», кое-какие инструменты, чемоданчик и примус. Ламбрускини, жены, кто-то из ребятишек сели в кабину; остальные забрались в кузов. Когда машина тронулась, объятия еще не закончились; грузовичок дергался и подпрыгивал, люди падали друг на друга, раздавался смех. В этой каше Гауна очень близко от себя услышал голос, говоривший: «Пожелай мне счастья, дорогой». Он был в объятиях Клары.

– Я встретила сеньору Ламбрускини в галантерейной лавке, – объяснила девушка. – Она рассказала о прогулке, и я напросилась на приглашение.

Гауна промолчал.

– Я позвала турчаночку Надин, – добавила Клара, указав в темноте на подругу. Потом медленно обняла сзади плечи Гауны и крепко притянула его к себе.

Они проехали через весь город, потом через Энтре-Риос и мост Авельянеда выбрались на территорию провинции, проследовали по шоссе Павон, направляясь в Ломас, Темперлей и Монте-Гранде. Клара и Гауна, окоченевшие, крепко обнявшись, по всей вероятности, счастливые, встретили свой первый рассвет за городом. Недалеко от Каньуэлас какой-то автомобиль несколько раз пытался их обогнать, наконец это ему удалось.

– Смотрите, «Ф.Н.», – заметил Факторович.

– Что это за марка? – спросил Гауна.

– Бельгийская, – заявил Касанова, удивив всех.

– Здесь встретишь какие угодно машины, – с гордостью подтвердил Факторович, – есть даже одна аргентинская: «анасагасти».

– Будь я правительством, – провозгласил Гауна, – я не позволил бы ввозить в страну ни одного автомобиля. Со временем стало бы больше машин аргентинского производства, и какими бы отвратительными они ни были, люди покупали бы их без звука, в кредит, за немалые деньги.

Все одобрили такую политику и стали приводить новые доводы в ее пользу, но разговор был прерван первым проколом. Сменив шину, они продолжили путь; снова остановились, снова сменили шины, осмотрели, разобрали, прочистили и установили на место топливный насос; потом двинулись дальше, по ямам и кочкам, и добрались до реки Саладо. Переправа на пароме вызвала живой интерес и у детей, и у взрослых. Ларсен боялся, что нагруженная «букашка» слишком тяжела и паром не выдержит; хотя паромщики уверяли, что никакой опасности нет, Ларсен продолжал тревожиться. Однако его никто не слушал, и ему пришлось смириться с тем, что все – машина и пассажиры – переправятся через реку за один раз, но он все-таки твердил, что предупреждал их, что он ни за что не отвечает и умывает руки. Несмотря на это, он упорно вмешивался во все операции, следил, как машина въезжает на паром, как ее закрепляют, проверил канаты и громко спорил по поводу каждой процедуры. Ребятишки прислушивались к нему. Когда все в целости и сохранности достигли противоположного берега, он уже и не помнил о прошлых страхах, они развеялись без следа.

Путники пообедали около одиннадцати в тени казуарин. Пока женщины готовили еду, мужчины, разведя отдельный костерчик, грели воду для мате. Было уже жарко, и после обеда все немного вздремнули.

Было почти два часа, когда они снова тронулись в путь. Проехали Лас-Флорес, затем Колораду; тут Ларсен сказал:

– Теперь надо смотреть в оба.

– Точно, – подтвердил Факторович. – надо не проворонить поворот.

– Но сперва будет мост, – поправил его Ларсен.

Все с беспокойством следили за дорогой. Показался мост, они переехали его под треск досок и сбоку увидели канал, прямой и высохший.

– Когда мы поравняемся с эвкалиптовой рощей, обнесенной живой изгородью, – напомнил Ларсен, – надо будет свернуть налево, оставив рощу и шоссе по правую руку.

– Не суетись, – посоветовал ему Гауна, подмигивая Феррари. – Учитывая, куда мы едем, самое лучшее – заблудиться.

– Голосую за то, чтобы вернуться домой, – заявил Феррари.

– Вот несносные, – сказал турчаночка.

– Роща, роща! – возбужденно крикнул Ларсен.

Но он недолго радовался своей победе, потому что Ламбрускини быстро свернул налево, и роща осталась позади. Ларсен обернулся, чтобы посмотреть на нее.

– Он похож на капитана, – заметила турчаночка.

– На капитана пиратского корабля, – отозвался Факторович.

Все засмеялись. Узкая дорога за автоматическими воротами была уже ничем не отгорожена и вскоре превращалась в колею среди высокой травы, вьющуюся по бескрайним полям. Клара показывала детям на лошадей, коров, овец, соколов-чиманго, сов, птичек-печников. Казалось, эти объяснения мешали Ларсену, которому надо было целиком сосредоточиться на дороге. Они много раз сбивались с пути, подъезжали к селениям, кричали «Слава Пречистой деве!» в знак приветствия, просили указать дорогу и снова ее теряли. То и дело они останавливались. Ларсен и Ламбрускини выходили, смотрели налево и направо, советовались. Дети тоже спрыгивали на землю и принимались гоняться за куисами [38], бросая в них комья сухой глины. Потом их приходилось дожидаться. Остальные аплодировали.

– Я ставлю на Луисито, – говорила Клара.

– А я – на куиса, – говорил Феррари.

– Вы хуже детей, – сердился Ларсен. – Вас больше волнует охота на куисов, чем дорога.

– Хоть бы не было дождя, – воскликнула турчаночка.

Ветер переменился, с юга надвигались серые тучи. Место было пустынное. Высокая трава клонилась и качалась на фоне низкого темного неба. Клара в порыве возбуждения сжала локоть Гауны и приглушенно воскликнула:

– А вот и ручей!

Они увидели ручей, бегущий среди высоких берегов, которые заросли густой темно-зеленой травой. На излучине блеснула вода – непроницаемая, спокойная.

– Глядите, роща Чорена! – крикнул Ларсен.

Вдали виднелись несколько ив, несколько черных тополей, отдельные эвкалипты.

– Надо же! – воскликнула турчанка, прыгая, ойкая, смеясь. – Мы все-таки доехали.

– Если мы останемся здесь, с нами произойдут ужасные вещи, – сказал Феррари, содрогаясь, и видно было, что он не притворяется. – Лучше бы вернуться.

Они остановились у рощи, перед воротами, сделанными из ржавой колючей проволоки и обрывков старой мешковины. Ламбрускини несколько раз просигналил. Две овчарки серо-бурого цвета, с высокими лбами и человеческим выражением на мордах, встретили их почти беззвучным лаем. Их злость очень быстро прошла, они задрали лапы, сбрызнув колеса «ланчи», помахали хвостами и рассеянно пошли прочь. Ламбрускини снова дал сигнал. Раздался безошибочно испанский голос, кричавший:

– Иду, иду!

Показался человечек, одетый в лохмотья – лысый, в очках, с жесткими, торчащими усами; он улыбался, растягивая узкий рот и показывая крупные зубы. Подойдя, он подал руку – короткую, негнущуюся, шершавую – и сказал каждому: «Хорошо, а вы? С новым годом», а сеньоре Ламбрускини: «Как тебе прыгается, сестричка?» и поцеловал ее в обе щеки. Казалось, той это не понравилось. Человечек, показывая свои бесчисленные желтые зубы, разводил руками, приглашая проходить, восхищенно повторяя при этом:

– Смелее, смелее. Ставьте грузовик куда хотите. Здесь ему будет прекрасно, прекрасно, – он указывал на сарайчик, не мазаный, а сколоченный из досок и жести, полный пыли. – Я ждал вас к обеду. Или вы не обедали? Еды здесь всегда хватает. Но чего нет, того нет, на удобства вы не рассчитывайте…

Напрасно сеньора Ламбрускини пыталась его прервать и перейти к представлениям. Пока Ламбрускини ставил машину, остальные двинулись к дому – низкому, из необожженного кирпича, с навесом вдоль фасада. Сюда выходили три двери: спальни, пустой комнаты и кухни.

– Как вы думаете, будет дождь? – спросил Ларсен.

– Наверное нет, – ответил Чорен. – Ветер был недурной, но теперь он задул с юга и, к счастью, разгонит тучи.

– Как нам повезло! – воскликнул Ларсен.

– Именно так, – согласился Чорен. – Собачье везенье, с позволения сказать. Давно не было такой засухи.

Гауна, желая показать, что разбирается в сельском хозяйстве, спросил, как стадо.

– Стадо-то ничего, – ответил Чорен, – а вот отара никуда, чумка замучила – поди, от засухи.

Это различие между стадом и отарой убедило Гауну, что хотя он родом из Тапальке, его познания в скотоводстве немногим больше, чем у его друзей.

Сеньора Ламбрускини рассказывала им об огромном фруктовом саде своего родственника. Факторович, Касанова и дети, воспользовавшись всеобщим разговором, потихоньку улизнули, чтобы отведать фруктов. Они нашли два-три персиковых дерева без плодов, гнилую грушу и сливу, усеянную крохотными красными сливами. К вечеру у них слегка разболелись животы.

Гауна, Клара, Ларсен и турчаночка тоже удалились от всех. Пробираясь среди кустов, под деревьями, они дошли до ручья. Гауна и Клара сели на ветвь агуарибая, росшего на склоне; низкая ветка тянулась над водой. Клара показывала Гауне все вокруг: закат, оттенки зелени, полевые цветы.

– Я словно до сих пор был слепым, – сказал молодой человек. – Ты учишь меня видеть.

Поодаль Ларсен и турчаночка развлекались тем, что бросали в воду кусочки туфа, обломки дерева – так, чтобы они два-три раза подпрыгнули на поверхности.

Когда они вернулись, всех мучила жажда. Чорен взял кувшин, несколько раз качнул насос, наполнил кувшин и протянул им. Подошел Феррари и отхлебнул глоток.

– Горькая, – сказал он.

– Горькая, – весло согласился Чорен. – Люди говорят, что она лечебная, и приезжают за ней издалека. Поди знай. У меня вот язва, и доктор твердит, что это от нашей воды.

Когда они остались одни, Феррари сказал:

– Хоть бы у меня язва открылась. По крайней мере, будет, чем заняться.

И задумчиво погладил себя по подошве.

– На вас трудно угодить, – заметила турчанка.

Под вечер они пили мате в больших керамических чашках, заедая галетами. Феррари их не ел – по его мнению, галеты были слишком твердые, соленые и отдавали землей. Ужинали они похлебкой из баранины.

– У кого не откроется язва, тот свалится от чумы, – заявил Феррари.