Изобретение Мореля. План побега. Сон про героев

Клара попросила Гауну не пить вина.

– Только один стакан, – возразил молодой человек. – Всего стакан, чтобы перебить привкус бараньего жира.

За первым стаканом последовали другие. Женщины легли спать в спальне – те, что постарше, на кровати, Клара и турчаночка – на койке. Дети спали на охапках соломы, мужчины тоже, только в пустой комнате. Феррари сказал, что пойдет спать в грузовик, но вскоре вернулся. Чорена никто не видел; одни говорили, что он спал на кухне, другие – что на улице, под повозкой.

На следующий день на обед и на ужин снова была баранья похлебка.

– Этот человек никогда и не пробовал ничего другого, – отметил Ламбрускини.

– Спорю, что он в жизни не видел турецкого гороха, – сказала турчаночка.

– Если он попробует отбивную, – подхватил Феррари, – да еще с лимоном… он перейдет на другие рельсы.

– Он в жизни не видел рельсов, – заверила Клара.

Потом женщины, помогавшие Чорену на кухне, убедили его внести изменения в меню. На прощальный ужин было подано мясо, жареное на углях.

Под вечер, когда они вышли пройтись, Гауна сказал девушке:

– Все это время мы смеялись над неудобствами и не понимали, что то были самые счастливые дни нашей жизни.

– Нет, понимали, – откликнулась Клара.

Они шли умиленные, чуть печальные. Клара останавливала его, чтобы он понюхал клевер и другой – желтый – цветок с более едким запахом. Радостно припоминали они эпизоды путешествия и последних дней, словно все это было в далеком прошлом. Клара взволнованно описывала рассвет в полях: казалось, будто весь мир вдруг наполнился прозрачными озерами и пещерами. Вернулись они усталые. Они очень любили друг друга в этот день.

Им показалось, что сеньора Ламбрускини смотрит на них как-то странно. Когда на миг они остались втроем, она сказал Кларе:

– Тебе повезло, дочка, что ты выходишь за Эмилио. До сих пор, насколько мне известно, хорошими партиями считались старики.

Гауна был тронут, устыдился своей растроганности и подумал, что эти слова должны были бы пробудить в нем желание сбежать. Он чувствовал несказанную нежность к девушке.

В эту ночь они задумали сбежать ото всех. Когда все заснут, они встанут, потихоньку выйдут наружу и встретятся за домом. У Гауны было такое чувство, будто все видели, как он выходил, но он не мог понять, важно это ему или безразлично. Клара ждала его с собаками. Она сказала:

– Счастье, что я вышла первая. Ты не смог бы сделать так, чтобы собаки не лаяли.

– Это правда, – согласился Гауна, восхищаясь ею.

Они спустились к ручью. Гауна шел впереди и раздвигал ветви, открывая ей путь. Потом они разделись и вошли в воду. Он держал ее, всю в лунных отблесках, покорную его ласкам. Клара казалась ему сказочно прекрасной и нежной, бесконечно любимой. В ту ночь они любили друг друга под ивами, вздрагивая от треска цикад, от далекого мычания, чувствуя, что вся земля вокруг разделяет восторг их душ. Когда они возвращались, Клара сорвала веточку жасмина и дала Гауне. Эта веточка хранилась у него долго – чуть ли не до сих пор.

XXVI

Девушки должны быть блондинками, с величавой осанкой, чуть похожими на статую Республики или Свободы, с золотистой кожей и серыми, на худой конец голубыми, глазами. Клара была худенькой, темноволосой, с этим выпуклым лбом, которые были так ему неприятны. Он полюбил ее с самого начала. Забыл о приключении на озере, забыл приятелей и доктора, забыл про футбол, а что касается бегов, то некое чувство благодарности заставило его в течение нескольких недель, с субботы по понедельник, следить за судьбой лошади по кличке Метеорико – судьбой, впрочем, столь же быстролетной, как и таинственный блеск небесных тел, давших ему имя. Гауна не потерял работу, потому что Ламбрускини был человеком добрым и понимающим, и не потерял дружбу Ларсена, потому что дружба – благородная и смиренная золушка, привыкшая к лишениям. Терпеливо, очень покорно и искусно он принялся ухаживать за Кларой и стал несносен почти для всех, кто его знал. Клара поначалу причиняла ему страдания и была с ним настолько откровенной, что порой эта откровенность оказывалась хуже всякой лжи; при этом она вовсе не хотела умышленно причинять ему боль; без сомнения, она была чистосердечна и, как всегда, верна ему. Со временем все становится известно, и Ларсен с ребятами спрашивали себя, отчего Гауна все это терпит. Клара была в то время одной из самых популярных девушек в округе – ее последующий образ самоотверженной и преданной подруги как-то стирает из нашей памяти это примечательное обстоятельство, – и пожалуй, как думали иные, в страсти Гауны было не столько подлинного чувства, сколько тщеславия; но сейчас этого уже никак не проверишь, да и в конце концов столь циничное и подловатое сомнение можно в равной степени отнести к любому роману, так что может быть предпочтительнее припомнить – ибо она более значительна – фразу, которую как-то вечером Гауна сказал Ларсену: «Я стал ухаживать за ней, чтобы суметь забыть». Ларсен, всегда верящий любому слову друга, на этот раз усомнился в его искренности. После той необъяснимой и глупой встречи с Баумгартеном девушка влюбилась в Гауну и, как говорили люди, образумилась. Она даже отдалилась от друзей из труппы «Элео»; приняла участие в единственном и, как утверждалось, программном спектакле «Женщины с моря» (спектакле, от присутствия на котором Гауна воздержался – его останавливало самолюбие, хотя и подталкивала ревность, – и больше их не видела. Турчаночка рассказывала, что после загородной прогулки Клара полюбила Гауну с настоящей страстью.

Дни Гауны, наполненные работой и Кларой, пролетали незаметно. Замкнувшись в своем мире, укрытом от чужих глаз, точно галереи заброшенной шахты, влюбленные подмечают различия и оттенки часов, в которые не происходит ровно ничего, кроме заверений в любви и взаимных восхвалений; но в сущности, один вечер, когда гуляешь под руку с семи до восьми, похож на другой вечер, когда гуляешь под руку с семи до восьми, и одно воскресенье, когда кружишь по скверу Сааведры и сидишь в кино с пяти до восьми, похоже на другое воскресенье, когда кружишь по скверу Сааведры и сидишь в кино с пяти до восьми. Все эти дни, такие одинаковые, проходили очень быстро.

В этот период Ларсен и другие друзья слышали, как Гауна не раз говорил, что ему хотелось бы поступить на корабль или уйти на сезонные работы в Санта-Фе или в Пампу. Время от времени он задумывался об этом воображаемом бегстве, но потом забывал о нем и даже отрицал бы, что когда-то замышлял такое. Гауна спрашивал себя, может ли человек быть влюбленным в женщину и в то же время отчаянно и тайно желать освободиться от нее. Если он вдруг представлял себе, что с Кларой может что-то случиться – что она почему-то станет мучиться или заболеет, – его жестокое юношеское безразличие исчезало, и ему хотелось плакать. Воображая себе, что она может бросить его или полюбить другого, он чувствовал прилив ненависти, и ему становилось физически нехорошо. Он предпринимал массу усилий, лишь бы видеть ее и быть с нею.

XXVII

Было воскресенье. Под вечер Гауна, один в комнате, лежал в постели, глядел в потолок и курил, скрестив на спинке кровати ноги в шлепанцах, надетых на босу ногу. Клара осталась дома, чтобы побыть с доном Серафином, у которого «здоровье пошаливало». В семь Гауна пойдет ее навестить.

Они решили пожениться. К этому решению оба они пришли невольно, неотвратимо, никто первым ничего не предлагал.

Вернулся Ларсен. Он ходил в булочную за плюшками для мате.

– Мне достались только креольские булки. С ума сойти, сколько люди едят сдобы и хлеба! – воскликнул он, открывая пакет и показывая его содержимое Гауне, который едва взглянул в его сторону. – Хоть самому становись пекарем!

Не без зависти Гауна подумал, что мир его друга очень прост. И продолжал размышлять: действительно, Ларсен – человек незамысловатый, но в его характере проглядывает некое упрямство. Гауна не мог говорить с другом о своей девушке (по крайней мере, говорить непринужденно, без стеснения). До поездки за город – потому что Ларсен сторонился ее и явно не одобрял страсть, превратившую жизнь Клары и Гауны в некую тайну и в то же время сделавшую из нее публичное зрелище; он не одобрял эту и вообще любую страсть. После поездки – потому что познакомился с Кларой и теперь осудил бы малейшую неверность со стороны Гауны, никоим образом не понял бы его желания убежать. Быть может, Ларсен чувствовал такое дружеское расположение, такое уважение к Кларе, какого он сам не смог бы испытывать ни к одной женщине. Быть может, под простотой друга таилась деликатность, какую Гауне было не понять.

Если они не могут говорить об этом, вдруг подумал он, тут не целиком вина Ларсена. Друг не раз заговаривал о Кларе, но Гауна всегда менял тему. Любые слова, касавшиеся девушки, раздражали, почти обижали его. С Феррари, с которым они довольно близко сошлись, они часто обсуждали, горячо и с обилием примеров, какое это наказание – женщины. Конечно, все эти поношения в адрес женщин вообще в устах Гауны относились к Кларе. В такой форме он мог о ней говорить.

– Недурно же ты устроился, – дружески упрекнул его Ларсен, доставая из шкафа сосуд для мате. – Если ты не прикован к кровати, мог бы немного подрумянить хлебцы.

Гауна ничего не ответил. Он думал, что если кто-то и намекнул на целесообразность женитьбы, то это несомненно была не Клара и не ее отец. «Надо признать, – сказал он себе, – что вероятнее всего это был я сам». Наверное, в какой-то миг, будучи с ней, в порыве нежности, каким-то смутным образом он захотел жениться и тут же предложил ей выйти за него, чтобы ни в чем ей не отказывать, ничего не припрятывать для себя. Но теперь он не был уверен. Рядом с ней он был совсем не такой, как когда был один… Когда он был с ней, мысли, возникавшие у него, когда был один, казались ему такими надуманными, так сердили его, словно кто-то пытался приписать ему чужие чувства. Теперь, будучи один, он думал, что не должен жениться; через какое-то время, увидев ее, он поймет, что неизменное будущее в мастерской Ламбрускини и, что хуже всего, в собственном доме как-то отступит на задний план, просто исчезнет. Ему будет хотеться лишь одного: продлить миг, когда они вместе.

Гауна встал, достал из платяного шкафа оловянную вилку с гнутыми зубцами, насадил на нее хлебец и принялся обжаривать над примусом.

– Видишь, – сказал он, втыкая вилку во второй хлебец, – если бы я поджарил их раньше, они бы уже остыли.

– Твоя правда, – отозвался Ларсен и передал ему мате.

– Что ты будешь делать? – печально, через силу, спросил Гауна. – Что ты будешь делать, когда я съеду? Останешься здесь или переберешься куда-нибудь?

– А почему ты съедешь? – удивился Ларсен.

– Да после свадьбы, старик, – напомнил ему Гауна.

– Верно, – согласился Ларсен. – Я и не подумал.

Гауна вдруг рассердился на Клару. По ее вине что-то в его жизни отомрет и, что хуже, в жизни Ларсена тоже. Столько лет они прожили вместе, это стало для них спокойной привычкой; казалось, тот, кто нарушит ее, поступит плохо.

– Я останусь здесь, – сказал Ларсен, все еще слегка ошарашенный. – Хотя это будет дороговато, я предпочитаю остаться в этой комнате, чем искать другую.

– На твоем месте я поступил бы так же, – заявил Гауна.

Теперь была очередь Ларсена пить мате. Потом он торопливо сказал:

– Какой я дурак. Может, вы хотите эту комнату. Я не подумал…

От слова «вы» чувство злобы к Кларе усилилось. Гауна ответил:

– Нет, я ни за что не отобрал бы у тебя комнату. Кроме того, она для нас мала.

Произнеся «для нас», он рассердился еще больше.

– Я буду скучать по холостяцкой жизни, – продолжил он. – Женщины, как бы тебе сказать, обрубают нам крылья. Своими заботами они делают нас мнительными и даже немного «женовидными», как говорил наш немец в гимнастическом зале. Через несколько лет я буду домашним, как кот булочницы.

– Оставь эти глупости, – со всей искренностью отозвался Ларсен. – Клара не просто хорошенькая, она красавица и стоит куда больше, чем я, ты, булочница и ее кот. Скажи мне, когда ты перестанешь дурить?

XXVIII

Незадолго до темноты, когда Гауна уже собрался выходить, хлынул дождь. Молодой человек подождал в парадной, пока не прояснится, и вдруг увидел, как обычные цвета их квартала – зелень деревьев, светлая у эвкалипта, который вздрагивал всеми листьями на дальнем краю пустыря, более темная у параисо, росших вдоль тротуара, коричневатые и серые двери и оконные рамы, белые стены домов, охристо-желтый галантерейный магазин на углу, красные афиши, все еще извещавшие о провалившейся продаже земельных участков, синее стеклянное объявление в доме напротив – все эти краски неудержимо и враз заиграли ярче, словно охваченные каким-то паническим восторгом, поднявшимся из земных глубин. Гауна, обычно ненаблюдательный, отметил увиденное и подумал, что надо рассказать об этом Кларе. Примечательно, как воспитывает нас общение с любимой женщиной – впрочем, ненадолго.

Улицы были залиты водой, и кое-где на углах люди перебирались с тротуара на тротуар по скользким шатким дощечкам. На проспекте Техар он встретился с Пегораро. Тот, словно желая убедиться, что Гауна – не призрак, трогал его, хлопал по спине, обнимал, восклицая:

– Надо же, брат, откуда ты взялся? А то ведь совсем пропал…

Гауна ответил что-то неопределенное и попытался продолжить путь; Пегораро зашагал рядом.

– Давненько ж ты не приходишь в клуб, – отметил он, останавливая Гауну и разводя руки ладонями наружу.

– Давно, – согласился Гауна.

Он думал, как отделаться от Пегораро, не доходя до дома Колдуна. Ему не хотелось, чтобы приятель знал, куда он идет.

– Видел бы ты новую команду. Тогда бы вспомнил о добрых временах и понял бы, что нет ничего лучше футбола. Клуба теперь не узнать. Клянусь мамой, что дала мне этот медальон, у нас никогда не было такого переднего края. Видел Потенцоне?

– Нет.

– Тогда не говори мне о футболе. Лучше закрой пасть, другими словами, помалкивай. Потенцоне – новый центр нападения. Ведет мяч, как волшебник, какие финты и обводки, но как дойдет до ворот – весь запал пропадает, чего-то ему не хватает. Казалось бы, верный гол, и вдруг шиш, если ты меня понимаешь. А Перроне ты тоже не видел?

– Тоже.

– Да чего ж ты зеваешь, друг? Теряешь лучшее в жизни. Перроне – самый быстрый крайний за всю нашу историю. Это совсем другой случай. Мчится, как стрела, подлетает к воротам, а там вроде бы теряется и выкидывает мяч в аут. А Негроне ты видел?

– Ну, этот и в мое время был уже почти ветераном.

Пока Пегораро, делая вид, что не слышал ответа, объяснял дефекты этого игрока, Гауна размышлял, что как-нибудь в воскресенье надо изобрести хороший предлог и заглянуть в клуб. С грустью припомнил он времена, когда не пропускал ни одной игры.

– Ты куда сейчас идешь? – спросил Пегораро.

Гауна подумал, что, наверное, девушка ждет его в дверях, и вдруг понял: неважно, пусть Пегораро знает, куда он идет. Он вспомнил слова Ларсена о Кларе и удовлетворенно улыбнулся.

– В дом Табоады, – ответил он.

Пегораро снова остановил его, расставив руки, вывернув ладони наружу. Склонив голову набок, он спросил:

– А ты знаешь, что этот человек – настоящий колдун? Помнишь вечер, когда мы все были у него? Ну так вот, ты помнишь, что у меня все ноги были в фурункулах? Ну так вот. Этот тип пробормотал два-три слова, я и не расслышал, начертил в воздухе какие-то закорючки, и на другой день от всех фурункулов и следа не осталось. Клянусь тебе этим медальоном. Только знаешь, я никому не сказал ни слова, чтобы не подумали, будто меня можно провести всякими колдовскими штучками.

Клара ждала Гауну у дверей. Издали она показалась ему не такой уж красивой. Он вспомнил, что вначале, когда они встречались на улице или в других людных местах, ему нравилось представлять себе, с каким завистливым одобрением все смотрят, как он берет ее под руку. Сейчас он даже не был уверен, хорошенькая ли она. Он простился с Пегораро.

– Так когда же ты придешь в клуб? – спросил тот.

– Скоро, Толстяк. Обещаю тебе.

Пока Пегораро не скрылся из виду, Гауна не переходил улицу. Девушка двинулась ему навстречу и поцеловала его. Она закрыла дверь, нажала кнопку выключателя, и они вошли в лифт.

– Видел, какой дождь? – заметила Клара, пока они поднимались.

– Прямо ливень.

Он вспомнил о своем намерении рассказать ей о буйстве красок и яркости света после дождя, но вдруг ощутил внезапный гнев и замолчал. Они вошли в гостиную.

– Что с тобой? – спросила Клара.

– Ничего.

– Как это ничего? Скажи мне, что случилось.

Надо было найти какое-то объяснение. Гауна спросил:

– Ты все еще встречаешься с Баумгартеном?

Чтобы замаскировать неуверенность, он заговорил слишком громко.

Клара делала ему знаки, боясь, что его услышат. Ожидая ответа, он все больше накалялся.

– Отвечай же, – повторил он презрительно.

– Я никогда с ним не встречаюсь, – заверила Клара.

– Но ты думаешь о нем.

– Нет.

– Так почему же ты встретилась с ним в тот вечер?

Он загнал ее в угол дивана, настаивал, требовал объяснений. Клара не смотрела на него.

– Почему? Почему? – настаивал он.

Клара взглянула ему в глаза.

– Ты сводил меня с ума, – ответила она.

Гауна слегка опешил.

– А теперь? – спросил он.

– Теперь нет.

Она замолчала, спокойно улыбаясь. Гауна уложил ее на диван, склонился к ней. «Это зверек, бедный зверек, – подумал он. – Вблизи она так хороша». Он нежно поцеловал ее в лоб, в веки, в губы.

– Пойдем к твоему отцу, – сказал он потом.

Клара продолжала лежать, не открывая глаз. Наконец она медленно поднялась, подошла к зеркалу, чуть улыбнувшись, посмотрела на себя. «Ну и вид!» – воскликнула она, тряхнув головой. Слегка привела себя в порядок, тронула прядь на лбу Гауны, подтянула ему галстук, взяла за руку и постучала в дверь к отцу.

– Войдите, – отозвался голос Табоады.