Помоги проекту - поделись книгой:
– Если бы я был правительством, – объяснил Гауна, – я обязал бы всех ставить пьесы национальных авторов.
– То же самое говорим и мы с одним, который немного не в себе и играет роль старого учителя девочки по имени Болетта, – поддержала Клара, потом добавила с улыбкой: – Но не думайте, конопатик не такой уж плохой. Как он любит говорить о женских тряпках! Заслушаешься.
Гауна посмотрел на нее с неудовольствием. Они прошли несколько метров в молчании. Потом простились.
– Не заставляйте меня ждать, – попросила Клара. – Через двадцать минут подходите к дверям моего дома. Только не к самым дверям. Стойте за полквартала.
С некоторой жалостью к девушке Гауна подумал, что все ее предосторожности напрасны, он не придет. Или придет? Он печально вернулся домой.
Ларсен сказал ему:
– Я уж думал, что ты умер. Хорошо еще, что я не поставил воду, как только ты ушел.
– Мне надо немного воды для бритья, – отозвался Гауна.
Ларсен глянул на него с некоторым любопытством и занялся примусом и водой; заглянул в пакет, принесенный Гауной; взял сдобу, политую жженым сахаром, и надкусил. Затем одобрительно заметил:
– Знаешь, надо забыть о наших грандиозных сумасбродных планах. Я убеждаюсь, что нам незачем менять булочную. Толстуха на высоте.
Гауна наладил бритву и, чтобы хоть что-то видеть, повесил зеркальце у двери.
– Потом побреешься, – сказал Ларсен, готовя мате. – Пропустишь первую заварку.
– Я пропущу их все, – ответил Гауна. – Мне некогда.
Его друг молча принялся за мате. Гауне стало грустно. Годы спустя он сказал, что в этот миг припомнил слова, как-то сказанные Феррари: «Вы живете себе спокойно, общаетесь с друзьями, и вдруг появляется женщина, вторгается в вашу жизнь и все прибирает к рукам».
XV
Когда они вышли из кинематографа, Гауна предложил:
– Давайте зайдем в кондитерскую «Лос Аргонаутас» и выпьем по рюмочке уругвайской вишневки.
– Не могу, какая жалость, – ответила Клара. – Мне надо пораньше поужинать.
Сначала он почувствовал недоверие, потом обиду и произнес лживым голоском, которого девушка еще у него не слышала:
– Вы вечером куда-то идете?
– Да, – простодушно ответила она. – Сегодня репетиция.
– Это наверное весело. – заметил Гауна.
– Иногда. Хотите, приходите меня посмотреть.
Удивившись, Гауна ответил:
– Не знаю. Не хочу вам мешать. Но если вы меня приглашаете, я приду.
И тут же добавил делано искренним тоном:
– Я очень люблю театр.
– У вас есть клочок бумаги? Я запишу адрес.
Он нашел бумагу – полоску от программы кинематографа, – но ни у кого из них не было карандаша. Клара написала губной помадой: «Фрейре 3721».
Сколько раз потом на протяжении последующих лет, в кармане брюк, лежавших на дне сундука, или между страницами «Истории жирондистов» (книги, которую Гауна очень ценил, так как унаследовал ее от родителей, и которую несколько раз начинал читать), или в самых невероятных местах, он натыкался вдруг на эту полоску бумаги – неоднозначный символ, знак, как бы говоривший: «Этим все началось».
Часов в десять, под моросившим дождем, Гауна торопливо шел по улице, глядел на номера домов, сверял их с бумажкой; ему казалось, что он сбился с пути. Он собственно не знал, что ожидал увидеть под номером 3721, но удивился, обнаружив, что это магазин. Вывеска гласила: «Аргентинский Ливан. Галантерея “А. Надин”». Здесь было две двери: одна, закрытая металлической шторой, находилась между двумя витринами, тоже закрытыми металлическими шторами; вторая – деревянная, с решетчатым окошечком посредине, украшенная большими гвоздями из кованого железа. Он нажал звонок у деревянной двери, хотя номер «3721» был написан на другой.
Какое-то время спустя ему открыл тучный мужчина; в полумраке Гауна разглядел две черные арки бровей и отдельные пятна на лице. Мужчина спросил:
– Сеньор Гауна?
– Он самый, – ответил Гауна.
– Проходите, проходите, мой любезный сеньор. Мы вас ждем. Я сеньор А. Надин. Как вам эта погода?
– Плохая, – отозвался Гауна.
– Просто с ума сошла, – подхватил Надин. – Поверьте, я прямо не знаю, что и думать. Раньше не скажу, чтобы она была прекрасная, но худо-бедно вы хоть могли приготовиться. Теперь же, напротив…
– Теперь всё вверх тормашками, – подтвердил Гауна.
– Хорошо сказано, мой любезный сеньор, хорошо сказано. То вдруг тебе холодно, то вдруг тебе жара, а кое-кто еще удивляется, если вы подхватите грипп или ревматизм.
Они вошли в маленькую гостиную с мозаичным полом, освещенную лампой под абажуром со стеклянными подвесками. Лампа была водружена на некую усеченную пирамиду, деревянную с перламутровой инкрустацией. На стене висел национальный герб и картина, изображавшая историческое объятие Сан-Мартина и О’Хиггинса. В углу стояла фарфоровая раскрашенная статуэтка, она представляла собой девушку и собаку, носом приподнимавшую ей юбку. Смирившись с судьбой, Гауна перевел взгляд на громадного Надина: полукружия бровей были очень черные, очень широкие; лицо покрыто родинками самых разных оттенков черного и коричневого; нечто в нижней челюсти напоминало удовлетворенное выражение пеликана. Лет ему было около сорока. Ворочая языком так, словно вылизывая дно кастрюльки из-под молочной помадки, он объяснил:
– Идемте скорее. Репетиция уже началась. Артисты превосходны; драма несравненна, но сеньор Бластейн загонит меня в гроб.
Он достал из заднего кармана штанов красный платок, от которого в воздухе разлился сильный запах лаванды, и словно салфеткой провел им по губам. Казалось, рот у Надина всегда был влажный.
– Где они репетируют? – спросил Гауна.
Надин не остановился для ответа. Жалобным тоном он пробормотал:
– Здесь, мой любезный сеньор, здесь. Следуйте за мной.
Они вышли во двор.
– Где они будут играть? – не отставал Гауна.
Голос Надина больше походил на стон.
– Здесь. Сейчас вы все увидите сами.
«Так значит, вот какой это театр», – подумал Гауна, улыбнувшись. Они подошли к сараю с беленым фасадом, стены и крыша которого были из цинка, и открыли раздвижную дверь. Внутри шел спор: несколько человек сидело, а двое стояли на очень большом столе, по обе стороны которого до обеих стен шли фанерные щиты, выкрашенные в лиловый цвет. На столе, служившем сценой, не было никаких декораций. В углах громоздились ящики с товарами. Надин указал Гауне на стул и ушел.
Один из актеров, стоявших на столе или помосте, держал перекинутое через руку женское пальто. Он объяснял:
– У Эллиды должно быть пальто. Она возвращается с купанья.
– Какая связь, – кричал маленький человечек с веснушчатым лицом и густыми, соломенного цвета всклокоченными волосами, – между тем обстоятельством, что Эллида возвращается с купанья и этим невыразимым предметом, переходящим в рукава, пояса, пелерины?
– Не кипятитесь, – советовал второй человечек (темноволосый, с двухдневной бородой, одетый в куртку молочника; к презрительно искривленным губам, липким от высохшей слюны, была приклеена обмусоленная сигарета, в руке он держал либретто). – Автор голосует за пальто, так что склоните головы. Вот здесь стоит печатными буквами: «Под деревьями, в аллее, появляется Эллида Вангель. На ее плечи накинуто пальто; волосы распущенные, еще влажные».
Вошел Надин, приведя новых зрителей. Те уселись. Человечек с всклокоченными волосами вскочил на помост и схватил пальто. Потрясая им, он завопил:
– Зачем вам распинать Ибсена на этих реалистических рукавах? Хватит накидки. Чего-нибудь, что намекало бы на накидку. Помните, что мы будем разыгрывать магическую сторону. На самом деле, Эллида – это девушка, которая видела море с маяка, а главное, знала моряка с дурной репутацией. Извращенность притягивает женщин. На Эллиде лежит клеймо. Вот и вся история, согласно библии, которой потрясает Антонио, – он указал на человечка с либретто. – Но у кого хватит жестокости бросить гения на произвол судьбы? Мы не откажем ему в помощи. В нашей драме Эллида – это сирена, как на картине Баллестэда. Она таинственным образом вышла из моря и обручилась с Вангелем. Они создают счастливую семью. Точнее, все знают, что в их дом пришло счастье, но никто из них не может быть счастлив, потому что Элида томится и страдает, ее притягивает море. – Он сделал паузу, потом добавил: – Но что говорить с тупицами, – и спрыгнул с помоста. – Репетиция продолжается!
Безо всякого перехода актеры вернулись к пьесе. Один из них сказал:
– Жизнь на маяке отметила ее неизгладимой печатью. Здесь никто ее не понимает, ее называют женщиной с моря.
Второй актер отозвался с преувеличенным удивлением:
– Да неужели?
Антонио – человечек с либретто – закипятился:
– Но откуда вы возьмете накидку?
– Отсюда, – яростно закричал человек с всклокоченными волосами, двинувшись к ящикам.
Огромный сеньор А. Надин бросился к нему, воздевая руки.
– Я отдаю вам мою жизнь, мой дом, мой сарайчик! Но товар – нет! Товар трогать нельзя!
Бластейн невозмутимо открывал один ящик за другим.
– Где тут желтая ткань? – спросил он.
– Этот сеньор меня убьет, – простонал Надин. – Товар трогать нельзя.
– Я спросил, где вы прячете желтую ткань? – неумолимо повторил Бластейн.
Он нашел материю, попросил ножницы (которые Надин протянул ему с глубоким вздохом), отмерил две длины на руке и отрезал свирепо и неровно.
Увидев рваные края, Надин горестно затряс головой, сжимая ее в своих громадных руках, на которых блистали созвездия красных и зеленых камней.
– Нет больше порядка в этом доме! – воскликнул он. – Как теперь запретишь прислуге таскать понемногу то одно, то другое?
Бластейн, взмахнув материей, точно золотым пламенем, обернулся к помосту.
– Что вы окаменели, – спросил он актеров, – словно два соляных истукана?
Он опять вспрыгнул на помост и тут же исчез за лиловым щитом. Репетиция продолжалась. Внезапно Гауна, очень растроганный, услышал голос Клары. Она произнесла:
– Вангель, ты здесь?
Один из актеров ответил:
– Да, дорогая.
Клара вышла из-за щита в желтой накидке на плечах. Актер протянул к ней руки и воскликнул с улыбкой:
– А вот и наша сирена!
Быстрыми шагами Клара подошла к нему, взяла его за руки и проговорила:
– Наконец-то я тебя нашла! Когда ты приехал?
Гауна следил за репетицией, не отрывая глаз и приоткрыв рот. Его обуревали противоречивые чувства. В нем еще слабым и долгим эхом отдавалось первоначальное разочарование. Ему было словно стыдно перед самим собой. «Как это я не усомнился, – думал он, – когда мне сказали, что театр находится на улице Фрейре?». Но теперь, удивленный и гордый, он видел, как знакомая Клара преобразилась в незнакомую Эллиду. Он полностью отдался бы приятным чувствам – тщеславному, почти супружескому удовлетворению, – однако мужские лица, невыразительные и внимательные, глядевшие на сцену, наводили на мысль о неизбежном стечении обстоятельств, которое могло бы отнять у него Клару или даже оставить ее ему, внешне нетронутую, но пропитанную изнутри изменами и ложью.
Тут он заметил, что девушка приветствует его с выражением доверчивой радости. Репетиция прервалась. Все присутствующие громко высказывали свое мнение о драме и о игре актеров. Гауна подумал, что он глупее всех – только ему нечего было сказать. Клара, сияя молодостью, красотой и некой новой значительностью, спустилась с помоста и шла к нему, глядя так, будто никого вокруг не существовало, будто ожидая, что он один поздравит ее за всех, одарит лаской и теплотой. Но между ними возник Бластейн. Он вел за локоть какого-то громадного молодого человека, золотистого, очень чистого, с розовой кожей, словно только что вылезшего из горячей ванны; этот великан был одет во все новое и в целом блистал обилием серого и темно-коричневого, фланели, трикотажа и трубок.
– Клара, – воскликнул Бластейн, – представляю тебе моего друга Баумгартена. Новое слово в театральной критике. Если я правильно понял, он дружен по клубу Санитарных работ с племянником фотографа из журнала «Дон Гойо» и напишет небольшую заметку о нашем начинании.
– Надо же, как хорошо, – отозвалась девушка, улыбаясь Гауне.
Тот взял ее под руку и отвел в сторону.
XVI
По вечерам он провожал ее на репетицию. После работы он тоже заходил за ней, и если в этот день репетиции не было, они гуляли в сквере. Так прошло несколько дней; когда настал четверг, Гауна не знал, что ему делать: встретиться с Кларой или идти к доктору Валерге. В конце концов он решил сказать ей, что этим вечером занят. Девушка, не скрывая разочарования, сразу же приняла объяснение Гауны.
Ларсен и Гауна пришли к доктору около десяти. Антунес по прозвищу Жердь говорил на экономические темы: о возмутительных процентах, которые дерут некоторые ростовщики, поистине позорящие эту профессию, и о сорока процентах прибыли, которые он получал бы, если бы смог осуществить свои заветные и тщеславные мечты. Глядя на Гауну, Валерга пояснил:
– У нашего друга Антунеса, присутствующего здесь, смелые планы. Его влечет коммерция. Он хотел бы открыть на рынке овощной киоск.
– Но остановка за малым, – вмешался Пегораро. – У мальчика нет начального капитала.
– Может Гауна что-нибудь подкинет, – с улыбкой предположил Майдана, наклоняясь вперед, чуть ли не складываясь пополам.
– Хотя бы нарисованных, – добавил Антунес, словно желая обратить все в шутку.
Доктор Валерга очень серьезно посмотрел Гауне в глаза и слегка качнулся в его сторону. Потом молодой человек говорил, что в этот миг почувствовал, будто на него обрушилось водонапорная башня, которую привезли из Англии на пароходе. Валерга спросил:
– Так сколько же осталось у вас после карнавала, дружок?
– Нисколько, – ответил Гауна возмущенно. – Ничего у меня не осталось.
Ему дали высказаться, излить свой гнев. Успокаиваясь, он слабо добавил:
– Даже жалкой бумажки в пять песо.
– Ты хочешь сказать, в пятьсот, – поправил Антунес, подмигивая.
Поделиться книгой: