Помоги проекту - поделись книгой:
– Он настоящий колдун, Эмилито. Угадал всё, я даже штаны не спускал.
– Что он угадал? – спросил Гауна.
– Ну… угадал, что у меня прыщи на ногах. Знаешь, у меня все ноги в прыщах.
Гауна вошел последним. Серафин Табоада протянул ему очень чистую и очень сухую руку. Это был худой невысокий человек с густыми волосами, костистым высоким лбом, запавшими глазами и выступающим красноватым носом. В комнате было много книг, фисгармония, стол и два стула; на столе в беспорядке громоздились книги и бумаги, стояла пепельница, полная окурков, лежал серый камень, служивший пресс-папье. На стенах висели две репродукции – портреты Спенсера и Конфуция. Табоада указал Гауне на стул, предложил ему сигарету (Гауна отказался) и, закурив сам, спросил:
– Чем могу служить?
Гауна подумал секунду, потом ответил:
– Ничем. Я пришел за компанию с друзьями.
Табоада бросил только что зажженную сигарету и закурил другую.
– Жаль, – сказал он, словно собрался встать и положить конец разговору, но все же остался сидеть и загадочно произнес: – Жаль, потому что у меня есть что вам сказать. Значит, в другой раз.
– Кто знает.
– Не надо отчаиваться. Будущее – это мир, в котором есть всё.
– Как в лавке на углу? – отозвался Гауна. – Есть всё, если верить рекламе, но попробуйте-ка что-то попросить, и вам ответят: к сожалению, уже кончилось.
Гауна подумал, что Табоада, пожалуй, не так уже умен и хитер, скорее, просто любит поговорить. Тот продолжал:
– Наша судьба течет в будущем, словно река, – в том направлении, в каком мы начертим ее здесь, внизу. В будущем есть всё, потому что всё возможно. Там вы умерли на прошлой неделе, и там вы живете вечно. Там вы превратились в разумного человека, но также превратились и в Валергу.
– Я не позволю смеяться над доктором.
– Я не смеюсь, – коротко ответил Табоада. – Но мне хотелось бы спросить у вас, если вы не рассердитесь: он доктор чего?
– Вы сами должны знать, – сразу же ответил Гауна, – ведь вы колдун.
Табоада улыбнулся.
– Неплохо, молодой человек, – сказал он, потом продолжал объяснять: – Если в будущем мы не найдем того, что ищем, значит, мы не умеем искать. Всегда можно ожидать чего угодно.
– Я многого не жду, – заявил Гауна. – К тому же я не верю в колдовство.
– Быть может, вы и правы, – печально отозвался Табоада. – Но надо еще узнать, что вы называете колдовством. Вот например чтение мыслей. Поверьте, не так уж сложно понять, о чем думает рассерженный и пугливый молодой человек.
Пальцы Табоады казались очень гладкими и очень сухими. Он непрерывно закуривал одну сигарету за другой, делал несколько затяжек, и тушил окурок в пепельнице. Или оттачивал кончик карандаша о полоску серы на спичечном коробке. В этих движениях не было нервозности. Гася сигарету, он казался не нервным, а рассеянным.
– Вы давно приехали сюда? – спросил он.
– Вам лучше знать, – откликнулся Гауна и сразу же опомнился, спросив себя, не выглядит ли его поведение немного смешным.
– Это верно, – согласился Табоада. – Вас позвал сюда друг. Потом вы завели других друзей, быть может, менее достойных вашего доверия. Вы совершили, так сказать, некое путешествие. И теперь тоскуете, как Одиссей, вернувшийся на Итаку, или как Язон, вспоминающий золотые яблоки.
Не упоминание о приключении тронуло душу Гауны. За словами Табоады ему приоткрылся неведомый мир, пожалуй, более чарующий, чем полный отваги и ностальгии мир Валерги.
– В этом путешествии (ведь надо как-то его назвать), – продолжал Табоада, – не все хорошо и не все плохо. Ради себя самого и ради других не предпринимайте его вновь. Это прекрасное воспоминание, а воспоминания – это жизнь. Не разрушайте ее.
Гауна опять почувствовал враждебность к Табоаде и еще недоверие.
– Чей это портрет? – спросил он, чтобы прервать Колдуна.
– На этой гравюре изображен Конфуций.
– Я не верю в священников, – сурово заявил Гауна и, помолчав, спросил: – Если я хочу припомнить то, что произошло в этом путешествии, что я должен делать?
– Попытаться поправиться.
– Я не болен.
– Когда-нибудь вы поймете.
– Возможно, – согласился Гауна.
– Отчего бы и нет? Хотите понять – станьте колдуном; поверьте, достаточно немного методичности, немного прилежания и опыта целой жизни.
Чтобы отвлечь Табоаду, а затем вернуться к расспросам, Гауна указал на камень, служивший пресс-папье.
– А это что?
– Камень. Камень из Сьеррас-Байас. Я подобрал его собственными руками.
– Вы были в Сьеррас-Байас?
– В 1918 году. Хоть это и может показаться невероятным, я подобрал этот камень в как раз день заключения мира. Как видите, это память.
– Девять лет назад! – заметил Гауна.
Он осмелел, подумал: «Это просто несчастный старик» и после короткой паузы спросил:
– О том, что вы называете моим путешествием, мне не надо больше расспрашивать?
– Никогда не надо прерывать расспросы, – заговорил Колдун. – Но самое важное – с каким настроением вы расспрашиваете.
– Я что-то не улавливаю, сеньор, – признался Гауна. – Но тогда почему я должен забыть об этом путешествии?
– Не знаю, должны ли вы забыть. Я даже думаю, что вы не сможете забыть его, я просто считаю, что вам это ни к чему…
– Теперь я задам вам личный вопрос. Надеюсь, вы поймете меня правильно. Что вы думаете обо мне?
– Что я думаю о вас? По-вашему, я могу сказать вам это в двух словах?
– Не горячитесь, – кротко сказал Гауна. – Я спрашиваю вас, как попугая, который вытягивает зеленую бумажку: повезет мне или нет? Я здоров или нет? Храбрый я или нет?
– Мне кажется, я понимаю вас, – ответил Колдун, потом рассеянно продолжал: – Каким бы храбрым ни был человек, он не может быть храбрым при любых обстоятельствах.
– Хорошо, – сказал Гауна. – Я видел девушку в маске…
– Я знаю, – ответил Табоада.
Уже веря в него, Гауна спросил:
– Я увижу ее снова?
– Вы спрашиваете, увидите ли ее снова. И да, и нет. Я защитил вас от слепого божества, я разорвал сеть, которая должна была образоваться. Хотя она прозрачней, чем воздух, она образуется снова, когда меня не будет, чтобы этому помешать.
Гауна снова ощутил презрение и злость. Теперь ему хотелось только одного: поскорее покончить с этим. Он встал и спросил:
– Вы можете дать мне еще какой-нибудь совет?
Табоада монотонно ответил:
– Больше нечего советовать. Нечего предсказывать. С вас три песо.
Гауна, прикинувшись рассеянным, начал перебирать книги; на корешках он прочел иностранные имена: какой-то граф, наверное итальянец, потому что кроме прочих нелепостей, буква «т» была удвоена, и стоял титул или фамилия, при виде которой ему пришла в голову идея как-нибудь написать письмо в газету, чтобы выложить все как есть, и подписаться этим словом – «Фламмарион». Он положил на стол три песо.
Табоада проводил его до двери. Дочь Колдуна ждала лифта. Гауна спросил: «Как дела?», но не решился протянуть ей руку.
Когда они спускались, вдруг потух свет, и лифт остановился. Гауна подумал: сейчас самое время сказать что-нибудь к месту. Помолчав, он пробормотал:
– Ваш отец не сказал мне, что сегодня у меня именины.
– Это короткое замыкание, – беззаботно ответила девушка. – Свет скоро зажжется.
Гауна уже не думал о своих реакциях, о своих нервах, о том, что говорить: он ощущал присутствие девушки, как внезапно ощущаешь неудержимое сердцебиение. Зажегся свет, лифт мирно опустился. Остановившись в дверях подъезда, девушка протянула ему руку и улыбаясь сказала:
– Меня зовут Клара.
Он увидел, как она подбежала к автомобилю, ждавшему у тротуара. Из машины вышло несколько юношей. Гауна подумал, что девушка расскажет им о случившемся, и они будут смеяться над ним.
Он услышал смех.
XIV
В первый раз Гауна вышел пройтись с дочкой Табоады в один из субботних дней. Ларсен сказал ему:
– Почему бы тебе не обуться и не сбегать в булочную?
Квартал – словно большой дом, в котором есть всё. На одном углу – аптека; на другом – магазинчик, где можно найти башмаки и сигареты, а девушки покупают ткани, серьги и гребни; напротив – продуктовая лавка. Довольно близко – скобяной магазин (Ла Суперьора), а посреди квартала – булочная.
Хозяйка бесстрастно обслуживала покупателей. Она была крупная, величавая, глухая, белая, чистая; ее жидкие волосы, разделенные на прямой пробор, образовывали две волны над ушами, большими и бесполезными. Когда подошла очередь Гауны, он сказал, сильно шевеля губами:
– Пожалуйста, сеньора, дайте мне сдобы для мате.
Вот тогда он и почувствовал, что девушка смотрит на него. Обернулся, огляделся. Клара стояла у витрины, где были выставлены банки с леденцами, плитки шоколада и томные белокурые куклы в шелковых платьях, начиненные конфетами. Гауна отметил черные гладкие волосы, смуглую гладкую кожу. Он пригласил ее в кино.
– Что идет в «Эстрелье»? – спросила Клара.
– Не знаю, – ответил Гауна.
– Донья Мария, – сказала Клара, обращаясь к булочнице, – не одолжите ли мне газету?
Булочница достала из-под прилавка аккуратно сложенные листы газеты «Ультима Ора». Полистав страницы, девушка развернула газету там, где сообщалось о спектаклях и фильмах, и принялась ее изучать. Потом сказала со вздохом:
– Надо поторапливаться. В половине шестого идет фильм с Перси Мармоном.
Гауна посмотрел на нее уважительно.
– Глядите, – сказала Клара, – такая вам бы понравилась?
Она показывала ему рисунок в газете, сделанный неумелой рукой, где была изображена почти обнаженная девушка, державшая гигантский конверт; Гауна прочел: «Открытое письмо Ирис Дульсе сеньору судье по делам несовершеннолетних».
– Мне больше нравитесь вы, – ответил Гауна, не глядя на нее.
– Почем вам платят за вранье? – спросила Клара, подчеркивая каждый ударный слог. Потом обратилась к булочнице: – Возьмите, сеньора. Спасибо. – Она отдала газету и продолжала разговаривать с Гауной: – Знаете, раньше я хотела стать певицей в кабаре. Но теперь, если ты несовершеннолетняя, тебе проходу не дают.
Гауна не отвечал. Он обнаружил, что почему-то ему расхотелось куда-либо с ней идти.
– Я обожаю театр, – продолжала Клара. – Я буду выступать с труппой «Элео». Ею руководит один коротышка по фамилии Бластейн. Ужасно противный.
– Почему противный? – равнодушно спросил Гауна.
Он думал о театрах, которые видел, гуляя по центру, о выходе артистов, об умопомрачительной жизни, длившейся чуть ли не до рассвета, – женщины, красные ковры, наконец, дорогие прогулки в просторных открытых таксомоторах. Никогда он и предположить не мог, что дочь Колдуна введет его в этот мир.
– Противный. Стыдно рассказывать, что он мне говорит.
– А что он говорит? – сразу же спросил Гауна.
– Он говорит, что его театр – словно автомат для сосисок, и что я вхожу с одной стороны уличной девчонкой, – она выговорила это, чуть запнувшись, чуть порозовев, – а выхожу с другой стороны, прилизанной и чинной, точно учительница из лицея.
Гауну захлестнула горячая волна гордости и гнева, приятное чувство, которое, пожалуй, можно было бы истолковать так: девушка будет принадлежать ему, и тогда посмотрим, как он сумеет ее защитить. Он произнес еле слышно:
– Уличная девчонка. Я пересчитаю ему все кости.
– Уж скорее веснушки, – серьезно поправила Клара, – их у него предостаточно. Но оставьте его в покое. Он противный.
И после паузы мечтательно произнесла:
– Знаете, я буду женщиной с моря. Это пьеса одного иностранца, скандинава.
– А почему не взяли пьесу национального автора? – агрессивно поинтересовался Гауна.
– Бластейн такой противный. Для него искусство важнее всего на свете. Послушали бы вы, что он говорит.
Поделиться книгой: