Помоги проекту - поделись книгой:
— Никто, кроме нашего приказчика Ааронова.
— Он не мог совершить этого убийства?
— О нет, господин начальник! Яшу мы знаем давно, он и вырос у нас, он честный мальчик. Да, кроме того, все это время он безотлучно находился при работе, а посему самому, хотя бы, не мог совершить это преступление.
— Скажите, не подозреваете ли вы кого-нибудь вообще?
— Решительно никого! Я просто ума не приложу ко всему этому!
Подумав, я сказал:
— Видите ли, для пользы дела я не должен пренебрегать ничем, а поэтому, вы меня извините, для очистки совести прошу и вас приложить палец.
— То есть это как же приложить палец?
— А вот, сейчас.
Я позвал чиновника, и тот проделал дактилоскопическую операцию над Штриндманом. Полученный отпечаток нам ничего не дал.
— Не видали ли вы у покойного этот портсигар? — и я ему его протянул.
Он внимательно оглядел вещь и отрицательно покачал головой:
— Нет, никогда! Впрочем, покойный и не курил.
— Отлично! Я дам вам агента, который отправится с вами в ваш магазин и приведет мне вашего Ааронова.
Часа через два я допрашивал Ааронова, оказавшегося евреем, лет двадцати, весьма скромным и сильно напуганным. Он ничего нового не сообщил мне, сказав, что знает о цели поездки Озолина в Ростов.
На мой вопрос, не говорил ли он о ней кому-либо, Ааронов отвечал отрицательно. Снятый отпечаток и с его пальцев не соответствовал отпечатку пальцев на портсигаре. Я отпустил его.
Дело не разъяснялось, а главное, — не виделось конца, за который можно было бы ухватиться для ведения дальнейшего розыска с некоторым вероятием на успех.
Все ювелиры, московские и петроградские, все известные нам скупщики драгоценностей были, конечно, оповещены об украденном колье, которое было подробно им описано, согласно данным Штриндмана; но я не придавал этому обстоятельству большого значения, так как, во‐первых, убийца и похититель мог вынуть камни из гнезд и продавать их поштучно, а во‐вторых, и что вернее, мог до поры до времени воздержаться вовсе от ликвидации похищенного или сплавить его в знакомые, ничем не брезгающие руки.
Таким образом, прошло безрезультатно дня три-четыре. За это время успел вернуться и побывать у меня «пропавший» было супруг счастливой Веры. Но его показания не внесли ничего нового, а снимок с пальцев подтвердил лишь, конечно, его невиновность.
Я не раз замечал в своей розыскной практике, что не следует пренебрегать способами уловления преступников даже в тех случаях, когда способы эти имеют за собой самые ничтожные шансы на успех. Часто бывало, что самые невероятные комбинации приносили неожиданно пользу. В данном темном случае выбора у меня не было, и я прибег к маловероятной, но сыгравшей, как оказалось впоследствии, капитальную роль уловке. Во всех московских газетах я поместил объявление на видном месте следующего содержания:
Само собой понятно, что как артистка Незнамова, так и вечно находящийся при ней концертмейстер, проходящий с ней репертуар, равно как и обтрепанный довольно лакей, — были моими агентами; квартира же на Николо-Песковском принадлежала одному из моих служащих.
Конечно, я не рассчитывал, что на подобную грубую удочку попадется сам убийца, но мне думалось, не соблазнит ли тысяча рублей кого-либо из второстепенных соучастников, если таковые имеются.
На второй же день после этого объявления вбегает ко мне моя агентша и радостно докладывает:
— Мы привезли, кажется, убийцу!
— Ну, ну! Уж и убийцу?! Не горячитесь, не увлекайтесь, рассказывайте, как было дело!
— Так вот, господин начальник, сидим мы в квартире и ждем у моря погоды. Чуть послышится шум на лестнице — я сейчас же кидаюсь к роялю неистово вопить гаммы, а концертмейстер мой мне подтягивает.
В этакой тоске и прошел весь вчерашний день. Сегодня с утра начали с того же. И вот с час тому назад вдруг кто-то позвонил. Силантьев, взяв салфетку под мышку, пошел открывать дверь, а мы с Ивановым затянули не то «Да исправится молитва моя», не то «Не искушай меня без нужды». К нам в комнату вошел молодой человек, лет восемнадцати, еврейского типа и вопросительно на меня уставился. Я, обратясь к Иванову, томно промолвила:
— Вы извините меня, маэстро.
— Пожалуйста, пожалуйста! — сказал он и вышел из комнаты.
Тогда я обратилась к пришедшему:
— Что вам угодно, мосье?
— Скажите, пожалуйста, вы госпожа Незнамова?
— Да.
— Вы дали в газетах объявление о портсигаре?
— Да, я. А что, вы принесли его? — сказала я, симулируя радость.
— Положим, я не принес его, но могу вам указать точно его местонахождение.
Я разочарованно надула губки:
— Да, это прекрасно, конечно! Но, но… почему я должна буду вам верить.
— Уй, да потому, что я точнейшим образом вам опишу его и вы увидите, что я, несомненно, говорю о вашем дорогом сувенире.
И он самым подробным образом описал мне портсигар, не забыв, конечно, упомянуть о нацарапанном имени «Вера» на внутренней стороне крышки.
— Да, несомненно, вы говорите о моем портсигаре. Где же он находится?
— Уф, нет, мадаменьке, разве можно?! Сначала деньги.
— Маэстро! — крикнула я.
И мой концертмейстер и лакей вошли немедленно в комнату с браунингами в руках. Я, указав пальцем на перепуганного еврея, сказала:
— Берите его, господа!..
Его забрали, надели наручники да и привезли сюда. Назвался он Семеном Шмулевичем, православным, учеником часовых дел мастера Федорова, лавочка коего на Воздвиженке.
— Благодарю вас за хорошо исполненное поручение. А теперь пришлите-ка ко мне этого Шмулевича.
В кабинет вошел трясущийся от страха юноша и растерянно остановился среди комнаты.
— Ну что, Семен, влип, брат, в грязную историю?!
Шмулевич подпрыгнул, как на пружинах, и быстро-быстро затараторил:
— Уй, господин начальник, ваше высокопревосходительство, ради бога, отпустите меня, я не виноват вот нистолечки. Я смирный, бедный еврей (православный), никому горя не делаю. Ну, конечно, хотел сделать маленький гешефт (и Шмулевич прищурил глаз и, округлив пальчики, изобразил величину гешефта). Но что же здесь такого? Мадам в газете обещала тысячу рублей. Я и хотел честно заработать.
— Все это прекрасно, но портсигар, который ты почему-то так точно описываешь, был найден на убитом человеке. Откуда же ты знал даже о нацарапанном имени «Вера» на внутренней стороне крышки? Выходит, что ты, пожалуй, и убил этого человека?
Шмулевич, подпрыгнув, как ужаленный, истерично завизжал:
— И не говорите мне даже этого, господин граф! Да разве я могу?! Что вы, что вы! Убить человека?! Фуй, фэ! Семен в Бога верит и на это не способен. Я расскажу все, все как было, не совру ни капельки!
— Ну, рассказывай.
Шмулевич, захлебываясь от поспешности, с невероятной жестикуляцией принялся говорить:
— Прочел я как-то утречком, господин начальник, в газете об убитом в ростовском поезде, и когда дочитал до портсигара, то сразу почувствовал от страха боль в животе. Как раз такой портсигар, за неделю до этого, был куплен моим хозяином за двадцать четыре рубля у какого-то зашедшего к нам в лавку солдата. Портсигар этот мне очень понравился, и я долго его рассматривал. Через пару дней он исчез, хозяин его куда-то отнес. Как вдруг вчера я прочитал объявление дамочки и сразу подумал: «Не зевай, Семен, можешь хорошо заработать. А деньги немалые — тысяча рублей!» Уй, у меня даже голова закружилась. «Конечно, портсигар найден на убитом человеке, но я же в этом не виноват! Я честно укажу дамочке, что он находится в полиции, а она мне заплатит тысячу целковых». Вот и все. Я честный еврей, господин начальник!
Рассказ походил на правду. Однако я приказал снять отпечаток и с пальцев Шмулевича, и хотя он ничего не дал, я счел нужным временно задержать еврея.
Два агента были немедленно командированы за часовщиком Федоровым, и через час он предстал передо мной. Это был рослый малый, типичного русского вида, с широким, довольно симпатичным лицом, но несколько неприятным выражением бегающих глаз.
Держал он себя довольно спокойно и рассказал, что, действительно, означенный портсигар купил у какого-то солдата неделю с лишним тому назад, а через день его продал случайному, ему неизвестному покупателю. Большего выудить от него не удалось, и, собираясь его отпустить, я, для очистки совести, велел сделать дактилоскопический снимок и с его пальцев. Угрюмо сидел я у себя в кабинете, измышляя какой-либо новый подход к недававшемуся мне в руки делу, как вдруг входит чиновник с двумя снимками (убийцы и Федорова) и взволнованно сообщает об их тожестве. Я внимательно разглядел оба отпечатка. Сомнений не было: убийца Озолина был найден.
Новый двухчасовой допрос Федорова с уговариванием и доказательствами не заставили его признаться и указать местонахождение похищенного. Очевидно, он плохо верит в дактилоскопический метод и не понимает тяжести этой неопровержимой улики.
Я снова вызвал Шмулевича.
— Вот что, Семен, хозяин твой оказался убийцей, и дело его кончено. От каторги ему не отвертеться. В этом деле он может запутать и тебя, так как портсигар-то ты видел и тысячу рублей ходил получать и так далее. Для тебя лучше всего ничего не скрывать и отвечать чистосердечно на мои вопросы, иначе, повторяю, упечет он и тебя в тюрьму.
— Спрашивайте, спрашивайте, господин начальник, я ничего скрывать не стану. И зачем мне скрывать? Я не виноват, а укрывать убийцу Семен не станет. Я готов на все, на все, господин начальник!
— Отлично! Скажи, пожалуйста, ты давно служишь у Федорова?
— Четвертый год, господин начальник.
— С кем Федоров вел знакомство, бывал?
— Жил он очень небогато, дела шли плохо, никто у него из приятелей не бывал, и он никуда не ходил, разве только к маменьке.
— Где же живет его маменька?
— В слободе, за Драгомиловской заставой.
— И часто он ходил к ней?
— Не очень чтобы, так, разок в неделю.
— А ты почем знаешь? Разве он сообщал тебе, куда ходит?
— Да, хозяин и говорил часто, да и не раз брал меня с собой к ней.
— Скажи, за эти две недели хозяин никуда надолго не отлучался из лавки?
Шмулевич как-то замялся, а потом решительно:
— Нет, господин начальник, отлучался и даже очень отлучался.
— Когда же именно? — спросил я живо.
— Да вот дней шесть или семь тому назад.
— Куда чаще ходил, кто у него? Постарайся точно припомнить день.
Шмулевич закатил глаза, потер лоб и, припомнив, сказал:
— Да, да! Это было в тот вторник (день нахождения трупа).
В понедельник, после закрытия лавки, он ушел, а вернулся во вторник, часам к трем дня. Отдохнув часика четыре, он к вечеру опять ушел и к ночи вернулся.
— Куда же это он исчезал?
— Первый раз, — сказать не могу, ну, а во второй, наверное, был у маменьки.
— Почему ты так думаешь?
— Потому, что за заставой грязь непролазная и хозяин возвращается оттуда, всегда ругаясь, весь выпачканный. Так было и во вторник к ночи.
— Вот что, Семен: хозяин твой уйдет на каторгу, лавка его закроется, и ты останешься без работы, если вообще не будешь привлечен по этому делу. Предлагаю тебе следующее: ты получишь от меня сто рублей награды, и если исполнишь в точности мое поручение, то я пристрою тебя в другой часовой магазин. Но, разумеется, ты должен для этого нам помочь.
— Отчего же не заработать сто рублей?
— То-то и оно! Твой хозяин, убив человека, похитил у него бриллиантовое колье и, по всему видно, припрятал его у маменьки, за Драгомиловской заставой. Нам нужно его разыскать. Я, конечно, прикажу произвести обыск в лавке, но почти наверное его там нет.
— Конечно, нет! Бриллианты непременно у маменьки, — с убеждением сказал Шмулевич.
— Производить обыска теперь у маменьки я не хочу, так как при доме, в слободе, наверное, имеется и двор, и огород, а стало быть, маменька с сыном могли камни где-нибудь и зарыть, а ведь всей усадьбы не перероешь!..
— Это так, господин начальник.
— Так вот-с, я придумал следующее: ведь тебя-то они знают хорошо.
— Еще бы, чуть ли не за родного считают!
— Прекрасно! Ты сегодня же, к вечеру, прибежишь к ней, запыхавшись, и, передав узелочек с фальшивыми драгоценностями, шепнешь ей испуганно: «Хозяин велел мне передать этот узелок с вещами и приказали вам спрятать его скорее туда же, где во вторник он спрятал бриллианты. За ним следит полиция, и он не хотел прийти сам, а прислал меня». После чего ты сунешь ей узелок и без оглядки пустишься бежать обратно сюда. Сумеешь ли ты выполнить все это?
— Ну и почему же нет? Все выполню, господин начальник.
Посланные мною агенты через час примерно раздобыли по лавкам десятка два «драгоценностей», в виде серег, колец с цветными, фальшивыми камнями, толстых цепочек нового золота и так далее.
Шмулевич завязал их в свой грязный носовой платок и помчался за Драгомиловскую заставу в сопровождении (на приличном расстоянии) моего дельного и опытного агента Муратова. Я занялся делами и не заметил, как прошло время. Часам к 9 вечера явился сияющий Шмулевич и сообщил:
Поделиться книгой: